Повести монгольских писателей. Том второй

Ринченгийн Ганбат — поэт, журналист, прозаик. Родился в 1946 году в городе Хара. Окончил факультет журналистики Московского государственного университета в 1968 году. Вступил в литературу в середине шестидесятых годов как поэт и очеркист. Печатался в журналах «Цог» («Огонек»), «Яргуй» («Подснежник») и других периодических изданиях. Выпустил поэтический сборник «Течение реки Хара». Р. Ганбату принадлежат повести «Последний поезд» (1972, русский перевод — 1974) и «Голубое кольцо» (1974).

ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД

Такси стремительно мчалось по улице, оставляя позади вереницы домов. Наш шофер, смуглый горбоносый парнишка, насвистывая незамысловатую мелодию, изо всех сил нажимал на педаль газа. Мы с Туей сидели молча, прильнув к окнам, словно видели родной город в последний раз. Да и о чем было говорить? Месяц отпуска, который моя жена проведет у матери, пролетит незаметно. Даже странно, что предстоящая разлука заранее казалась мне бесконечной.

Шофер с невозмутимым видом, искоса поглядывая на стайки ребятишек, игравших на тротуаре и частенько выскакивавших на мостовую, продолжал насвистывать полюбившуюся ему мелодию. Четыре улицы, по которым пролегал наш путь, мы проскочили на высокой скорости. Вот и вокзал. Водитель нажал на сцепление и затормозил.

— Приехали! С вас пять тугриков тридцать мунгу, — объявил шофер и, вынимая из багажника чемодан Туи, добавил: — Ступайте-ка за билетами, а чемоданчик я донесу — мне все равно спешить некуда, мой рабочий день кончился.

Туя вопросительно взглянула на меня.

— Пойдем? — и взяла меня под руку. Оказалось, поезд Туи отходит несколько позже, чем мы предполагали. Купив билет, мы прошли в зал ожидания и тут увидели направлявшегося к нам шофера.

— Спасибо, ставьте сюда, нам на посадку еще рано.

— Ах, так! Тогда я отбываю. До свидания, — ответил шофер и с внезапной проницательностью вдруг сказал, обращаясь ко мне: — Смотри, однако, при расставанье воздержись от слез. — Он подмигнул мне и ушел. Мы сдали вещи в камеру хранения и отправились в буфет.

— Туя, ты ничего не забыла дома?

— Нет, нет, что ты!

— Если забыла, скажи, я привезу.

— Мама говорит: ты никогда к ней не приедешь.

— Может, она и права.

— Я тоже так думаю, — сказала она, помешивая ложечкой чай в стакане. Я тоже помешал в своем стакане остатки чая. По дну заметались рыжие чаинки. Да, нелегкая штука жизнь. Иногда человек мечется, а чего, сам не знает. Как это любят писать в романах: человеческая жизнь подобна океану с его приливами и отливами либо реке с бурным течением. И человек не должен плыть туда, куда его уносит течение, а, собрав все силы, обязан противостоять ему. Так я размышлял, разглядывая входивших и выходивших людей. Вот маленький мальчик с бабушкой, он просит ее купить яблоки, выставленные в витрине.

— Фрукты у нас есть дома, — говорит бабушка, но малыш проявляет настойчивость, и ему покупают яблоки. Забавный мальчонка. Его слегка оттопыренные уши просвечивали на солнце и были такие же розовые, как яблоко, в которое он впился зубами. Туя перехватила мой взгляд.

— Славный мальчик, не правда ли?

— Ага. А уши у него, как у Дэрмэ.

— Нашего бывшего одноклассника?

— Ну да. Хотя у него самого теперь сын, значит, есть еще один Дэрмэ, маленький.

Речь шла о моем однокласснике — мы с ним все десять лет учились в одном классе. Между нами однажды возник конфликт. Случилось это в седьмом классе. Этот негодник проходу Туе не давал: «Туя влюблена в Доржа!» — кричал он, бывало, во все горло. Я, Дорж, терпел, терпел, и потом вспылил. «Что ты раскаркался, как ворона? Смотри у меня, если не прекратишь!» Дэрмэ не унимался и получил обещанное воздаяние. Надо отдать ему должное — классному руководителю он не пожаловался. Вспомнив тот случай, я усмехнулся.

— Что ты все молчишь? — спросила вдруг Туя.

— О чем говорить-то? Все уже давно переговорено.

— Что же, есть такой хороший русский обычай: молча посидеть перед дальней дорогой.

— Я не это имел в виду. Просто вспомнил вдруг тебя и Дэрмэ.

Я снова погонял в стакане чаинки… Однако как долго не объявляют посадку…

Туя пришла в нашу школу в седьмой класс. «Круглая отличница», — говорили про нее. Внешне это была очень миловидная, изящная девочка. Все у нее было красиво — вплоть до сияющего белизной шелкового воротника и аккуратнейшей прически. Поначалу она держалась особняком, а на переменах обычно читала учебник. У нас же, мальчишек, других дел было по горло. Мы тогда все поголовно увлекались игрой в пушок. Наш Пэрэндэй мог подкинуть его, не уронив, сто раз подряд. Однажды мы с Дэрмэ так увлеклись игрой, что Туя, желая нас обойти, невольно толкнула моего приятеля. «Извини», — сказала она. «Это ты извини», — сказал я. Так мы впервые заговорили. В конце концов мы подружились. Наши семьи жили в одном доме. Туя с матерью недавно приехали в город из худона, а отец, говорили, там остался. Нас часто видели с Туей вместе. Мы вместе шли в школу, вместе возвращались. После уроков она непременно ожидала меня, если я должен был играть в волейбол. Мои одноклассники стали это замечать: «Эй, Доржо! Тебя мамочка ждет!» — смеялись они. Размахивая портфелями, мы шли с ней домой и всю дорогу болтали, отчего путь наш кончался очень быстро. Чтобы завершить разговор, приходилось еще долго стоять во дворе, под окнами нашего дома. Туя была необычной девочкой — ее увлекало все героическое. Кинофильм «Чапаев» она смотрела двенадцать раз. Как желала она, чтобы Чапаев переплыл Урал-реку, а когда его настигала роковая пуля, она не могла удержаться от слез.

Училась Туя великолепно. Особенно любила устные предметы. Я же усердием не отличался и был всецело увлечен рисованием. Я рисовал практически все время и, разумеется, на уроках тоже. Если дома мать усаживала меня за уроки, то я шел к столу и принимался за свое излюбленное занятие. Математику я терпеть не мог. Все уроки арифметики я умудрялся превратить в уроки рисования. В школе же постоянно списывал у Туи. Однажды она заявила:

— Хватит списывать. Сам решай!

— Не умею!

— Будешь списывать — никогда не научишься.

— У меня нет способностей.

С тех пор по вечерам она изредка стала заходить ко мне домой, чтобы вместе решать задачки по арифметике, а потом и по алгебре. Волей-неволей пришлось засесть за учебники. Мать Туи меня не выносила. Это была толстая желтолицая женщина, любившая щеголять в шелковых дэлах, — у нее их было великое множество. Однажды Туя откровенно призналась:

— Доржо, меня мама ругает из-за тебя. Говорит, твой Дорж — тупица, бедная его матушка с утра до вечера подметает улицы, присматривать за ребенком ей некогда, вот он и разболтался, и нечего, мол, тебе с ним дружбу водить.

От этих слов, помнится, я готов был сквозь землю провалиться. И самое ужасное заключалось в том, что из-за меня ругают Тую.

Правильно говорится в пословице: стоит споткнуться однажды, обязательно споткнешься еще семь раз. Как раз в это время я упросил мать купить мне мяч, красивый такой, желтого цвета. На радостях я надумал подражать известному футболисту Пеле. На тренировках, говорят, он старается, чтобы мяч не касался земли. Вот я и решил попробовать, да, как назло, угодил мячом прямо в окно квартиры, где жила Туя. Зазвенело стекло, я весь съежился от страха. Мать Туи с моим мячом в руках выскочила во двор.

— Забирай свою дрянь! Ничего-то ты толком не умеешь — ни задачи решать, ни в мяч играть! Вот заставить бы тебя платить… Да всего вашего барахла не хватит заплатить за одну мою вазу.

Она швырнула мне мое сокровище и гордо удалилась.

С тех пор Туя не приходила к нам домой, мы виделись только в школе, да и там она сторонилась меня. Вероятно, мать не только запретила ей заниматься со мной, но даже и разговаривать. Однако постепенно наша дружба восстановилась. Из дома мы выходили поодиночке, а за углом у ларька поджидали друг друга. Шло время, а мать Туи по-прежнему не желала обо мне слышать.

В честь окончания школы у нас был выпускной вечер. Помню, мы подготовили специальный номер стенгазеты. Болдо написал стихи, а портреты отличников рисовал я.

— Когда Тую рисовал, небось рука дрожала, — не преминул сострить Дэрмэ.

После официальной части состоялся ужин. Было весело и трогательно. Девчонки даже плакали. Мальчишки же не унывали. Особенно веселились наши «семеро смелых». Семеро моих одноклассников по ревсомольским путевкам ехали работать в худон. Из Южногобийского аймака им уже пришел вызов. Его на вечере вслух зачитал директор школы. Я сперва тоже было собирался уехать вместе с товарищами. Однако не решился оставить мать, хотя она меня и не удерживала. Я знал, как ей будет без меня одиноко. И, сказать по правде, я был не в силах расстаться с Туей. А ей уехать со мной… Да ее мать перевернула бы все вверх дном. Вот я и решил пойти работать на производство. Ревсомол мне тоже выдал путевку. Эта красная книжечка в коленкоровом жестком переплете лежала в моем нагрудном кармане, и прикасаться к ней всякий раз было очень приятно. Наш классный руководитель подошел к нам с Туей — мы на вечере не расставались с ней ни на минуту.

— Чудесный вечер, дети мои! — сказал он. — Я вот уже пятнадцатый раз кончаю вместе со своими учениками десятый класс. И всегда день выпуска, этот чудесный праздник, вызывает у меня легкую грусть… В будущем учебном году я возьму пятый класс. А вам я желаю личного счастья, ребята. Приходите в школу, не забывайте.

Удивительно! Нам с Туей пожелали счастья. Было радостно и чего-то стыдно.

— Идите танцевать! — добавил он.

Мы разошлись поздно. Небо над головой было чистое, светила луна… Сжимая теплую руку Туи, я воображал, что вот так мы с ней вместе будем шагать по дороге жизни…

— Здравствуйте, друзья! — этот возглас прервал мои воспоминания. Я очнулся — передо мной стоял Юндэн. — Кула это вы собрались ехать?

— Я провожаю Тую в Дархан… А что у тебя новенького?

— Ничего особенного. Сестрицу провожаю, она едет этим же поездом. Ну, я побежал. Счастливого пути, Туя! — И Юндэн исчез.

Туя посмотрела на меня.

— Неожиданная встреча… — сказала она и поднесла к губам стакан с давно остывшим чаем.

Этот Юндэн — славный парень. С ним у меня тоже связаны воспоминания. И вот какие. Окончив десятилетку, Туя поступила в университет. А я пошел работать на обувную фабрику. Раз мне не суждено было заняться рисованием, мне, собственно, было все равно, где работать. Впрочем, постепенно я привык к своей работе и полюбил ее.

Однажды я встретил на улице мать Туи.

— Здравствуй, Доржо! — необычайно приветливо сказала она. — Как поживаешь? В каком институте учишься?

— Я в институт и не поступал.

— Что же так? Чем теперь занимаешься?

— Работаю на обувной фабрике.

— Гм… Ты, верно, школу кончил неважно, а? Ну вот и стал сапожником. У каждого своя дорога. Я тороплюсь, прощай!

Выходит, я, как она сказала, сапожник? А ведь это хорошая профессия. Обувь нужна каждому человеку. Если бы не было на свете сапожников, люди ходили бы босиком. Моя мама рассказывала, что в детстве она ходила босой. Пасла скот. Осенью, в заморозки, отогревала ноги, зарывая их в коровью подстилку. Я на мгновение представил себе мать Туи, шествующую по улице в шелковом дэле и босиком, вдобавок кожа на ногах грубая и грязная, — и невольно улыбнулся. Больше при встрече эта женщина со мной не заговаривала.

Осенью студентов университета отправили в Жаргалантуйский госхоз. Я пришел проводить Тую. Тут же была и мать Туи с огромным термосом в руках. Она пыталась напоить дочку чайком перед, дорогой, но та стеснялась и отказывалась. Я подошел ближе, когда машина, где сидела Туя, уже тронулась. «Чего тебе тут надо?» — вопрошал взгляд ее матери.

Я вручил Туе кулек с конфетами.

— Спасибо, Дорж. Передай привет тетушке Ханде! — Она-не смотрела на мать и махала мне рукой, пока машина не скрылась из виду.

Я решил навестить Тую в госхозе. Договорился на работе, купил сладостей и шерстяные варежки и в субботу утром отправился в путь.

— Непременно отвези ей варежки, — доверительно сказал мне Даш, молодой парнишка, работающий со мной на фабрике.

