Повести монгольских писателей. Том второй

Жингэлэйн Дамдиндорж — очеркист, прозаик, журналист. Родился в 1928 году. В течение ряда лет был штатным сотрудником одной из редакций московского радио. Его живые корреспонденции знакомили монгольских слушателей с достижениями советского народа, с жизнью и бытом советских людей. Перу Ж. Дамдиндоржа принадлежит ряд коротких рассказов, документальная повесть об участнике боевых событий в районе реки Халхин-Гол, герое МНР, водителе бронемашины Хаянхирве — «Человек, прошедший сквозь страдания» (1971), а также повести «Начало пути» (русский перевод — 1981) и «Счастливые дни» (1977).

НАЧАЛО ПУТИ

Хулан, старшая из детей, после смерти отца осталась единственной опорой матери, тяжело переживавшей потерю мужа. Хулан старалась, как могла, облегчить матери ее участь, и когда та, усталая и грустная, возвращалась по вечерам с работы, дома было чисто прибрано, чай согрет, незамысловатый ужин приготовлен. Сперва мать ничего не замечала, а когда вдруг обратила внимание, слезы навернулись ей на глаза. Хулан перепугалась.

— Что с вами, мама? Вам плохо? Ужинайте и скорее ложитесь. Поспите, и к утру все пройдет.

Хорло очень хотелось сказать дочери, что она вся в отца, такая же умная и заботливая. Будь отец жив, порадовался бы на дочку. Чуть-чуть не дожил, а то увидел бы, какая взрослая она стала. Но ничего этого Хорло не стала говорить дочери, боялась еще больше ее огорчить, да и сама не хотела расстраиваться. Она только сказала, что хлопоты по дому могут повредить учебе Хулан. Девочка отмахнулась: как училась, так и будет учиться.

Однажды соседка зашла проведать Хорло и заметила:

— Дочка у тебя невеличка, а упрекнуть ее не в чем — серьезная и не белоручка. На такую дочь только радоваться.

Хорло, которая в это время присыпала песком края юрты, тихо ответила:

— Не знаю, что бы я без нее делала. Да только не свались на нас горе, не позволила бы я ей столько работать.

Соседка стала утешать Хорло: мол, от работы человеку худо не бывает. Хулан и работать может, и учится хорошо. Еще в детстве видно, каким вырастет человек.

— И чего это далась тебе моя дочка? — вдруг рассердилась Хорло. Соседка оторопела. Она долго не могла добиться от Хорло ни слова — Хорло не любила, когда расхваливали Хулан, боялась, как бы ее не сглазили. Соседка не обиделась, лишь вздохнула и на всякий случай сказала:

— Что с тобой? Ты здорова? Ни за что ни про что накинулась на меня!

Хорло стало стыдно — она давно дружила с соседкой, горе и радость делили пополам, и Хорло призналась:

— Боюсь, когда Хулан нахваливают, не случилось бы беды. Сама знаешь, кроме дочери, мне помочь некому, вот и приходится ей трудиться. Конечно, так долго продолжаться не может, после школы она будет держать экзамены в институт. Не вечно же я буду ей помехой.

— Это верно, Хорло. Ты ей внуши, что надо дальше учиться. Младшие должны слушаться старших. Пусть учится, а мы, соседи, тебя не оставим.

— Вы и так много для меня делаете. Если бы не вы, туго бы мне пришлось, — растроганно ответила Хорло.

— Ладно, что соседям друг с другом считаться?

Хулан тосковала по отцу, часто плакала, но так, чтобы никто не видел — ни мать, ни младшие дети. При них она старалась казаться веселой и бодрой. Братьями и сестрами Хулан командовала: поручала им посильную работу по дому, готовила с ними уроки.

Шло время, и нужды семьи с каждым днем все росли. Небольшой зарплаты Хорло и так не хватало, а тут еще она стала прихварывать. Как ни старалась Хулан, отказывать себе во всем ей было трудно. То хотелось купить интересную книжку, то сбегать в кино, то принести детям конфет. Однажды она набралась смелости и сказала матери:

— После школы пойду работать, — и столько твердости было в ее голосе, что мать не смогла возразить, хотя втайне мечтала дать дочери высшее образование.

— Кто возьмет тебя на работу? — покачала головой Хорло. — Что ты умеешь делать? Работа, дочка, это тебе не в классе за книжкой сидеть. Пошла бы ты лучше учиться дальше, выучишься — всей семье легче жить будет.

Все это мать сказала не очень решительно, и Хулан, осмелев, продолжала:

— Говорят, скоро начнется прием в профессионально-техническое училище. Там платят стипендию — двести тугриков. Две девочки из нашей школы окончили это училище и работают ткачихами.

— Наверное, многие школьники хотят туда поступить. И все же, дочка, хорошенько подумай, посоветуйся с классным руководителем. Ведь очень важно смолоду выбрать себе путь в жизни.

После этого разговора Хорло окончательно лишилась покоя: как сложится в дальнейшем жизнь дочери, что получится из ее затеи поступить в профтехучилище? Прежде все было ясно — десятилетка, институт, работа. И вдруг вместо института училище, о котором Хорло впервые слышит, а потом работа на фабрике. Напрасно уговаривала себя Хорло, что дочь выбрала правильный путь, мысль о том, что Хулан должна получить высшее образование, не оставляла ее. И вот однажды она решила отправиться прямо домой к классной руководительнице Хулан. Та без обиняков спросила Хорло:

— Как вы относитесь к тому, что Хулан собирается поступить в профтехучилище? По-моему, она правильно решила. И стипендия ее вам в семье пригодится, и государству польза. Сейчас большая нужда в квалифицированных рабочих. А захочет ваша Хулан учиться дальше, будет учиться, у нее вся жизнь впереди. