Повести монгольских писателей. Том второй

Сормууниршийн Дашдооров — поэт, прозаик, драматург, детский писатель. Родился в Средне-Гобийском аймаке в семье скотовода в 1935 году. Пишет с 1952 года. В 1955 году окончил педагогический институт в Улан-Баторе, в 1969 году — Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького в Москве. Среди изданных писателем книг — поэтические сборники «Радуга над степью» (1961), «Мой народ» (1965), роман «Гобийская высота» (1963), повести «Высокая мама», «Юндэн из красной юрты» (русский перевод — 1973), рассказ «Солдат вернулся» (русский перевод — 1979), множество других произведений в прозе, а также стихов и поэм для детей и юношества: «Новый ученик» (стихи, 1957), «Золотая ласточка» (поэма, 1960), «Сиротинка белый верблюжонок» (поэма-сказка, 1963).

ЮНДЭН ИЗ КРАСНОЙ ЮРТЫ

Вам, верно, приходилось смотреть в темное-претемное, как вода в глубинном колодце, небо, в котором, словно жемчужная россыпь, сияют звезды? Особенно темным небосвод становится перед самым рассветом, и тогда на земле воцаряется самая тишайшая тишина. Если внимательно присмотреться, то можно заметить, как дремлет головка чия на мохнатом, как пух на брюшке у зайца, стебле, как притаился в ковылях ветер, как, забившись под карагану{4}, спит лиса-корсак, усталая после ночной охоты.

В такую предрассветную ночь, когда казалось, что даже от муравьиных шагов хрустят травинки, и произошли эти события.

В безветрии молчали храмовые колокольцы на крыше храма в монастыре Бэл. Стоял тот час, когда, свернувшись в тугой клубок, даже бездомные псы спали как убитые.

Через дверь войлочной юрты, притулившейся у глинобитной стены на окраине монастырского поселка, пробивался слабый свет. Несколько человек вышли из юрты, направились к домику, расположенному к северу от стены. Громко звякнул засов. Главарь бандитов чиркнул спичкой.

— Ну, красная сволочь, выходи! — заорал он.

Его сообщники вошли в дом и потащили пленных к двери, распахнутой в темноту.

Караван с пленными медленно плыл в темноте. Конские копыта постукивали по каменистой почве, изредка позвякивали стремена да украшения на конских луках. Верблюды с шумом втягивали в себя запах горьких трав и громко жевали свою жвачку. Связанного Юндэна везли без седла на последнем верблюде. Ноги пленника были туго стянуты под брюхом животного, руки заломлены за спину и связаны так крепко, что он не мог пошевелить пальцами. Юндэн с трудом поднял опухшие веки и, припав грудью к верблюжьему горбу, покрытому мягкой шерстью, пытался разглядеть своих товарищей, — по-видимому, их постигла та же участь. Увы, слишком темна была ночь. «Может, больше и не придется, — невесело подумал он, — увидеть мир при дневном свете». Он посмотрел на небо. Одинокая звезда сорвалась и покатилась вниз. Вот и закатилась его звездочка! «Ну, ну, не распускаться! — приказал он себе. — Умирать надо с честью!»

Внезапно рядом раздалось конское ржанье. Караульный ударил пленника по ногам. Юндэн снова приник к верблюжьему горбу. «Вот сволочи! Хорошо бы как-нибудь изловчиться и убежать», — подумал он с яростью. Конвоир принялся ощупывать ему руки. Юндэн попытался отпихнуть его связанной ногой, как вдруг, к удивлению своему, почувствовал, что путы на ногах его ослабли, — видно, конвоир перерезал веревки острым ножом.

— А теперь, парень, беги и молись богу, что жив остался, — шепнул он и столкнул Юндэна с верблюда.

Юндэн упал на каменистую землю, крепко ударившись щекой и плечом. Верблюд, едва не споткнувшись о его ногу, зашагал дальше. Выходит, все-таки спас его бывший приятель — Жалбу… «А как же остальные? — тревожно подумал он. — Разве мы не поклялись друг другу и жить, и умереть вместе?»

А началось это так.

Стояла весна 1930 года. Несколько всадников, среди которых был и Юндэн, поднимая красноватую пыль, въехали в сомонный центр. Они отдали поводья старику, обслуживающему уртонную станцию, сняли чересседельные сумки и поспешили в юрту для приезжих. Там всеобщее внимание привлекли солдатская шапка Юндэна с завязанными на макушке ушами, его длинная шинель и солдатские сапоги. Юндэн уже давно не был цириком, но солдатскую форму не бросал.

Уход Юндэна в цирики был связан с особыми обстоятельствами…

В тот год однажды осенним вечером Юндэн возвращался домой через долину реки Жирэлзэх, — ездил в соседние аилы продавать мясо убитой им антилопы. Внезапно он услышал дробный стук копыт, и на восточном холме появился всадник. Юндэн узнал его — это был известный в окрестностях богач Дэнчин по прозвищу Кузнечик.

— Придержи-ка верблюда, сынок! — крикнул он.

— Я уже и так придержал.

— Послушай, а я ведь еду специально с тобой свидеться.

«Интересно, к чему это он клонит?» — подумал Юндэн.

Дэнчин, раскурив трубку, выпустил изо рта струйку табачного дыма и вкрадчиво спросил:

— Сынок, не пойдешь ли ты вместо моего сына в армию?

Видно, пришла очередь служить среднему сыну Дэнчина, Дэвэху.

— Я же тебя жалею, — продолжал богач. — Когда сыну пришел вызов, я сразу о тебе вспомнил — хорошо бы тебя вместо него пристроить. Я и раньше думал о тебе, помочь хотел. Сейчас в армии, говорят, хорошо стало, и армия у нас стала сильная, она гаминов прогнала. А ты ведь и сам от гаминов пострадал. Самый резон тебе в цирики идти. Может, опять с ними воевать придется.

Юндэн взглянул на вороного коня, на позвякивающую серебряную уздечку, представил себя на миг верхом на таком красавце, да еще в фуражке с красной звездочкой. И сердце у него зашлось от радости. Он даже кнутом прищелкнул.

— Выходит, согласен, сынок? — обрадовался Дэнчин. — В хошунном управлении возражать не станут, не все ли им равно, кто пойдет служить.

— Ладно, — сказал Юндэн.

— Вот и хорошо, выходит, и я тебе пригодился, сынок. Ты завтра же отправляйся в хошунное управление, — сказал Дэнчин и, довольный, ускакал прочь. Только пыль по степи заклубилась.

«Уж лучше в армии служить, — размышлял Юндэн, — чем в поисках работы и куска хлеба вечно шататься по аилам да пасти чужие табуны». И действительно, служилось Юндэну неплохо. Оттого и не хотелось покидать военной казармы. Живи себе на всем готовом и учись — благо учиться интересно. Будь его воля, он на всю жизнь остался бы военным. Товарищи, вместе с ним отслужившие срок, радовались возвращению домой, встрече с родными, а Юндэну было грустно. Ему казалось, что здесь прошла лучшая часть его жизни. Но остаться на сверхсрочную службу ему не довелось — как раз вышел указ о сокращении вооруженных сил.

Без особой охоты возвращался Юндэн в родные края и поэтому здесь, в уртонной юрте, чувствовал себя не очень уютно. В юрту вошло еще несколько вновь прибывших. Они тоже не узнали Юндэна. Поздоровались с ним, как с чужим. Вот если бы живы были его родители… Слезы подступили к глазам, но не годится мужчине показывать перед другими свою слабость, и Юндэн торопливо вышел из юрты.

Успокоившись, он огляделся. Дымники юрт в поселке были подняты. Ветер гнал по земле перекати-поле, снег. У коновязи лошади сбились в кучу. «Такая уж весна в Гоби, — подумал Юндэн, — ветреная и пыльная».

Прячась за лошадьми от ветра, на седельных подушках, положенных на землю, сидели двое. Один из них, с ножом и ажурными подвесками для огнива за поясом, показался Юндэну знакомым. Юндэн подошел поближе, держась двумя руками за ушанку, чтобы не унесло ветром. Вот это да! Перед ним был самый близкий ему человек — Буч-гуай.

Они обнялись и расцеловались.

— Поехали к нам, сынок, — сказал Буч-гуай. — Не на чем, говоришь? Не беда! В одном седле поедем. А потом что-нибудь придумаем.

Сердце Юндэна преисполнилось глубокой радости, он с благодарностью принял приглашение.

Вскоре они были уже в пути, под вечер на место прибыли. По дороге старик не закрывал рта. Из его рассказа Юндэн узнал, что старого хошунного управления больше нет, что местность их подчиняется новой власти — сомону. И еще узнал, что из конфискованного имущества нойонов и богачей Бучу выделили немного скота. По всему было заметно, что старик радуется новой жизни. Едва они успели приехать, как Буч-гуай, указав кнутом на овец и двух верблюдов с верблюжатами, с гордостью сказал:

— Все это появилось у меня благодаря нашему народному правительству.

Вечером, сидя в хорошо знакомой юрте, Юндэн вспоминал о том, как он впервые переступил порог этого жилища.

Случилось это несколько лет назад, когда он был пятнадцатилетним подростком. Вместе с Жалбу, своим товарищем, они бежали тогда из монастыря. Днем прятались, а ночью продолжали путь. Проголодавшись, они выбирали юрту победнее — там кормили охотнее — и стучались в дверь: «Мы — шабинары богдо-гэгэна, — говорили они, — идем с берегов Толы в монастырь Барун-дзу», — и получали еду и питье. Тогда они были вполне довольны своей жизнью.

В долгом пути один из двух путников непременно верховодит. У них главным был Жалбу. Они неплохо ладили между собой, хотя временами Жалбу говорил такое, что Юндэну никогда бы не пришло в голову.

— Послушай, — спрашивал он, — если бы мы нашли сейчас на дороге десять лан{5} золота, что бы ты сделал? — Или: — Если бы при перекочевке какой-либо аил потерял серебряные пиалы да золотой чайничек для жертвоприношений, как бы ты поступил с этими вещами?

Одним словом, он слишком часто мечтал о том, чтобы найти на дороге какую-нибудь поживу.

— Послушай, — не унимался Жалбу, — вон за тем холмом наверняка кто-то потерял кошелек с золотыми монетами. Пойдем скорее туда, — и ускорял шаг. Ничего не обнаружив, хотя иногда им приходилось выворачивать большие камни и копать глубокие ямы, он сердился и уверял, что вот там, под той горой, уж наверняка они обнаружат клад.

И все-таки друзья не унывали. Иногда мешок с едой пустел слишком быстро, и ноги путников наливались свинцовой тяжестью. Идти становилось все труднее еще и потому, что совсем развалилась их обувь. На покинутых стойбищах они подбирали обрывки волосяных веревок и прикручивали подметки. А часто вообще брали гутулы под мышку и шагали босиком. Жалбу печалило лишь то, что он ничего не находил.

Однажды им пришлось идти довольно долго до очередного жилья. Скудные запасы воды и пищи давно кончились, друзья шли через силу и уже стали думать о неизбежной голодной смерти, когда до них донесся запах пресной воды, и у подножия горы они увидели аил. Однако до него предстоял еще немалый путь. И тут дружбе их настал конец.

Они присели отдохнуть, и, когда Юндэн под влиянием голода и в предвкушении обеда стал вспоминать о том, что им доводилось есть на праздники дома или в монастыре, Жалбу вдруг сморщился, облизнул языком пересохшие губы, посмотрел на Юндэна сердито и сказал:

— Только очень скверный человек вспоминает о выпитом и съеденном.

Юндэну не хотелось быть скверным.

— Если я плохой, зачем ты взял меня в спутники?

— Я и не думал брать, ты сам навязался.

— Ах, так!

— Да, да, навязался. Тебе и во сне не снилось набраться храбрости для побега!

Слово за слово, и они подрались. А во время потасовки неожиданно увидели на дороге то, о чем так мечтал Жалбу, — сокровище! Правда, то была не серебряная пиала и не золотой чайничек, а всего лишь жемчужная завязка для кос.

— Вот! Что я тебе говорил? — радостно завопил Жалбу и сгреб рукой завязку вместе с песком и камешками. Истлевшая нитка лопнула, и жемчужины покатились по земле. Жалбу бросился их подбирать. Юндэн смотрел на него в каком-то странном оцепенении.

Подобрав жемчуг и спрятав его за пазуху, Жалбу внезапно пустился наутек. Откуда только взялась такая прыть у усталого человека, да еще истощенного голодом и жаждой?! Так и разошлись пути Юндэна и Жалбу. Сперва еще Юндэн верил, что Жалбу опомнится и вернется, но не тут-то было! Подобрав полы дэла, Жалбу убегал все дальше. Долго ждал Юндэн, что приятель его одумается и вернется, что они помирятся и все пойдет у них по-старому.

Только на заре, вконец обессилевший, едва передвигая ноги, Юндэн добрался до аила. Открыв дверь ближайшей юрты, услышал, как кто-то сказал: «А вот и к нам гость пришел, входи же, входи, паренек», — и упал без сознания.

Первое, что он почувствовал, когда пришел в себя, был запах арца. Юндэн открыл глаза. Пожилая женщина ласково гладила его по голове и вливала в рот какую-то жидкость. Вскоре послышались чьи-то шаги. Уж не Жалбу ли разыскал его? Юндэн даже зажмурился, а когда снова открыл глаза, то увидел пожилого мужчину, с удивлением рассматривавшего его.

— Послушай-ка, жена, — сказал он, — что же ты делаешь? Разве можно истощенному человеку давать холодное питье? — И он взял из рук женщины кувшин с разбавленным молоком.

Юндэн чуть не заплакал. Будь у него силы, он вырвал бы кувшин.

— Надо дать ему чего-нибудь кисленького, и немного. Интересно, куда идет этот хуврак? Он ведь совсем еще ребенок.

Хозяйка послушалась мужа и принесла Юндэну пиалу простокваши.

— Видно, парнишка еще и на солнце перегрелся, — заключил мужчина. — Значит, ему не повредит глоточек китайской водки.

— Не лучше ли дать ему отвар из козьей шерсти? — возразила жена. — Помнишь, в год дракона{6} какая стояла засуха? Я тоже тогда перегрелась на солнце, и охотник Омбо посоветовал напоить меня таким снадобьем.

— Ты много болтаешь, жена, лучше помоги мне удобнее уложить беднягу.

Мужчина наклонился над Юндэном, и тут у Юндэна опять зарябило в глазах: он вновь потерял сознание.

Долго лежал Юндэн в чужой юрте, а когда стал поправляться, узнал, что в соседнем аиле тоже появлялся подросток в одежде хуврака, — возможно, Жалбу, — но очень быстро ушел, видимо опасаясь расспросов.

Постепенно Юндэн начал выздоравливать. Он подолгу рассматривал убранство юрты. Оно было неприхотливым. У одной стены стояли деревянные сундуки. Они потускнели от времени, были изъедены дымом, покрылись копотью. Зато ружья и шомпол, висевшие над кроватью, были начищены до блеска. Юндэн сразу обратил внимание на то, что все охотничье снаряжение содержалось здесь в куда более образцовом порядке, нежели бурханы. Юндэн, привыкший в монастыре ежедневно чистить до блеска бурханов и посуду для жертвоприношений, однажды не вытерпел, все перечистил и расставил в должном порядке. Хозяйка, ее звали Нансал, покачала головой:

— Спасибо тебе, сынок, а то ведь мы этим только перед праздником Цаган-сар{7} занимаемся. В другое время у нас руки не доходят. Бывает, только подумаю поставить бурханам чайку или сливочек, да тут же и позабуду.

Никогда прежде Юндэну не приходилось встречать семью, столь равнодушную к религии. Старый Буч, заметив необычный порядок, рассказал о том, как однажды при перекочевке они попали впросак:

— Явился к нам лама, чтобы совершить обряд прибытия на новое место, и спрашивает: а где же ваши бурханы? Надо им жертвы принести. Хватились, нет бурханов! Жена тоже не знает, где они. Спрашиваю дочку, она говорит, — может, на старом месте забыли. Потом поискала и нашла: оказывается, они в старом гутуле. Неловко мне тогда перед ламой было.

В этой семье богов не очень-то чтили. А вот суеверны были до крайности. Стоило пролиться капле молока, как подносили ко лбу пальцы. Бросить камешек в овцу или корову и тем более размахивать шестом над головой лошади считалось дурной приметой.

Постепенно Юндэн стал своим человеком в этой семье. От жены Буча он узнал, что когда-то ее муж служил караульным, что он очень любил животных и не мог руку поднять на зверя.

Не прочь был старик и посудачить, — но не о соседях или близких, — разговорчивость на него обычно нападала после нескольких чашек крепкого чая, как на иных после водки. Буча интересовало буквально все, и сам он рассказывал много любопытного. Старик утверждал, например, что оттуда, где кончались синие горы и начиналась пустыня, никто не возвращался назад — ни животное, ни человек. Там якобы водились страшные насекомые, безобразные белые пауки. Они, мол, очень искусно подражают плачу заблудившейся верблюдицы. А когда человек устремляется на помощь животному, они подстерегают его, выпускают яд, и человек немедленно погибает. Еще рассказывал старик, что в пустыне той обитает сказочный алмас — снежный человек.

Однако все эти истории скоро наскучили Юндэну. Его больше интересовало, где сейчас дочь стариков, о которой он был много наслышан. Старая Нансал то и дело вспоминала ее: начнет, бывало, разжигать огонь в очаге или забеливать чай молоком и тут же вспомнит дочку:

— Где-то сейчас наша маленькая? — Или: — Мы со стариком свой век уж доживаем, а вот каково ей, бедняжке…

Из рассказов стариков Юндэн знал, что их дочь сызмальства батрачила в богатом аиле, знал он и то, что на осенних праздниках девушка участвовала в состязаниях конников. Юндэн представлял себе эту девушку очень румяной, — ведь недаром ее звали Шур, что означает «коралл», — и очень красивой. Иногда он думал, что в детстве она, наверное, была плаксой и нередко ходила с красной от слез мордашкой.

Юндэн помогал старику пасти коней. Не раз, увидев вдали чужую отару, он задавал себе вопрос: не Шур ли пасет ее?

Но вот однажды в дождливый день все они сидели в юрте. Пахло сыростью и влажным войлоком. Кожаная дверь юрты была распахнута, и в юрту, прячась от дождя, набилось много ягнят. Внезапно в дверях появилась очень худая — кости да кожа — смуглая девушка. Старики вскочили.

— Доченька наша!

Девушка молча кинулась на грудь матери и беззвучно заплакала. Буч и Нансал гладили ее по голове: «Соскучилась, бедненькая».

Но, приглядевшись, ахнули — дэл на девушке был разорван от подмышки до самого низа. На теле алели рубцы от ударов.

Оказывается, хозяйка, придравшись к какому-то пустяку, жестоко избила девушку кнутом. Шур насилу вырвалась и убежала домой.

С того памятного дня прошло десять лет.

Песчаные вихри всегда возникают перед дождем, говорят в народе. И впрямь, вскоре хлынул ливень. В такую непогодицу было особенно приятно снова, спустя десять лет, очутиться в теплой и уютной юрте Буч-гуая. Старик одарил Юндэна по-отцовски — конем. А Нансал со словами: «Носи, коли не брезгуешь», — преподнесла ему теплый дэл на подкладке из верблюжьей шерсти. Приветливо встретила Юндэна и их дочь.

Старый Буч засыпал Юндэна вопросами. Он хотел знать все: какова дальность стрельбы современной винтовки, остры ли сабли и многое другое. На вопрос, зачем ему все это нужно, Буч ответил:

— Пригодится! В наших краях волков — тьма-тьмущая! Вот если бы по ним открыть орудийную стрельбу! Тогда бы от них и духу не осталось.

Когда все улеглись спать, старик вдруг поднял голову:

— Юндэн, а Юндэн! Ты не спишь? Хочу еще тебя спросить. Тут на днях к нам агитатор приезжал, рассказывал: земля круглая, как шар. Верно?

— Вот еще! — раздался сердитый шепот Шур. — Земля плоская, с круглой мы все давно бы попадали.

Юндэн улыбнулся в темноте: ведь еще совсем недавно он думал точно так же. Старик не унимался.

— У богачей нынче, — сказал он, — скот и имущество конфисковали, они притихли. Коммуны создаются. Народное правительство уравняло в правах имущих и бедняков. Славные нынче времена настали, Юндэн, скажу я тебе.

На другой день Юндэну надо было ехать в сомонный центр. Буч-гуай сказал ему:

— Сомонный дарга теперь — бывший бедняк Ширнин. Недавно он ездил на заседание Великого Народного Хурала. Грамотный стал и толковый, ты к нему присмотрись получше.

В сомонном центре Юндэн быстро отыскал юрту сомонного управления — над ее дверями развевался успевший выгореть на солнце красный флажок. Сам Ширнин, сухощавый, загорелый, с пытливым взглядом темно-карих умных глаз, сидел на корточках напротив входа и стряхивал со столика крошки. Кроме него, в юрте находились еще двое, оба незнакомые Юндэну. Юндэн поздоровался и предъявил Ширнину документ о демобилизации из армии. Дарга Ширнин внимательно прочитал его и с улыбкой посмотрел на Юндэна.

— Приятно было узнать, что наш земляк с честью нес военную службу, овладел грамотой и военными науками. Что ж, у нас ты, парень, без дела не останешься. Член Революционного союза молодежи, демобилизованный цирик — верная опора нашему правлению. Правильно я говорю?

Юндэн просиял. Слова человека, пользовавшегося в округе большим уважением, — его часто называли ученым или законником за образованность, — были для бывшего солдата как благодарность перед строем. Юндэн улыбнулся.

— Я готов выполнить любое задание народной власти. А теперь скажите, пожалуйста, где мне стать на учет ревсомольской организации?

— Как выйдешь отсюда, первая юрта слева.

Юндэн тотчас отправился туда. Здесь, к своему большому удивлению, он увидел того самого Дэвэху, вместо которого служил в армии. Опершись рукой о стол, а другой отчаянно жестикулируя, он делал какой-то доклад. На Дэвэху была кожанка, перетянутая ремнем, на боку висела большая квадратная планшетка.

Юндэн поздоровался с Дэвэху, но тот, увлеченный собственным красноречием, даже не обратил на него внимания.

— Товарищи! Поскольку мы начали в огне красной революции строить на земном шаре коммунизм, — ораторствовал он, — то и потреблять материальные блага каждый из нас должен по потребности. Например, в день по овце. Ясно?

Речь Дэвэху показалась Юндэну очень странной. Через некоторое время Юндэн снова поздоровался с Дэвэху. Узнав наконец Юндэна, тот изумленно округлил глаза.

— Горячий революционный привет демобилизованному красному бойцу, прибывшему из армии! — громко воскликнул он.

Юндэн смутился.

— Товарищи, этот парень только что прибыл из нашей революционной армии! — снова громко объявил тот.

Пока Юндэн доставал свой ревсомольский билет, в юрту вошел еще один юноша. Дэвэху сердито нахмурился:

— А ну, выйди! Сперва разрешение спроси, а потом уж заходи. Неужто порядка не знаешь?

Парень выскочил как ошпаренный. Постучал и, только получив разрешение, робко вошел в юрту.

— В чем дело? — строго спросил его Дэвэху.

Тот долго мялся, а потом, когда Дэвэху на него прикрикнул, сказал:

— Дарга, я темный человек. Не могу с коммунарами ужиться. Отпустите меня, пойду куда глаза глядят. Не могу я спокойно смотреть, как моих несчастных овец псам да коршунам скармливают…

— Виданное ли дело! — прервал его Дэвэху, — отступаться от дела коммунизма и социализма! Таких людей, как ты, мы будем считать злейшими классовыми врагами. Убирайся вон!

Эти слова Дэвэху произнес поставив ногу на маленький столик.

Юндэн протянул Дэвэху билет. Тот схватил его и снова оповестил сидевших в юрте пронзительно высоким голосом о том, что действительно бедный арат Юндэн демобилизован из рядов Народной армии.

«Где только этот Дэвэху успел нахватать столько новых слов?» — подумал Юндэн.

— Призываю вас активно участвовать в революционной работе! — сказал Дэвэху Юндэну, возвращая ему ревсомольский билет. — Сейчас поедете в коммуну. Ваше задание: выявить, кто из негодяев укрыл от конфискации скот.

— Что, что? — изумился Юндэн.

— Классовый враг не дремлет, он укрывает скот и имущество от конфискации. Таких людей надо выявлять и наказывать.

«Как же приступить к такому сложному поручению? — думал Юндэн, выходя из юрты. — Как это Дэвэху сподобился стать секретарем ревсомольской ячейки?»

Вернувшись в юрту Буча, Юндэн посетовал:

— Пока я служил в армии, люди здесь очень выросли, а я отстал.

— Ты не должен так думать, сынок, — возразил старик. — Нельзя умалять значение солдатской службы. И не считай, что ты отстал от жизни. Приглядись внимательнее к этому Дэвэху.

Слова эти несколько успокоили Юндэна, и все-таки, когда председатель сомонного управления через несколько дней пригласил Юндэна к себе, бывший воин несколько растерялся. Встретил его дарга приветливо.

— Нашлось и для тебя дело, паренек. Ты назначен заведующим красной юртой. Ты — грамотный, в армии служил, свет повидал. Недавно я ездил на заседание Великого Народного Хурала в столицу. Мы хотим, чтобы все, о чем там говорилось, дошло до каждого нашего арата. Надо рассказать аратам о решении партии и правительства. Словом, будешь у нас агитатором и пропагандистом.

Юндэн сразу вспомнил, как в армии они не раз аплодировали исполнителям резких сатирических песен и пьес, с которыми выступала перед ними молодежь близлежащих аймаков. Их серая палатка с красным флажком над дверью, красная юрта, бывало, того и гляди, рухнет от сотрясавшего ее хохота зрителей.

Вспомнил об этом Юндэн и обрадовался. Значит, он теперь будет ведать такой же красной юртой. Вот уж никак не думал он, следя за игрой самодеятельных артистов, что и ему самому когда-нибудь придется взяться за такое же дело.

Юндэн принялся за работу с большим энтузиазмом. Получив в свое распоряжение новенькую пятистенную юрту — из имущества, конфискованного сомонным управлением у феодалов, — он украсил ее стены различными рисунками и плакатами, так, как он видел в других красных юртах, над дверью прибил красный флажок. Обязанностей у Юндэна была уйма: учить аратов грамоте, организовать художественную самодеятельность, создать хор, познакомить аратов с решениями партии и правительства и еще пропагандировать необходимость заготовки на зиму кормов для скота и строительства теплых хашанов.

Подготовив передвижную выставку и отрепетировав несколько песен на хучире, — им он научился в армии от одного товарища, — Юндэн отправился в коммуны. Подъезжая к одной из них, он однажды увидел несколько десятков серых и черных юрт, колодец и пасущийся неподалеку скот. Все как обычно, если бы не стаи коршунов — множество птиц кружило над землей. Оказалось, что, создав коммуну, араты, по чьему-то наущению, решили, что в их коллективном хозяйстве социализм уже построен и можно благоденствовать. Работать не надо, нужно только есть. А посему они ежедневно забивали большое количество скота. При этом в пищу они употребляли самую лучшую часть мяса, все остальное выбрасывали. Со всей округи сюда сбегались собаки и слетались коршуны.

Юндэн хотел побеседовать с людьми, но к кому бы он ни обратился, приглашая в красную юрту, все в один голос отказывались: нечего нас агитировать, мы уже построили социализм.

Однако Юндэн не сдавался. Хорошо, в таком случае он устроит для них маленький концерт. Петь и играть он будет сам. Неужто никто не захочет его послушать? И он действительно споет для них и сыграет, а потом попытается объяснить, что сейчас самое главное — это запасти сена на зиму.

Так и получилось. Он собрал людей. Не беда, что поначалу одни откровенно позевывали, а другие швыряли друг в друга камешками. Юндэну в конце концов удалось завладеть вниманием аратов, и они согласились с тем, о чем он им рассказывал.

Однажды в юрту Юндэна приехал Дэвэху. С ним было еще трое. Юндэн обрадовался. Ведь Дэвэху был одним из руководителей сомона. И, конечно, Юндэну хотелось посоветоваться с человеком, который, как и он, занимался воспитательной работой. Кроме того, с его братом Жалбу Юндэн когда-то дружил. Однако надежды Юндэна быстро померкли.

— Ишь ты, юрта-то до сих пор как новехонькая! — сказал Дэвэху, осмотрев юрту. — Выходит, гореть тебе, Юндэн, в огне очистительной революции.

— Что? — удивленно воскликнул Юндэн.

— Именно так! — подтвердил Дэвэху. — Если ты сын бедных родителей, то почему жалеешь юрту, отнятую у классового врага? И не только в ней дело! Отвечай, почему ты сокрушаешься об имуществе, которое принадлежало негодяям?

— Я вас что-то не понимаю! — заволновался Юндэн, стараясь вспомнить, где и когда он допустил какую-нибудь ошибку.

— Он еще спрашивает! — вскочил на ноги Дэвэху. Внезапная догадка осенила Юндэна. Недавно он сочинил одну песенку на мотив старинной песни.

— Объясните же, Дэвэху, в чем дело? — решительно потребовал он. — Может, вы имеете в виду сатирические куплеты?

— Именно их!

— Я их сейчас повторю, и вы убедитесь сами:

— Вы слышали? — обратился Дэвэху к своим спутникам и погрозил Юндэну пальцем. — Он жалеет, что араты едят конфискованный скот! Для чего же тогда мы совершили революцию, если арату нельзя поесть мяса вдоволь. Нет, человек, осуждающий это, не может оставаться по ту же сторону баррикад, где сражается доблестный ревсомол. А ну-ка, Юндэн, выкладывай сюда свой ревсомольский билет, и дело с концом!

Юндэн на мгновение оторопел.

— А разве я не прав? Партия и государство, — придя в себя, взволнованно сказал он, — призывают поднимать животноводство, а не забивать весь скот, и тем более племенной! Да еще в массовом порядке.

— Помолчи-ка, Юндэн! На конфискованный скот это положение не распространяется. Ладно, сейчас я не хочу с тобой связываться, но к ответственности, и самой строгой, мы тебя привлечем в ближайшее время.

Дэвэху уехал разъяренный, а Юндэн долго сидел в дверях красной юрты, прижимая к груди свой ревсомольский билет.

В жизни Юндэна и прежде случались трудные дни. Когда ему было шестнадцать лет, — в год белой свиньи, — в стране хозяйничали гамины. Семья Буча тогда кочевала на восточном плато Замын Хара. Здесь они прятали от гаминов свой скот. В то время стоило появиться в окрестностях двум-трем гаминам, как все араты откочевывали подальше и угоняли скот. Юндэн в ту пору был очень привязан к одному скакуну из табуна старика. Какой это был конь! Крепкая, мускулистая грудь, развевающаяся по ветру густая грива! А как вороной ходил под седлом! И рысью, и крупным галопом, и мелким! Юндэн не сводил глаз с этого коня.

Буч-гуай рассказывал как-то раз Юндэну старинную легенду о Кукушке-Намжиле, которому алтайская волшебница-русалка подарила необыкновенного скакуна; всадник садился — и у скакуна вырастали крылья. Вот бы и Юндэну такого коня!

Однажды Юндэн через отверстие в стене юрты наблюдал за своим любимцем. До дурноты пахло простоквашей и кислыми кожами. Нансал-авгай послала Шур за аргалом. Девушка, раскрасневшаяся от огня в очаге, с несчастным видом — не могла же она ослушаться мать! — взяла корзину и вышла из юрты.

— А привычки у нашего паренька меняются, — сказал старик, — взрослеет он. Вот теперь уже и с коня глаз не сводит. Говорят, так бывает с человеком перед дальней дорогой.

Юндэн вздохнул. Прошел уже год, как он впервые переступил порог этой юрты. Он очень привык к своей новой семье. И все-таки его тянуло домой. Повидать родителей — эта мысль владела им с той поры, как он обзавелся собственным конем, — он приобрел его у одного охотника, отдав взамен винтовку и полсотни патронов, отнятых у гамина.

— Сынок, — продолжал старик, — сдается мне, что тебе очень хочется домой, но ты боишься сказать нам об этом, огорчить нас не хочешь. Не стесняйся. Поезжай себе, только нас не забывай.

— Возвращайся скорее, — поддержала Нансал мужа.

Словно тяжесть свалилась с плеч Юндэна. Радостное чувство овладело юношей. Он тут же стал собираться в дорогу.

Как полагается по обычаю, Нансал-авгай покропила ему вслед молоком{8}, а старик преподнес хадак.

Родное кочевье показалось на пятый день пути. Юндэн готов был прижать к сердцу каждую травинку. С каким наслаждением вдыхал он такой знакомый запах дыма и арца, принесенный теплым ветром! Юндэн спешился. За дорогу конь его устал, но смотрел по-прежнему ласково. Юндэн нежно погладил лошадь по лбу.

«Вот я и дома! — подумал он. — То-то сейчас обрадуются отец с матерью. Соседи прибегут, начнут расспрашивать, откуда, мол, взялся. Конечно, отец и мать обижаются, что я год не давал знать о себе, да, думаю, все обойдется. Только в монастырь я больше не вернусь. С этим покончено раз и навсегда».

Юндэн уже словно наяву видел мать, как она, стараясь не пролить ни капли, наливает в чашку сливки, а отец гонит верблюжат. И вдруг на ум ему пришел Жалбу. Куда он все-таки исчез? Юндэн с нежностью подумал о семье Буча, приютившей его в трудный час.