— Шерстяных варежек надолго не хватит, — заявила моя мать и сшила для Туи еще одну пару из войлочных голенищ старых гутулов. Итак, с рюкзаком за спиной я сел в автобус, следующий до Толгойта. Там я решил пересесть на попутную машину: слышал, что по дорогам взад-вперед курсируют грузовики, на которых возят овощи. Действительно, очень скоро появилась машина с прицепом. «Еду в Жаргалант», — сказал водитель, отмечая путевку. Он был низкорослый, с выгоревшими волосами и совсем молодой, примерно двумя годами старше меня. Звали его Юндэн. Когда я спросил, не подбросит ли он меня, Юндэн ответил шуткой:

— На своем горбу? Не пойдет, а в машину садись.

В дороге он не умолкал ни на минуту.

— Едешь навестить свою девушку? — спросил он без обиняков. — Что же, парень ты подходящий.

Мне не понравилось, что он назвал Тую «девушкой». Это слово по отношению к ней звучало грубовато.

— Еду навестить одноклассницу.

— Понимаю. Вы всегда так — одноклассницу, одноклассницу. Неужто нельзя сказать прямо — любимую? Чего тут стесняться? — И он отрывисто засмеялся.

Спорить с ним на этот предмет у меня попросту не хватило духу. Наконец часа через четыре мы приехали на место.

— Слезай! — сказал Юндэн. — Разузнаешь, где ее искать, а я тем временем запишусь в очередь под погрузку, — и притормозил у дверей конторы.

Я остановил двух парней, студентов с виду, которые вышли из здания, где помещалось почтовое отделение.

— Туя с биологического? Она в восьмой бригаде, — объяснил мне один из них. — Тебе придется искать попутную машину, до восьмой бригады километров десять.

— У меня есть машина.

— Тогда лети, приятель. Всего доброго.

Студенты пошли своей дорогой, и я слышал, как один сказал другому:

— Богато живет, верно, из какой-нибудь зажиточной семьи, у него, видите ли, собственный автомобиль!

Я только усмехнулся. В это время подбежал Юндэн.

— Ну, где она, узнал?

— В восьмой бригаде.

— И везет же тебе, как погляжу, меня направили как раз в эту бригаду за капустой. Поехали!

Мы приехали после обеда — студенты уже поели и снова ушли на работу. Я постеснялся зайти в палатку и обратиться к кому-либо из преподавателей, а направился прямо в поле. Тут я сразу увидел Тую.

— Ступай же к ней, — потребовал Юндэн.

— Нет, я лучше здесь ее подожду.

— Такой взрослый парень, а стесняется, — ласково пожурил меня мой новый приятель. — Ладно, я сам ее позову.

— Не надо!

— Зачем же тогда ехал? — удивленно спросил Юндэн. — Ну-ка, пошли вместе. — И он буквально потащил меня за собой. Пока мы подходили к стройному ряду синих палаток, похожих на птиц, усевшихся в одну линию, туда же отправилась и Туя с каким-то юношей в полосатой матросской тельняшке. Она еще не видела меня и оживленно беседовала со своим спутником. Молодые люди чему-то весело смеялись, и, кроме того, мне показалось, что они идут слишком близко друг к другу. Словом, мне стало не по себе. Я предполагал увидеть ее в поле, склонившейся над кочанами капусты, но никак не идущей рядом с парнем и весело смеющейся. «Постой, — сказал я сам себе, — да ты, приятель, уж не ревнуешь ли?»

— Дорж, кого я вижу, неужели ты приехал? — срывающимся от радости голосом закричала Туя, увидев меня наконец.

— Как поживаешь, Туя?

— Хорошо.

— Устаешь?

— Нет. Здесь хорошо. Как твоя матушка, здорова? — спросила она и, обращаясь к своему спутнику, сказала: — Балдан, чего же ты стоишь? Отправляйся работать, там, к востоку, осталось еще много капусты, смотри срезай подряд, не пропускай. Я сейчас приду.

— Мама моя здорова, — начал было я и замолчал. А собирался так много рассказать ей. Похоже, что слова, как испуганные птахи, улетели с моих уст.

— Я найду старшего и договорюсь насчет выгрузки. — Откуда ни возьмись появился Юндэн. — А вы пока поговорите. — И быстро ушел. Я так и не представил его Туе. Впрочем, нам было не до него. Мы отправились к реке и уселись на берегу в тени ивняка. Речушка была маленькая, в ее прозрачной воде играла рыба. Я развязал рюкзак.

— Вот гостинцы, угостишь друзей и сама поешь. А это тебе от моей матушки, верно, сгодятся.

Туя просияла.

— Тетушка Ханда такая догадливая! Шерстяные варежки, которые я захватила с собой, давно изорвались. Ну, как дела у тебя на работе?

— Отлично! Молодежи много, и отношения у нас у всех дружеские.

— Что ж, мой отец говорит: у рабочего человека душа замечательная.

— Мы сейчас начали выпускать туфли новой модели, честное слово, не хуже привозных.

Так сидели мы вдвоем на берегу и поглядывали на быстрое течение реки. Туя грызла яблоко. Бросила кожицу в воду, течение подхватило ее и, покружив немного на поверхности, увлекло в глубину.

— Кожа у тебя не потрескалась? — спросил я, осторожно беря руку Туи.

— Вовсе нет! — Она не отняла руки.

Сквозь просветы в ветвях, нависших над рекой, проникало солнце. Казалось, солнечные блики с поверхности воды перескакивают на лицо девушки. До чего хорошо… Туя приникла ко мне. Свободной рукой я обнял ее за плечи и привлек к себе. Я бережно поцеловал ее в щеку, она не отпрянула, только покраснела от смущения. Я продолжал нежно целовать ее.

— Доржо, а вдруг кто-нибудь увидит?

— Ну и пусть!

— Неужто ты приехал, чтобы меня поцеловать?

— И за этим тоже, а в общем, чтобы тебя повидать.

Тихо журчала речушка, и мы сидели под покровом листвы, словно кроме нас не существовало ничего на свете.

— Туя!

— Что?

Я не мог подобрать слов, способных выразить переполнявшую меня радость. Туя тоже молчала. По ясному осеннему небу у нас над головой проплывала цепочка гусей. Эту блаженную тишину внезапно нарушил автомобильный гудок. Сигналил Юндэн. Мы словно очнулись от сна. С лица Туи сбежал солнечный зайчик. Ну и засиделись же мы!

— Мне пора, — сказал Юндэн. — Уже поздно. Я свезу капусту, а к ночи вернусь сюда. Ты ведь до завтра останешься здесь? Ну, а завтра я отвезу тебя в город.

— Нет, я поеду сейчас, — ответил я. Да и где бы я смог здесь ночевать? А может, я хотел уехать потому, что не находил для разговора нужных слов?