Едва отъехав от аила, Юндэн встретил возвращавшуюся с аргалом Шур. Она поставила корзину на землю и крикнула:

— Юндэн-аха! Вы что, насовсем от нас уезжаете?

Он натянул поводья.

— Да!

— Аха! — заговорила она, едва переведя дух. — Говорят, в пути часто мучает жажда. Я дам вам на дорогу камешек, он хорошо помогает в таких случаях. — С этими словами она достала из-за пазухи и протянула ему на ладони маленький круглый гобийский камешек.

Юндэн бережно принял подарок девушки, сделанный ему от чистого сердца.

— Я всегда сосу такой камень, когда пить захочется, — сказала Шур. — Кажется, что холодная вода сама в рот льется, — объяснила девушка и, смутившись, убежала…

Юндэн прервал воспоминания и вскочил на коня. Вот уже показались первые юрты. «Знакомый вроде аил», — подумал Юндэн. Подъехал ближе. Двое маленьких ребятишек играли в камешки. В юрте он застал только старую хозяйку.

— Неужто это ты, Юндэн? — изумилась она и поцеловала его.

Они немного потолковали, как требует обычай, потом она принялась его угощать. Женщина не умолкала ни на минуту, но вид у нее при этом был какой-то растерянный.

— А где же сейчас наши? — спросил наконец Юндэн. — Здоровы ли отец с матерью?

Прикрыв глаза и подняв кверху узловатый кривой палец, старуха забормотала молитву, изредка разбавляя ее странными фразами: «Бедняги они… пролилась их кровь… проклятые гамины…» Страшная догадка осенила юношу.

— Что, что? — закричал он, задыхаясь от горя.

— Пусть небо дарует им новое рождение, — отчетливо произнесла старуха. Слезы невольно потекли из глаз Юндэна — он понял все.

— Славные были люди твои родители, уж я помолюсь хорошенько за них.

Юндэн молча вышел из юрты. Вскочил в седло и поскакал, дав волю слезам. Кто знал, что случится такая беда? Разбитые в боях подле Красной скалы, гамины, отступая, вырезали целые аилы…

Так Юндэн остался один на белом свете. Шло время. Кто-то рассказал Юндэну, что его бывший приятель Жалбу вернулся в монастырь и что тогда он очень выгодно продал найденную им нитку жемчуга. Позднее они даже встречались, когда Жалбу приезжал погостить к своим, но дружбы уже не водили. Правда, когда Юндэн уходил в армию, Жалбу преподнес ему на дорогу хадак и немного топленого масла.

Когда, объехав округу со своей красной юртой, Юндэн вернулся в аил, его вызвал к себе сомонный дарга. Юндэн встревожился, — вероятно, им недовольны, а может, и Дэвэху поставил вопрос о его пребывании в ревсомоле.

Ширнин-дарга славился своей непреклонностью. Он был суров и немногословен.

— Садись! — Он приветливо кивнул юноше. — Ну, брат, какие новости ты привез из поездки? Как настроение у аратов?

Юндэн вздохнул с облегчением. Он подробно информировал Ширнина о делах, не утаил и стычки с Дэвэху.

Посасывая трубочку, Ширнин слушал внимательно, не перебивая.

— Что ж, — сказал он, когда Юндэн кончил свой рассказ, — при сильном ветре всегда пыль поднимается. Понимаешь?

Юндэн кивнул головой.

— А ты продолжай делать свое дело. С Дэвэху пока трудно сладить, демагогия его многим туманит головы. Но настанет и его час. А теперь слушай меня внимательно, речь пойдет о чрезвычайно важном поручении. Дело вот в чем. Наше правительство приняло решение приобщить к общественно-полезному труду лам. Роль пропаганды, Юндэн, здесь должна быть особенно высока. Надо убеждать лам добровольно покидать монастыри. Срочно приступай к этой работе.

Да, нелегкое задание получил Юндэн. Но отказаться не смел, — надо, значит, надо. Он еще несколько раз приезжал к Ширнину, советовался с ним. Наконец с несколькими другими ревсомольцами он отправился в монастырь Бэл.

Монастырь вызвал у Юндэна воспоминания о времени, проведенном в его стенах. Ему исполнилось тринадцать, когда родители отдали его в монастырь. Случилось это так.

В обязанности Юндэна входило гонять овец на водопой. И вот однажды, когда овцы, как обычно, пили воду из озера, Юндэн играл со сверстниками на берегу. Он так вошел в азарт, что вытащил пращу из-за голенища и стал показывать «фокус» — пускать камешки прямо по рогам быков и коров, спускавшихся к воде. Животные испуганно ревели, а ребята покатывались со смеху. Вдоволь натешившись, Юндэн погнал отару домой, полагая, что весть о его проделках не дойдет до ушей родителей.

Возле юрты Юндэн увидел на привязи коня под седлом и в сбруе. «Ага, значит, у нас гость, — обрадовался он. — Если даже дома и знают что-нибудь, — владельцам рогатого скота его забава не могла прийтись по вкусу, — то при посторонних наказывать все равно не станут». Юндэн оправил на себе дэл и переступил порог юрты. На почетном месте, поджав ноги, сидел лама. Белое одутловатое лицо. Спокойный взгляд острых глаз. Перед гостем на низком столике стоял чай и закуски. Лама был принят с почестями.

— Поклонись гостю… — донесся до Юндэна голос матери. Юндэн подошел к ламе и наклонил голову. На него пахнуло незнакомым запахом нюхательного табака и курительных свеч. Лама взял со столика небольшую сутру{9} и благословил ею подростка.

— Поклонись еще раз, и как следует, — снова сказала мать. — Неловкий он у нас сын, — добавила она извиняющимся тоном.

Лама, взяв со стола немного сушеного творога и изюма, поднес все это мальчику.

— У вас хороший и большой сын, — сказал он.

— Послушный он у нас, — вступил в разговор отец, до той поры молча куривший свою трубку, и было неясно, хотел ли отец его похвалить или, наоборот, осуждал.

Когда лама ненадолго покинул юрту, Юндэн поспешил расспросить о нем мать.

— Это — наш наставник{10}, — сказала мать.

Юндэн задумался. Если мать хотела его припугнуть, она вспоминала про какую-то горную ведьму, а если хотела похвалить — говорила, что и лама будет доволен. Ни Юндэн, ни другие дети не знали, где обитает горная ведьма, но зато каждый хорошо знал, что лама живет в монастыре. Однако зачем же пожаловал к ним лама? Да и вел он себя как-то странно. Когда пригнали отару, с любопытством наблюдал, как отделяют дойных овец и коз. Юндэн заметил также, с каким любопытством разглядывал лама украшенную серебром уздечку на лошади, стоящей у соседней коновязи. И даже зачем-то сунул нос в корзину, где мать держала аргал.

— Ламу интересует, сколько у нас добра, — сердито буркнул отец, когда Юндэн приступил к нему с расспросами. А наутро, когда Юндэн пригнал с пастбища буланую лошадь гостя, отец, принявшись седлать ее, сказал:

— Мы с твоей матерью, Юндэн, решили отдать тебя в ученики нашему ламе. Выучишься грамоте, сынок, и станешь уважаемым человеком.

Когда Юндэн с отцом вошли в юрту, лама зажег курительные свечи и стал окуривать зерна пшеницы, нашептывая молитву. Отец достал хадак из стоявшего в изголовье кровати шкафчика и велел Юндэну поднести его гостю, и непременно с низким поклоном.

— Будешь прилежным, я сделаю из тебя хорошего ламу, — сказал гость, принимая подношение. Юндэн слушал его, а в сердце закрадывалась тревога. Казалось, все было по-прежнему: доносилось издалека конское ржанье, лаяли собаки, гремели ведрами хозяйки. С виду лама казался человеком тихим и как будто бы доброжелательным. О том, что звали его Осор, Юндэн узнал уже после его отъезда. Прощаясь с ламой, отец низко кланялся, и его перевязанная кожаным шнурком косичка{11} подрагивала на спине.

— Наш наставник, — сказал он сыну, — не только ученый лама, но и мастер на все руки. Хорошо, если и ты научишься у него какому-нибудь ремеслу.

Через три дня мать повезла Юндэна в монастырь, прихватив с собой мешок сушеного творога, коровье масло, молочные пенки, кувшин молока, две корзины лучшего серого аргала.

— Ну, сынок, учись хорошенько, не забывай отцовских наставлений, — сказал отец и, когда они уже тронулись в путь, крикнул, что навестит Юндэна в первый месяц зимы.

Дорога была весьма утомительной, поэтому, едва завидев монастырь, — он показался Юндэну беспорядочным нагромождением каких-то ящиков, — мальчик принялся энергично подхлестывать верблюда, а мать, которая беззаботно подсвистывала ветерку, выпрямилась в седле и умолкла.

Первым, кого увидел Юндэн в монастырском поселке, был мальчишка его возраста. Босой, в маленькой шапочке и дамском дэле, он, видимо, куда-то спешил. За спиной у него болтался какой-то латунный сосуд с деревянной ручкой.

«Интересно, как его зовут? — подумал Юндэн. — Ну да ладно, мы с ним еще померяемся силой». Он снисходительно, с улыбкой, поглядел на мальчишку, а тот, словно разгадав мысли Юндэна, показал ему язык.

Мать с сыном подъехали к храму. На крыше его красовался золоченый ганжир. Кровля храма была украшена орнаментами и изображениями животных. Жилые дома, окружавшие храм, были маленькие, хашаны — глинобитные, улочки — кривые и узкие. «Вот где хорошо играть в прятки», — подумал Юндэн, с любопытством поглядывая по сторонам. Тут не только ребенок, но и взрослый легко может спрятаться. Улицы монастырского поселка заросли крапивой, оставались только узенькие тропинки. В тени строений спали собаки. Их было очень много. У входа в храм сидели и прохаживались ламы в желтых и красных одеждах, среди них был и Осор, посетивший аил Юндэна.

Заметив приезжих, он подошел к ним и пригласил к себе домой. Юрта у него была битком набита бурханами, так что и повернуться было негде, а рядом с очагом были разложены сыромятные шкуры. Остро пахло свежевыдеданной кожей и прокуренным мехом. Юндэн, сославшись на то, что ему надо присмотреть за верблюдом, выскользнул из юрты. Монастырь сверкал на солнце и был похож на волшебный город из сказки. Но остаться здесь без матери он не хотел. Пусть бы она задержалась хоть на денек. И Юндэн немедленно обратился к небу с такой просьбой. Однако небо не вняло его мольбам — мать, помолившись в храме и получив благословение настоятеля, вечером собралась в обратный путь, а Юндэн не осмелился ее удерживать. Он долго провожал мать взглядом, и когда их большой светло-коричневый верблюд превратился в едва различимую точку, он впервые в жизни испытал горькую тоску одиночества и принялся безутешно плакать.

Так Юндэн стал учеником ламы Осора. Кончилось его привольное житье, теперь большую часть времени ему приходилось проводить в молитвах.

Прошел целый год, и все-таки стоило Юндэну оказаться в открытой степи, как смятение овладевало сердцем послушника; отары овец, конское ржанье, запах аргала — все это живо напоминало ему родной дом. Он глушил в себе тоску зубрежкой молитв, покорно следуя своей судьбе. Наконец Юндэн вызубрил молитвенник, и его допустили участвовать в богослужениях. Наставник хвалил Юндэна, сулил ему большое будущее, если он и впредь будет проявлять усердие. Иногда Юндэн видел себя во сне в дамском облачении, с четками в руках. Однако до чтения серьезных сутр наставник его не допускал. «Молод еще, кровь жидковата». Изредка Юндэн расспрашивал хувраков о сути религиозных догм, но они толком ничего ответить не могли. За год Юндэн подружился с многими послушниками — своими сверстниками. Ближе всех он сошелся с шаби настоятеля Галсанцэрэна по имени Жалбу. Этого отрока также хвалили за прилежание. К весне Жалбу и Юндэн стали друзьями. Собирая аргал, они со своими ивовыми корзинами забредали далеко от монастырского поселка.

— Послушай, Юндэн, похоже, наше учение к концу подошло, — сказал как-то Жалбу. — Вместо ученья наши наставники теперь будут заставлять нас заготовлять топливо и выполнять всякую черную работу.

Юндэн, искренне веривший, что Жалбу очень скоро станет ученым ламой, даже оторопел.

— Мой наставник считает, — ответил он, — что я слишком молод, чтобы браться за серьезные книги. Поэтому я сперва должен научиться чинить ему гутулы, нашивать на чепраки орнаменты.

— Знаешь, что я придумал, Юндэн? Давай подадимся в Западный монастырь. Говорят, это божественное место и к хувракам там совсем по-иному относятся. Пойдем туда? Как ты, согласен?

— Пойдем! Родители наши только обрадуются, когда узнают, что мы наконец стали учеными ламами.

«Конечно, хорошо бы порадовать родителей», — подумал Юндэн.

— Я согласен, — решительно сказал он.

Друзья по очереди порезали себе большой палец и из ранки друг у друга высосали несколько капель крови. Теперь они стали побратимами, которых связывала общая тайна.

Несколько дней они запасали еду на дорогу, в укромном уголке хашана обсуждали маршрут. На людях они частенько переглядывались, показывая друг другу большой палец.

Однажды между друзьями зашел разговор о девушке, приехавшей в монастырь с матерью на богомолье.

— Посмотри, какая хорошенькая! — сказал Жалбу.

— Как можно… — промямлил Юндэн, до смерти стеснявшийся таких разговоров.

— Посмотри, какие у нее алые щечки, — не унимался Жалбу, — а над верхней губой симпатичная родинка! Говорят, у кого такая родинка, тот счастливый!

Юндэн убежал. Вечером лама сделал ему внушение.

— Сынок, веди себя пристойно. Не допускай дурных мыслей. Разговоров о женщинах не веди.

Юндэн растерялся — откуда лама узнал о его разговоре с Жалбу? Ему и в голову не пришло, что его приятель успел обо всем рассказать своему наставнику, а тот все передал ламе Осору. Если наставник Осор такой проницательный, подумал Юндэн, может, он уже знает и об их затее с побегом? Но лама ничего об этом не говорил, и Юндэн успокоился.

Побег был назначен на пятнадцатый день первого летнего месяца. Вечером друзья встретились у колодца. Здесь они наполнили водой фляги и отправились в путь…

И вот теперь через несколько лет после революции, подъезжая к монастырю Бэл, Юндэн испытывал двоякое чувство — радости и тревоги. У знакомого старого колодца он разбил свою красную юрту. Гордо реет на ветру алый флажок — символ новой жизни. В юрту то и дело заглядывают любопытные ребятишки, но Юндэн заметил, что банди, пришедшие по воду, шарахаются от нее, как от чумы. Однако по тому, как долго они возились у колодца, украдкой поглядывая на красную юрту, было ясно, что и их разбирает любопытство.

Для успешного выполнения порученного ему дела Юндэн решил заручиться расположением своего бывшего наставника ламы Осора. Юндэн застал ламу за работой: тот расшивал седельную подушку бусинками из дымчатого хрусталя. Как полагается, Юндэн с поклоном преподнес бывшему наставнику хадак. Лама засуетился, подбросил в огонь аргал, вскипятил чай и приготовил угощение. Как и несколько лет назад, в юрте пахло кожами, мехом, курительными свечами.

— И многому тебя научили в армии, Юндэн? — поинтересовался лама.

— Первым делом, конечно, винтовку в руках держать, ну и прочим военным наукам.

— Вот как… — неопределенно протянул лама, и было непонятно, доволен он или нет.

— Я приехал к вам по делу, — начал Юндэн, — и скажу прямо — мне нужна ваша помощь. Я теперь на государственной службе, и хоть должность моя невелика, а все-таки… — Юндэн преподнес ламе еще один хадак.

Лама подержал в руках подарок и вернул его Юндэну.

— Знаю я, что тебе надо, но хадак возвращаю, пусть будет тебе удача в твоем деле, Юндэн. — Лама с шумом втянул в себя понюшку табаку.

— Учитель, вы меня благословили, я вам очень благодарен. Но дело вот в чем… — И Юндэн рассказал, что в Улан-Баторе уже создана артель из лам, владеющих каким-нибудь ремеслом.

— Я понял, к чему ты клонишь, Юндэн. Ясно, нынче другие времена, и многое в мире меняется. Но я ни о каких артелях и слышать не хочу. Поздно мне переучиваться. Однако мешать тебе не стану и другим не позволю. А чтобы тебе было свободнее действовать, я завтра же уеду в худон. Поговоришь с моими учениками без меня.

Пока лама Осор ездил в худон, Юндэн сумел уговорить четырнадцать послушников покинуть монастырь и объединиться в артель.

В монастыре Юндэн и его товарищи провели целый месяц. Старики, приходившие на представления, которые разыгрывал Юндэн со своей бригадой и в которых высмеивались жадные и невежественные ламы, говорили:

— Ох, не поздоровится тому, кто осмелится высмеивать лам! Величайший это грех! — Тем не менее они непременно являлись на каждое следующее представление и теперь называли Юндэна «Юндэном из красной юрты».