Объявили посадку на поезд, и воспоминания мои оборвались. Состав подали к перрону. Туя взглянула на свои часики. До отхода оставалось еще полчаса.

— Туя, ты смотри, пиши мне.

— Непременно.

— Я буду ждать твоих писем.

— Мы можем и по телефону поговорить.

Вернувшись из госхоза, Туя продолжала учиться. Встречались мы ежедневно, но чаще всего днем, чтобы вечером она могла заниматься. По субботам ходили в кино или театр. Иногда она приглашала меня на вечер в университет. Вечера устраивали сами студенты. Бывало очень весело. А однажды я даже выступил у них на вечере. Идея заставить меня выступить возникла у Хулан, бойкой, смышленой девушки. Петь или танцевать я, естественно, отказался — не умею. Тогда мне предложили рассказать о своей работе на производстве. Я рассказал о фабрике, о том, как мы работаем, как выполняем пятилетний план. К моему удивлению, слушали меня очень внимательно, а когда я кончил, долго аплодировали.

Накануне Октябрьских торжеств я пригласил Тую к себе на фабрику. Хотел, чтобы она посмотрела, как мы работаем, и познакомилась с моими новыми товарищами. Я поговорил с инженером, и он выписал ей пропуск. В обеденный перерыв я провел ее по цехам. Туя интересовалась всем. Спрашивала о назначении разных машин и механизмов, с любопытством наблюдала за их работой. Оказывается, она не имела ни малейшего представления о том, как делают туфли. Особое впечатление на нее произвели станки-автоматы. Я показал ей свой станок, на котором насаживал каблуки. Мастер нашего цеха отозвался обо мне с похвалой.

— Наш Дорж станет настоящим рабочим!

Надо ли говорить, как пришлась мне по душе эта похвала в присутствии Туи.

— Удивительные машины, — сказала Туя. — Это надо же — каблук прибивают за секунду, а пара обуви изготовляется в считанные минуты. Мне очень понравилась твоя фабрика.

На другой день мы вместе с ней пошли во Дворец культуры. Там состоялся торжественный вечер. Награждали лучших работников фабрики. Среди них назвали и меня. Я получил грамоту фабричного комитета ревсомола. Для меня это было большой неожиданностью. И вдвойне приятно, что при этом присутствовала Туя. В тот вечер она впервые сказала, что любит меня.

На следующий день на работе, улучив момент, я сказал своему товарищу Дашу:

— А твой приятель женится.

— Жениться решил?

— Да, на Туе.

— Не знаю, что и сказать. Не рано ли? Конечно, дело твое. Да, как говорится, поспешишь — людей насмешишь.

Я спешил, хотя мать Туи была откровенно против нашего брака. Мы хотели сыграть свадьбу под Новый год. Но остановка была за жильем. Войти зятем в дом Туи? Ни за что! Привести Тую к себе? А вдруг она не поладит с моей матерью? Однако мы решили пожениться во что бы то ни стало. Туя должна была объявить о нашем решении матери. Она долго не могла осмелиться, а когда все-таки осмелилась, мать ее рассвирепела:

— Ни в коем случае! Ты ничего не понимаешь! Только дурочки вроде тебя стремятся с юных лет замуж выскочить. Ступай, ступай, бери себе в мужья тупицу, сыночка Ханды!

Обычно послушная Туя возмутилась:

— Я сообщила тебе о нашем решении потому, что ты мне мать. А разрешения твоего мне не надо!

— Вот оно что! Своевольничать вздумала? Да я тебе голову сверну!

В конце концов Туя расплакалась, а мать бросилась на почту — вызывать из худона мужа. Моя мать тоже заволновалась.

— Не рановато ли, сынок? Смотри, тебе жить. Что еще скажет мать невесты Дунжма? А если она не разрешит дочке выйти за тебя?

Дня через три приехал отец Туи. Он инженер-геолог, работает в одном из гобийских аймаков. Выслушав супругу и дочь, он встал на сторону дочери.

— Поступай, дочка, как знаешь. Дорж твой мне кажется славным парнем.

— Только после моей смерти! — вопила Дунжма. — Ты хочешь, чтобы дочка стала женой сапожника?

В конце концов отец Туи все уладил, и меня с матушкой пригласили к ним в гости. Глядя, как мать пристегивает свою медаль «За почетный труд» к новенькому коричневому дэлу, я воспротивился:

— Мама, зачем ты так прихорашиваешься?

— Как же не прихорашиваться, сыночек? Мы же свататься идем!

Встретили нас приветливо.

— Дорогая Ханда, — сказала Дунжма, — наши дети решили соединить свою судьбу, значит, мы теперь одна семья, — и отрывисто засмеялась.

Мы сели за стол. Отец Туи разлил водку по рюмкам.

— Что ж, — сказал он, — мужчина растет, войлок тянется. Мальчик наш стал мужчиной и берет за себя нашу дочь. Все мы этому рады.

— Мне и во сне не снилось, что после Жаргаланта у них так быстро дело сладится, — подхватила моя мать.

— Что поделаешь. Я тоже рада. Мальчик из знакомой семьи, — сказала Дунжма.

— Мы возьмем вашу дочку к себе, — предложила моя мать.

— Ну уж нет. Мне без нее нельзя. Я — человек больной, муж вечно в отъезде. Квартира у нас просторная, пусть здесь живут, — решительно заявила Дунжма, и матушка не стала с ней спорить.

По дороге домой она предостерегла меня:

— Знаешь, сынок, у твоей будущей тещи характер норовистый. Хотя главное, чтобы вы с Туей жили дружно.

Я собирался переехать к Туе через три дня. Родители наши договорились свадьбы не устраивать. Впрочем, моя мать проявила готовность внести свою лепту, но Дунжма никакого желания не выразила. В тот вечер, когда я уходил из дома, матушка устроила прощальный чай. Приготовила бозы, уставила стол закусками так, словно провожала меня навсегда. Она радовалась, что я женился, но расставаться нам обоим было грустно. Случайно взгляд мой задержался на ее руках. Сколько им пришлось потрудиться на своем веку! Они могли делать самую тонкую и самую грубую работу. В трескучие морозы держали они ургу, в годы войны шили меховые рукавицы для воинов Советской Армии и старательно выводили печатные буквы при свете коптилки.

Матушка налила нам вина в старые хрустальные рюмки, сохранившиеся еще с того времени, когда был жив мой отец.

— По монгольскому обычаю, пригубите, дети мои.

Она пошла нас провожать. Я взял связки книг, Туя — мои рисовальные принадлежности, а мать — единственный чемодан с одеждой. У порога моего нового дома матушка остановилась:

— Ну, дети, дальше я не пойду. Загляну к вам завтра, — сказала она и быстро ушла.

В буфете посетителей все прибавлялось и прибавлялось, отъезжающих было много. Пассажиры с нетерпением поглядывали то на часы, то на дверь, откуда должна была появиться официантка. К нашему столику подсел старик. Казалось, от его бритой головы шел пар. Он достал огромный носовой платок и принялся вытирать потное лицо, шею и голову. Заказанные сто граммов водки он буквально смаковал по капле. На нас он поглядывал приветливо.

— Далеко вам ехать? — спросил он.

— Нет, до Дархана.

— А я вот в Мандал, — сказал старик, косясь на свою рюмку с водкой. — Не знать бы ее, проклятую, вовсе. — И было непонятно, кому он адресовал эти слова — нам или самому себе.

Наши хорошие отношения с матерью Туи продолжались недолго. Однажды я задержался на работе и пришел домой позднее обычного.

— Где ты так долго шлялся? — сердито спросила она. — В доме нет мяса, чтобы приготовить ужин. В нашем магазине продают одни кости. Пришел бы пораньше, послала бы тебя на рынок.

— Почему вы не сходили туда сами?

— Я и еду готовь, и на рынок ходи? В таком случае вам надо в столовой питаться.

Ничего не говоря, я взял сумку. Туя собралась было со мной.

— А ты куда? Сиди и занимайся.

Через день после этого случая разыгралась новая сцена.

— Скоро праздник, — заявила Дунжма, — а Туя совсем разута. Все городские девчонки нынче щеголяют в высоких лакированных сапожках. Ты бы, Дорж, расстарался, достал для жены парочку таких нарядных сапог.

«Действительно, на носу Новый год, почему бы и не купить Туе обновку?» — подумал я. На другой день вечером мы с Туей отправились в универмаг. Там царило предпраздничное оживление. Однако лаковых сапог в продаже не оказалось. Мы еще немного потолкались возле прилавков, — это был наш первый совместный выход в магазин. В отделе готового платья продавались красивые мужские костюмы. Выходного костюма у меня никогда еще не было, и Туя сказала:

— Доржо, посмотри, какой славный костюм! Очень прошу тебя, примерь. — В голосе ее звучала неподдельная любовь и забота. Я отправился за ширму. Надев костюм, подошел к огромному зеркалу — костюм сидел отлично.

— Покупаем! — решительно заявила Туя. — Как на тебя сшит.

— Нет, — возразил я, — мы должны купить тебе сапожки.

— Можно подумать, что мне нечего носить, — насупилась она.

— Нет, Туя, купим костюм в другой раз.

— Мы покупаем этот костюм, — сказала Туя и направилась к кассе.

Я был глубоко тронут, но предчувствовал, что дома будет буря.

— Эгоист, — сердито бросила Дунжма, — только и думает, как бы вырядиться самому.

Я ничего не ответил, но утром на работе попросил у товарищей денег в долг. Конечно, можно было одолжить их у матери, но мне не хотелось. После смены я снова пошел в магазин. Был разгар сезона, и мне опять не повезло — сапожки уже кончились, а новая партия, по словам продавщицы, поступит на следующий день утром. Утром же я работал. В конце концов я обратился к инженеру, — у нас как раз должна была сдаваться большая партия лаковых сапог, — и попросил выписать наряд на одну пару. Мастер Дондок посмотрел на меня поверх очков, вечно сползавших ему на кончик носа.

— Ты у нас человек женатый, верно, жене хочешь купить? — спросил он.

— Жене, — скупо ответил я, испытывая неловкость. Когда я пришел в универмаг и обратился к продавщице, та выслушала меня равнодушно.

— Приходите завтра, — заявила она, — сейчас выдать не могу, иду кормить ребенка, а вечером у меня собрание, — и удалилась.

Я бросился к заведующей секцией и упросил ее отпустить мне сапожки. Сапожки были великолепные, высокий каблук, толстая подметка, прекрасный лак, блестит, словно зеркало. В автобусе я с трудом подавил в себе желание открыть коробку и взглянуть на них еще раз. Помнится, подобное радостное чувство я испытал однажды в детстве, когда мама купила мне новые ботинки. Я буквально сдувал с них каждую пылинку. Но Дунжма не выразила восторга — вот если бы я достал импортные! Разгневанная, она выскочила из дома и вскоре вернулась с парой сапог, именно таких, которые, по ее мнению, и нужны были ее дочери. Я только подивился, с какой легкостью она может раздобыть любую дефицитную вещь. Вскоре на меня свалилась новая беда. Однажды я встретил товарища, и он затащил меня к себе, познакомил со своей женой, Дулмой, и мы выпили подогретого вина в честь моей женитьбы. Ну и досталось же мне от тещи! По ее словам выходило, что я взял жену, а прокормить ее не в состоянии, да к тому же пьянствую с утра до ночи.

— Видимо, отец твой тоже был пьяницей, — запальчиво крикнула она.

Этого я уже не выдержал — хлопнул дверью и ушел. Я вернулся к матери и, пряча от стыда глаза, поспешил лечь спать. Утром я быстро оделся и убежал на работу, а вечером за мной пришла Туя вместе с матерью.

— Не сердись, сынок, — кротко заговорила Дунжма, — я вчера была нездорова, вот и позволила себе сказать лишнее. Когда я больна, ты со мной лучше не спорь, и все будет хорошо.

Туя со слезами умоляла меня вернуться. И я вернулся…

Моя Туя, похоже, тоже углубилась в воспоминания. Думает о прошлом. Интересно, ее мать тоже все помнит? Последнее время она стала относиться ко мне терпимее, а переезжая на новое место в Шарын-Гол{19}, даже сказала мне на прощанье:

— Не сердись на меня, сынок. К старости всегда характер портится.

Туя молча смотрела в окно. Там на глазах сгущались сумерки. Как быстро наступает темнота, видать, зима не за горами. На перроне уже зажглись фонари. Рабочие длинными молотками стучали по вагонным колесам, проверяли автосцепку, смазку. Вот и в вагонах включили свет — скоро отправление.

На фабрике я чувствовал себя как дома. Стоишь у станка и на душе спокойно, легко. В цехе светло и уютно. Когда по вечерам у Туи бывали занятия в университете, то я не спешил уходить с фабрики. Оставался на вторую смену или шел в спортивный зал играть в волейбол.