Воодушевленные успехом пропагандистской работы в монастыре Бэл, Юндэн со своими товарищами отправились в другие монастыри. Там они рассказывали ламам о задачах революции, звали молодых послушников возвращаться домой и жить, как все.

В аил Юндэн вернулся с чувством исполненного долга. Однако его тотчас же вызвали в сомонное управление, где Ширнин-дарга задал ему настоящую взбучку.

— Все бы было хорошо, но зачем, спрашивается, ты расклеивал на храмах листовки с карикатурами? — обрушился он на Юндэна. — Религиозные араты возмущены, а это только на руку врагам нашей народной власти, бывшим феодалам.

Юндэн искренне огорчился — как же он не сообразил! А тут еще подлил масла в огонь Дэвэху:

— Примитивно работает товарищ! В таком деле тонкость нужна.

Однако Ширнин смягчился и велел Юндэну продолжать пропаганду среди аратов.

Перед новой поездкой Юндэн решил ненадолго заехать к Буч-гуаю.

В обычае гобийцев встречать путника угощением. Увидев караван из двух верблюдов, Нансал зачерпнула из котла молока и приготовила свежий молочный чай. Она наполнила кувшин и послала свою дочь Шур отнести его путникам. Но едва девушка узнала Юндэна, она поставила кувшин на землю и, не помня себя от радости, побежала ему навстречу.

— Мама сказала: «Вот едут усталые путники, снеси им скорее чайку».

— От чашки чая не откажемся. Я собираюсь разбить юрту поблизости от вас и прожить здесь несколько дней.

Юндэн присел на землю. Хорошо было сидеть на свежем воздухе и прихлебывать ароматный свежий чай.

— Помнишь, я когда-то дала тебе камешек от жажды? — с улыбкой спросила его Шур.

— Мы уже не дети, — рассмеялся Юндэн, вспомнив, однако, что, уезжая в армию, он взял с собой этот камешек на память о родных краях. К сожалению, Юндэн потерял его во время полевых учений. Но не мог же он сказать об этом девушке!

— Вы теперь ревсомолец? — спросила Шур.

— Да.

— Это замечательно! — прошептала она.

— Чудесный чай, — сказал Юндэн, возвращая девушке пустую чашку. — Большое спасибо.

Они гнали верблюдов вместе, шагая бок о бок, босые ноги юноши ступали рядом с босыми ножками девушки.

Вечером к Буч-гуаю съехались араты из соседних аилов. Их интересовало, кто это поставил юрту рядом с аилом старика. Узнав, что прибыла красная юрта и что ее заведующий сделает доклад, они разъехались созывать остальных.

— Эта славная юрта принадлежит нашему сыну, — говорили всем с гордостью Буч и его жена. — Он приехал сюда лишь потому, что мы здесь.

Араты прибывали целыми семьями, с женами и детьми, на лошадях и верблюдах. Угощение привозили прямо в тарелках. Входя в юрту, они умолкали, словно в храме, разговаривали только шепотом. Юндэн засветил большую лампу. На почетном месте сидел Буч-гуай. Точно на свадьбу, нарядилась Нансал — надела цветной дэл с шелковым поясом. Она суетилась, подавая закуски. Шур обносила гостей чаем. «Пир, как при обмывании новой юрты», — подумал Юндэн.

Ребятишки облепили стенд с картинками. Девушки украдкой поглядывали на Шур. Мужчины покуривали трубки.

Окинув собравшихся внимательным взглядом, Юндэн приступил к беседе. Сперва он, как вошло у него в привычку, рассказал о том, что нарисовано на картинках. Затем повел речь о конституции и тех правах, которые она гарантирует народу. Потом сыграл на хуре и спел несколько народных песен. В заключение рассказал о трехдневном семинаре в аймаке для заведующих красными юртами и завел полученный им по специальной разнарядке патефон.

Патефон произвел ошеломляющее впечатление. Люди заглядывали в трубу, прикасались пальцами к таинственному музыкальному ящику, без конца просили поставить пластинку с протяжной песней. Получился настоящий праздник.

— Заметьте, — говорил аратам Юндэн, — и патефон — создание человеческого разума. Человек должен учиться. Наше правительство многое делает для нас, бедняков, чтобы вытащить нас из невежества. Мы должны сами учиться и посылать в школу своих детей. Там всем обеспечивают бесплатно — и книгами, и тетрадями, и даже одеждой.

— А сахару дают? — спросил один мальчик.

— И сахар дают.

Люди разъехались лишь поздно вечером. Юндэн верил, что они уезжают из красной юрты с новым чувством, что ему удалось разбудить в их душе интерес к новому, доброму.

Порадовала его и Шур. Подойдя к Юндэну, она достала небольшой сверточек.

— Это для вас. Сама сделала. Прошлой осенью я видела такой у одного государственного служащего. — И она, сунув подарок в руки Юндэну, убежала. Юндэн вошел в юрту и при свете лампы рассмотрел подарок, — это была обложка для ревсомольского билета, сшитая из голубого шелка, с изображением рыбы{12} и другими благопожеланиями. Он улыбнулся: ничего не скажешь, славный подарок. Вложив билет в голубую обложку, подумал, что за подарок надо отблагодарить. Только чем? Ничего подходящего под рукой у него не было. Однако почему это сердце его вдруг так забилось?

Он вышел на свежий воздух. Синело звездное небо. В тишине отчетливо звучал голос Шур — она загоняла верблюдицу и пела. Какой у нее чудесный голос, нежный и мелодичный! Юндэн невольно заслушался, песня звучала то затихая, то вновь набирая силу. Нет, так петь может только очень счастливый человек. Выходит, Шур счастлива?..

Но вот тугие струи молока ударили в ведро, и пение смолкло — девушка начала доить верблюдицу. Юндэн вздохнул и вернулся к себе. Он постелил постель и лег. Но уснуть не мог еще долго — в ушах у него все звучал и звучал голос Шур.

В соседней юрте, также отгоняя напрочь сон, учащенно билось сердечко девушки. Уткнув лицо в подушку, Шур мысленно бранила себя. И все равно, думала она, пусть не любит ее Юндэн, — в самом деле, за что такой замечательный парень может полюбить ничем не приметную девушку? — все равно завтра утром она снова его увидит, снова будет говорить с ним. А еще она спросит, как ей поступить в школу и возьмут ли такую взрослую, как она, девушку в школу. Однако мечтам Шур сбыться не довелось — Юндэна она на следующее утро уже не увидела. Еще на рассвете за Юндэном прискакал на коне посыльный, — заведующего красной юртой вызывали в сомонный центр.

Юндэн вернулся лишь на третьи сутки, лошадь под ним еле переставляла ноги. Вместе с ним прибыли сомонный дарга и еще несколько незнакомых людей. Все они быстро разобрали красную юрту и сразу же уехали. Глядя, как Юндэн погоняет своих двух верблюдов, Шур почувствовала неодолимую грусть. Словно догадавшись, что она смотрит ему вслед, он оглянулся и крикнул: «Я скоро вернусь, Шур!»

«Я спасен, — подумал Юндэн, упав с верблюда на землю. — Жаль только, что руки связаны. Значит, мне суждено жить». Он попытался ослабить веревку, тер ее о колючий кустарник, о камни. Тщетно. Наоборот, казалось, что с каждым движением веревка только сильнее впивается в кожу. «Хоть бы камень поострей отыскать», — подумал Юндэн. Он посмотрел на небо. Звезды начали бледнеть. Значит, скоро рассвет, обрадовался он, чутко прислушиваясь к степным звукам. Так и есть — первый жаворонок подал голос. «Знал бы птичий язык, попросил бы, чтобы пичуга расклевала веревку», — уныло подумал Юндэн.

Светало. Громче запели птицы, зашелестели отдохнувшие за ночь травы, синим стало небо.

Юндэн вдруг нахмурился — одна мысль словно пригвоздила его к земле. Он с трудом поднялся на ноги и стал пристально всматриваться туда, куда ушел караван с пленными. Только теперь он заметил, что на голове у него нет шапки, а дэл — без пояса.

Первые лучи солнца, ночевавшие за восточными горами, позолотили небо. Юндэн отыскал камень с острыми краями и принялся перетирать веревку. Сплетенная из прочного конского волоса, она поддавалась с трудом. Он вновь посмотрел в ту сторону, куда ушел караван. Щемящее чувство тоски охватило его, он поднялся и с внезапной решимостью зашагал вслед. Юндэн торопился. Он падал, поднимался и снова шел. Наконец до его слуха донесся рев верблюдов. Сердце Юндэна учащенно забилось. Там были его товарищи, теперь он радовался встрече с ними.