Я очень скучал без Туи, а когда оказывался дома в ее отсутствие, то чаще всего рисовал. У меня была мечта принять участие в выставке работ молодых художников. Больше всего мне нравилось рисовать портреты своих товарищей по работе. Была у нас в цехе одна девушка, Чимгэ. Хорошая работница, славный человек. Мне очень хотелось нарисовать ее. Я много раз брался за кисть, но ничего не получалось. Глаза выходили то слишком грустные, то слишком веселые. Неудачные рисунки я складывал под кровать, выбрасывать было жаль. Долго я пыхтел над портретом Чимгэ и наконец с удовлетворением отметил, что удалось добиться сходства. Как я обрадовался… Не знаю, конечно, что сказали бы о моем произведении художники-профессионалы, но мне самому портрет очень нравился. Я отправился на кухню и вскипятил себе чай. Моя теща никогда не одобряла моего пристрастия к рисованию. В тот день я услышал, как она ворчала:

— Хорош у меня зятек, привез в дом целый вагон красок, от одних запахов с ума можно сойти.

Утром, когда я, собираясь на работу, хотел взять с собой портрет Чимгэ, она отсоветовала:

— Сейчас в автобусе давка, не бери с собой портрет.

В цехе я то и дело поглядывал на Чимгэ, мысленно сравнивая ее с портретом. Пожалуй, следует еще немного подработать глаза, решил я. И, едва дождавшись конца смены, бросился домой. Но рисунков я не нашел.

— Мама, где мои рисунки?

— Я выгребла из-под кровати и сожгла.

— Что?!

— Самый лучший рисунок оставила. — Я вздохнул с облегчением — это был портрет Чимгэ. Видимо, он чем-то поправился Дунжме — спокойное девичье лицо, на дэле с круглым орнаментом — золотая звезда ревсомола.

— А где остальные?

— Говорю же тебе, на растопку пустила.

Пропали все мои наброски к этому портрету — Чимгэ у станка, Чимгэ за работой. Подумать только, ими растопили печку!

— Ты эту девушку, почитай, двадцать раз рисовал. Зачем? Хватит с нее и одного портрета. А надо будет, еще нарисуешь.

На следующий день я написал заявление. Мол, так и так, я человек семейный и прошу дать мне комнату. И прошу в просьбе не отказать, так как положение безвыходное. Заявление отнес директору фабрики и через два дня пошел за ответом.

— Познакомился с вашим заявлением, Дорж, — сказал директор. — Я думал, у вас жилье есть.

Я объяснил директору положение дел.

— Что же, — сказал он, — я так и предполагал. У нас на предприятии много молодежи, и почти у всех неблагополучно с жильем. А жилья у нас маловато. Временно предлагаю такой выход. Я поговорил с начальником вашего отдела Чимэдом. У него две комнаты. Чимэд сам женат недавно, все понимает и согласен одну комнату уступить вам.

«Чимэд мне не теща», — подумал я и согласился.

— В следующем году фабрика обеспечит вас собственным жильем. Договорились?

Через несколько дней мы переехали к Чимэду. Дунжма плакала. Говорила, что больше не будет браниться, что я отнимаю у нее единственную дочь. Но я проявил стойкость. Взял с фабрики синий грузовичок, погрузил на него кровать, два чемодана, зеркало Туи, книги. Испытывая некоторую неловкость, но в общем радостно ехали мы через весь город.

Волосы Туи развевались по ветру. Моя Туя улыбалась.

Кажется, посадка началась — у вагонов выстроились длинные очереди. Место Туи было в восьмом, самом последнем вагоне.

— В последнем вагоне ужасно трясет, — сказала Туя.

— Ничего, тебе ведь не так далеко ехать.

— Да, ты прав.

— Жаль, что ночью в окно ничего не видно.

— И знакомых нет…

Радио на перроне громко вещало: «Внимание! Внимание! Двадцатого вечером, в восемнадцать часов состоится премьера пьесы «Юбилей Наянчулуна»{20}. Билеты продаются в кассе». Интересно, где же еще продаваться билетам, если не в кассе? Смешно — люди уезжают, а им объявляют о том, что показывают в городском театре. Или это для сведения провожающих?

У Чимэда, нашего соседа, семья была маленькая — он да жена. Сам он окончил институт только в прошлом году. Чимэд — инженер, жена его Цэцгэ — артистка. Они были старше нас всего на три-четыре года, и эта разница не ощущалась. Вскоре мы все очень подружились. Особенно Туя и Цэцгэ. Однажды она пригласила нас на репетицию в театр. Мы с Туей сидели в совершенно пустом зале. Режиссер, еще совсем молодой человек, с микрофоном в руках расхаживал по сцене, что-то объяснял, а иногда и показывал, как следует играть. Наша Цэцгэ играла батрачку, и у нее никак не получались поклоны перед нойоном.

— Не пойдет, — говорил ей режиссер. — Разве так кланяются? Запомни — не по своей воле поклоны бьешь, а нужда заставляет. Давай снова! — Нам стало жаль Цэцгэ, у которой что-то не клеилось, и, не дожидаясь окончания репетиции, мы потихоньку ушли.

— Какая трудная работа у актеров.

— А где ты видела легкий труд? Был бы талант.

— И при таланте нужны прочные знания.

Никогда я прежде не подозревал, что за красивым зрелищем на сцене стоит столь трудная работа. Вечером к нам заглянула Цэцгэ.

— Почему вы ушли? Дальше было очень интересно.

— Да решили уж сразу готовый спектакль посмотреть, — ответил я, думая о том, что у ее режиссера весьма сварливый характер и в чем-то он похож на мою тещу.

Мы с Туей жили весело, как пескари, выпущенные рыбаком из сети. Изредка навещали то ее мать, то мою. Моя матушка к нам захаживала. Придет, соберет наше белье в стирку, посидит полчаса и уйдет. Иногда мы брали ее с собой в кино или в театр. Но матушка, не устававшая за восемь часов работы, в театре утомлялась быстро. Однажды с зарплаты я купил ей теплые ботинки на заячьем меху.

— Единственно верный поступок с тех пор, как ты стал взрослым, — пошутила Туя.

— Зря ты деньги потратил, сынок, в другой раз этого не делай, — сказала мать, но по ее глазам я видел — она была рада.

Снова близился Новый год. Туя готовилась к зимней сессии, и часто ее не было дома по вечерам. У меня на работе тоже дел было по горло. Речь шла не о том, как выполнить, а как перевыполнить годовой план. В свободное время люди устремлялись в магазины, запасались продуктами к празднику. У моей матушки тоже хватало работы, но она радовалась всякой мелочи. Посмотрели бы вы, как разукрашена ее улица. Стяги, флажки, разноцветные лампочки. Я люблю этот праздник. В детстве радовался, предвкушая поход на новогоднюю елку. Помню, я был совсем маленький, мы жили в худоне и поехали в клуб на елку. Меня закутали в доху и посадили в сани. Снег из-под конских копыт запорошил меня с ног до головы. Ветер дул в лицо. Борода у моего отца превратилась в мелкие сосульки. Матушка беспокоилась, не озяб ли я, и старалась укрыть мне ноги потеплее. Здание клуба сияло в разноцветных огнях. Из открытых дверей валил пар. В зале принаряженные объединенцы танцевали под баян. Я резвился и бегал со своими сверстниками, но, когда пробило двенадцать и на пороге появился Дед Мороз в окружении зверей, я испугался и бросился к матери. Я спрятался у нее за спиной. Однако подарок от Деда Мороза принял. Когда новогодний праздник кончился, меня снова закутали в доху и мы поехали домой. От выпитого вина мой отец развеселился и всю дорогу пел песни, а матушка смеялась. Вспоминать о том празднике мне всегда было очень приятно.