…В тот раз, когда его вызвали в сомон, дарга сказал:

— Ты — цирик. Значит, я могу доверить тебе секретное поручение. Седлай жеребца, Юндэн, и, не теряя ни минуты, отправляйся в монастырь Бэл. Поезжай кратчайшим путем и поскорее возвращайся. К нам поступили сведения, что бывшие феодалы и крупные ламы окопались в том монастыре. Поговори с народом, разузнай обо всем получше.

Несколько дней Юндэн провел в окрестностях монастыря. Судя по всему, там действительно готовился заговор против народной власти. Во главе его стояли богачи, у которых народная власть конфисковала имущество.

Однажды, как только Юндэн услышал об очередном молебне, он отправился прямо в храм. По дороге он встретил Жалбу, направлявшегося туда же. Но узнали они друг друга только приехав в монастырь, — столкнулись нос к носу у коновязи. Оба обрадовались внезапной встрече и сели поболтать подальше от посторонних глаз, за коновязью. Юндэн рассказал о себе в нескольких словах, ему показалось, Жалбу слушает его без интереса. Зато Жалбу говорил без умолку.

— Если верить нашим наставникам, — говорил он, — времена наступили суровые. Но религия, брат, вечна. Вот нам и надо заслужить нирвану{13}.

Жалбу говорил, подкидывая на ладони камешек. Поза, в которой он сидел, напоминала Юндэну Будду. На Жалбу была новенькая, с иголочки, одежда, и пахло от него лекарствами и курительными травами.

— Хочешь, я расскажу тебе еще кое-что? — продолжал Жалбу. — Однажды, еще в смутное время, гамины многих повыгоняли из монастырей. Я благоразумно отыскал укромное местечко в пади Улан-цавын. Разбил несколько юрт и поселился с людьми из монастырского хозяйства. Золото и деньги монастырской казны мы в землю зарыли, а чтобы место опознать, сверху золой присыпали и аргалом закидали. Гамины ограбили и осквернили храм, а местечко это с золотом… — Жалбу осекся и даже рот ладонью прикрыл, но Юндэн уже не сомневался, что Жалбу погрел руки на монастырском золоте. Внезапно Юндэн ощутил чувство глубокой обиды на своего бывшего приятеля. Как знать, если бы Жалбу тогда не бросил его средь дороги, может, Юндэн и застал бы еще своих родителей в живых. У Юндэна даже слезы на глазах показались. Да, давненько разошлись их пути. Жалбу вернулся в монастырь, покаялся и со временем стал казначеем в главном храме. Жалбу служит религии, а Юндэн защищает народную власть, против которой эта религия объявила войну.

Вскоре после поездки в монастырь Юндэн получил новое боевое задание — разбить близ монастыря красную юрту и развернуть среди аратов широкую пропаганду, разъясняющую реакционную сущность политики бывших феодалов.

Белая юрта с красным флажком на зеленом ковре травы подле старого колодца уже издалека привлекала к себе внимание. Аратам, пригонявшим скот на водопой, Юндэн рассказывал о преступлениях реакционеров против народного государства, исполнял революционные песни, учил грамоте ребятишек.

Народ хорошо относился к веселому и внимательному парню. Араты частенько привозили сами или присылали с ребятишками отжатый творог, вкусную простоквашу, арул. Это был верный признак, что Юндэна здесь приняли и полюбили.

Однако вскоре начались тревоги. Однажды Юндэн, проснувшись утром, не смог выйти из юрты — двери оказались заваленными снаружи. Так поступают только тогда, когда в пустой юрте лежит покойник. В другой раз Юндэн не успел лечь спать, как широкий плоский нож, прорвав войлочную стенку, упал совсем рядом с ним.

Приезд сомонного дарги с представителем аймака очень обрадовал Юндэна. Они рассказали, что в монастырском дворе под золой и аргалом нашли много золота и серебра.

— Есть сведения, — сказал дарга, — что за границей объявился мошенник, называющий себя хубилганом Ганжуром. Он организует войско из служителей желтой религии. Его приспешники здесь, в Монголии, преследуют честных людей, отстаивающих дело партии, дело революции, они сеют смуту в народе, подбивают аратов уходить за кордон. В нашей местности их поддерживают такие богачи, как рябой Намнам, Дэнчин и еще кое-кто. Надо с ними бороться. Нужно терпеливо и доходчиво разъяснять аратам политику партии и правительства, вырывать их из-под влияния врага.

Юндэн стал разъезжать по всей округе — утром его видели здесь, а вечером он был уже в другом месте. Из аймака Юндэну прислали швейную машинку, новые книги и журналы. Все это он показывал аратам. Часто Юндэн выносил из своей юрты патефон и швейную машинку, ставил их на траву и объяснял собравшимся, как пользоваться этими удивительными вещами. Но в аилах было по-прежнему неспокойно. Какие-то люди, часто бывавшие за кордоном, рыскали в окрестностях, вели вражескую пропаганду. И снова к Юндэну приехал Ширнин-дарга с другими товарищами. Давно у Юндэна не было так светло на душе. Он угощал гостей супом с вяленым мясом, заводил патефон, пел, играл на хучире. Редко выпадают такие хорошие вечера, думал Юндэн. Кстати, сегодня к нему собирался наведаться и Дэвэху. Почему же его нет? — думал Юндэн, готовя постели гостям подальше от стен. Ночью их разбудил топот лошадей: красную юрту окружили враги. Кто проснулся первым, Юндэн не помнил. Дверь оказалась припертой снаружи. Штыки и сабли пронзили войлочные стены. Хриплый голос приказал:

— А ну, выходи, красная сволочь!

Ширнин-дарга посмотрел через открытое тоно на небо. Стояла глубокая ночь, помощи ждать было неоткуда.

— Только без паники, — шепнул он.

Снаружи юрту принялись трясти так, что затрещали жерди.

— Выходите, иначе сгорите заживо! — сказал кто-то, и голос этот узнали все — он принадлежал Дэвэху. В тот же миг юрта рухнула. Юндэн и его гости с трудом выбрались наружу. Бандиты окружили их тесным кольцом. Среди врагов был и Жалбу. На Юндэна он даже не взглянул, только сквозь зубы процедил:

— Вот твой народный строй и рухнул! А ну, скорее подожгите эту проклятую красную юрту!

Приспешники его зачиркали спичками. Вспыхнул костер.

— Погоди, Жалбу, а зачем же жечь швейную машинку и патефон? Они же совсем новенькие!

Удар тяжелого кнутовища сбил Юндэна с ног.

Так Юндэн с товарищами оказался в руках врагов.

…Он уже не шел, а почти все время бежал, путаясь в длинных полах дэла. Во рту у Юндэна пересохло, губы потрескались, по щекам катил горячий пот. Наконец он увидел цепочку каравана. Он снова упал. «Эх, — вздохнул он, с трудом поднимаясь на ноги и жадно вглядываясь в окружавший его огромный и прекрасный мир. — Все равно я не могу оставить своих товарищей. Раз я ничем не могу им помочь, то, по крайней мере, умру вместе с ними. Я — не Дэвэху, враг, скрывавшийся под личиной революционера. Я — солдат, я давал клятву верности родине, и я не приму милости от Жалбу!»

Юндэн шел с великим трудом — он окончательно выбился из сил. И тут он увидал своих четверых товарищей. Они стояли на высоком берегу реки. К их груди были приставлены стволы винтовок.

— Подождите! — что есть силы закричал Юндэн. Он бросился к берегу и стал рядом с друзьями.

Солнце заливало долину. Ширнин коснулся ногой Юндэна.

— Можешь считать себя членом партии, Юндэн, — сказал он тихо. Когда-то Юндэн говорил ему, что мечтает вступить в партию. Теперь эта мечта сбылась.

Юндэн расправил плечи.

— Мы умираем, товарищи, — громко воскликнул он, — но не сдаемся! Государство наше крепкое, народ — с нами! Как не текут вспять реки, так… — Юндэн не успел закончить фразу, грянули выстрелы, и голос его оборвался. В лицах бандитов Юндэн уловил напряжение, растерянность и даже испуг.

— Да здравствует партия… — услышал он голос Ширнина.

Выстрел опрокинул Юндэна на спину. Рядом упали его товарищи, и солнце в последний раз коснулось своими лучами их лиц.

Перевод Г. Матвеевой.