Идти на встречу Нового года мы с Туей не собирались — у нее на следующий день был первый экзамен. В университете с праздниками не считались. Накануне я сбегал в гастроном, купил шампанское и бутылку вина. Приготовил пельмени. Ровно в половине двенадцатого я опустил их в кипяток.

— Когда ты успел все приготовить? — изумилась Туя.

— Днем. Откладывай свои учебники в сторону. Будем вдвоем встречать Новый год.

— Ладно. Наши с тобой старушки, верно, скучают.

— Вряд ли. Твоя матушка, Туя, собиралась идти в компанию к тетушке Гажидме, а моя — к себе на работу, там у них елка.

— Выходит, им веселее, чем нам.

— А разве плохо встречать Новый год дома? — возразил я, вытаскивая пельмени из кастрюли. Мы погасили свет в комнате и зажгли лампочки, купленные Туей. И в комнате сразу стало уютно и даже таинственно. Я преподнес Туе подарок — коробочку конфет и крошечные гутулы. Она пришла в восторг. В свою очередь, она сделала мне чудесный подарок — книгу репродукций с картин Пикассо. Потом разлили вино по бокалам и, сдвинув их, поцеловались — без опаски, что кто-либо увидит. Чимэда и его жены не было дома. Мы поставили старую пластинку «На сопках Маньчжурии» и закружились в вальсе. Туя раскраснелась. За окном падал снег. Мы оделись и вышли на улицу. Все окна в нашем доме ярко светились. Казалось, в нем живет одна большая семья. Хорошо бы нарядиться Дедом Морозом и пройтись по квартирам или прикинуться пожарным инспектором. Я поделился своим замыслом с Туей. Она расхохоталась.

— Видали Деда Мороза! Ты думаешь, выпил рюмку вина, так тебе все можно? — Притворившись рассерженной, она покачала головой.

Вот поблизости раздалась песня. Это молодежь выбежала в сквер перед нашим домом. Потом мужской голос завел шуточную:

Двое пустились в пляс, они скользили по льду, падали, вставали, и веселье продолжалось. Мы подошли поближе, оказалось, это молодежь с электростанции. Грянул новогодний вальс. Все пустились танцевать на снегу. Мы с Туей — тоже. И вместе с нами кружились и запорошенные снегом деревья, дома, фонари… Туя смеялась. «Как хорошо!» — шепнула она мне на ухо.

Приближалась весна. День удлинился, все чаще случались оттепели. Наша жизнь шла по-прежнему. Я хочу сказать, что она не была такой легкой, как казалась поначалу. У Туи возникли трудности в университете. Она так хорошо училась в школе, а тут едва сдала сессию. Правда, в нашу жизнь никто не вмешивался и жилось нам спокойно.

Однажды, возвращаясь с работы, я проходил мимо кинотеатра «Элдэв-Очир», когда меня окликнула какая-то девушка.

— Дорж, погоди! — Я узнал Чимгэ.

— Пойдем со мной в кино. У меня лишний билет. Человек, которого я ждала, не пришел. А одной идти не хочется. Говорят, хорошая картина.

Отказаться мне было неудобно, и я согласился.

— Как твоя жена поживает? — уже в кино спросила девушка.

— Хорошо.

— Почему вы редко появляетесь вместе на людях?

— Не получается — я работаю, она учится.

Фильм кончился, и я проводил девушку домой. Такой уж порядок — провожать до дому девушку, если ты с ней вместе смотрел кино. Вернувшись домой, я застал Тую за книгой. Она тут же отложила ее и спросила:

— И часто ты так?

— Что?

— Вместо того чтобы идти после работы домой, ходишь по кино да провожаешь девушек?

— После работы случайно встретился с Чимгэ.

— Лучше, Дорж, не лги. Вы вместе ходили в кино.

— Верно. Ее друг почему-то не пришел.

— Ты точно был с Чимгэ?

— Ты видела ее и не узнала?

— Сама я не видела, мне сказала знакомая, Жаргалма, она встретила вас, когда вы входили в кинотеатр.

— Ну и что? Я не мог отказать Чимгэ.

Туя прекратила расспросы, очевидно, поняла.

— Все в порядке, Туя?

Она молчала.

— Ты скажи, — настаивал я.

— Да, — тихо ответила она. Я поцеловал ее в щеку.

У нас все чаще и чаще стали возникать размолвки. В основном из-за пустяков.

— Туя, у меня нет чистой рубашки.

— Все грязные, — охотно соглашалась она.

— Знала и не могла выстирать?

— Я — не прачка. Сам стирай.

Конечно, я мог бы и сам, как-то это мне не пришло в голову. Туя вообще не занималась хозяйством. Дома ее освобождали от домашних хлопот — девочке надо было учиться. Выйдя замуж, она любила говорить о равноправии мужчины и женщины. Я же считал, что эти разговоры не должны ей мешать изредка проявлять обо мне заботу. Пришлось мне надеть «скорую помощь» — шерстяную рубашку с глухим воротом.

Характер у Туи стал меняться. Предстоящая летняя сессия пугала ее. Однажды она призналась:

— Кажется, я неправильно выбрала факультет. Кому нужны все эти корешки или лягушки и прочая живность? Стараешься, стараешься, а что толку? Годишься только на роль Паганеля из «Пятнадцатилетнего капитана»…

Я своей судьбой был доволен. Когда-то мечтал стать художником, а теперь свыкся с фабрикой и никогда оттуда не уйду. Где еще я встречу таких замечательных людей, как мои новые товарищи: веселый, остроумный Даш, трудолюбивая Чимгэ, мастер Дондок, работающий на фабрике с того самого дня, когда промкомбинат начал только строиться и на берегу реки стояла единственная палатка? Почему же Туе не нравилось учиться в университете? Там такие великолепные залы и аудитории, замечательные наставники и профессора. У Туи тоже были верные друзья, и ее ждала интересная работа в будущем. В свое время нынешние профессора тоже препарировали лягушек, и ничего.

Когда я сказал об этом Туе, она рассердилась. Даш говорит: «Любовь иногда остывает».

Хочется думать, что так не бывает.

С первого же экзамена в летнюю сессию Туя вернулась расстроенная. Швырнула сумку с книгами и разрыдалась.

— Что с тобой, родная?

— Дура я, какая же я дура. Все из-за тебя, не надо было мне замуж выходить, какая тут пойдет на ум учеба. Мне поставили «двойку». Понял? И теперь меня отчислят из университета. Пересдавать? Я все равно ничего не знаю и снова завалюсь.

— Тебя уже отчислили?

— Нет еще, но если снова получу «двойку», наверняка отчислят. Только я не стану этого дожидаться, сама уйду. Осточертели мне эти лягушки да подопытные кролики.

Туя в университет больше не пошла. Отговорилась нездоровьем. А тем временем сессия окончилась. Как я ее ни уговаривал, все было напрасно. Мать Туи восприняла новость удивительно спокойно.

— Нечего горевать, — сказала она. — На другой год поедешь учиться за рубеж, в институт торговли.

Посадка закончилась. Проводница, девушка в синем форменном костюме, объявила:

— До отхода поезда осталось пять минут. Просьба к провожающим — выйти из вагона.

Она сказала это, обращаясь ко мне. Разумеется, я выйду. Старичок, подсевший к нам в буфете, ехал в этом же вагоне. Я помог ему внести чемоданы.

— У меня есть сын, — сказал он мне, когда я уже собрался выходить. — Женился он, и теперь невестка родила ребенка. Я приезжал их проведать. Приеду домой — жена к ним отправится. Дети приглашают нас насовсем к ним переселиться, только мы не спешим отказаться от работы в объединении и переехать в теплый дом. Успеем еще. Сыну мы купили новую мебель, кровать деревянную и все остальное. Это на радостях, что внук появился. Остаток денег тоже им отдал — на одежду, мол. Но сын купил нам с женой дэлы на меху. Вы, молодые, народ легкомысленный. Сын провожать меня приезжал, только я его домой прогнал — там его двое ждут. Всегда найдутся люди, которые помогут старику.

Оставшись без дела, Туя целыми днями сидела дома. Ничем не занималась, только читала книжки. Скучала. Трудно сидеть так одной — даже словом не с кем перекинуться. Вот и ждала, когда я с работы приду. Если я немного задерживался, она плакала. Чтобы она не скучала, я приносил ей книги из фабричной библиотеки. Была у меня такая мысль — устроить ее к себе на фабрику. Но я все медлил, как-то неудобно было: то хвалился — жена студентка, а теперь — на тебе! Примите ее на работу. А тут еще и теща против меня ополчилась.

— Сам сапожник и жену хочешь сделать сапожницей. Вот и будете два сапога — пара!

— Любая работа лучше, чем сидеть дома, — уговаривал я Тую.

— Знаю я твои «лучше». Скажи уж, что кормить меня надоело. А я и не прошу.

На это я не знал что ответить. Жизнь наша становилась совсем грустной. Прежде по вечерам мы долго беседовали — Туя рассказывала об университете, я о своей фабрике. Теперь же Туе не о чем было мне рассказывать. И мои новости ее больше не интересовали. Стоило прийти домой минутой позже, как она начинала упрекать меня.

— Хорошо рабочему человеку — всегда отыщется предлог, чтобы украдкой в кино сбегать.

«Если Туя не хочет работать на моей фабрике, может, ей подыскать другое место?» — думал я. И стал расспрашивать друзей и знакомых, нет ли где-нибудь «чистенького местечка» для моей жены. Термин этот ввела в наш обиход мать Туи.

Туя скучала день ото дня все сильнее. Потом от скуки стала ходить к матери, и тут все началось. Вдвоем они отправлялись по магазинам, покупали дешевые и ненужные вещи. Теперь моя жена была хорошо осведомлена, кто из ее знакомых сделал себе обновку, кто на ком женился или за кого вышел замуж. Иногда, когда я возвращался с работы, Туя меня даже не замечала. Вероятно, самое страшное для человека — сидеть без дела, не учиться и не работать. На беду, отец Туи долго не приезжал из худона. Правда, ходили слухи, что скоро он вернется в город навсегда. Моя мать как могла утешала меня:

— Ничего, в жизни бывают трудности. Вы с Туей только духом не падайте.

Однажды Туя вдруг сказала:

— Я согласна поступить к тебе на фабрику.

— Твоя мать рассердится.

— А мы ей не скажем.

Я обрадовался — поняла наконец, что без работы нельзя.

Я немедленно пошел к директору. Все рассказал ему начистоту. Он меня понял и обещал подыскать место для Туи, — новые рабочие, дескать, очень нужны. Я привел жену в отдел кадров, и ее зачислили на работу со следующего же дня. А вечером пришла ее мать. Она сказала, что завтра они с Туей едут в дом отдыха. Мы переглянулись: сказать ей правду? Туя покачала головой.

— Как, ты не рада? — вспылила мать.

— Я не поеду, мама.

— Что ты сказала? По-твоему, лучше сидеть и караулить эти стены?

— С чего ты взяла, что мне надо отдыхать? Я же не работала.

— Не говори глупости, — отрезала теща. Пришлось Туе рассказать ей о своем решении.

— Я же сказала — на следующий год ты поступишь в другой институт. Это все твой Дорж тебя с толку сбивает.

— Послушай, мама, ты несправедлива. Учиться в университете я не смогла. Идти в институт торговли у меня тоже нет желания. Пойми, я еще не нашла себе занятия по душе. Буду работать. Что здесь плохого? Может, работа и поможет мне выбрать профессию.

Нет, положительно я не знал свою жену. Молодец!

— Выходит, своим умом жить решила, дочка?

— Выходит, что так, мама, — тихо, но твердо ответила моя Туя.

Дан сигнал отправления. В открытое окно Туя высунула голову:

— Доржо, вставай пораньше, не опаздывай на фабрику!

— Постараюсь.

— Будешь жить у матери, помогай ей готовить.

— Ладно. А ты своей скажи, что я не мог с тобой вместе приехать. Она, вероятно, встречать тебя будет.

— Встретит.

Поезд плавно тронулся с места. И тут мой мозг молнией пронзила мысль: завтра воскресенье, я мог бы поехать с Туей, навестить ее родителей, — теперь они жили вместе, — и вечерним поездом вернуться в город. Я помчался к кассе. Кассирша считала деньги.

— Послушайте!

Она невозмутимо продолжала считать деньги.

— Дайте мне скорее билет до Дархана.

Кассирша посмотрела на меня с сожалением:

— Билетов нет. Последний поезд только что ушел.

Протяжный гудок паровоза донесся уже издалека.

Перевод Г. Матвеевой.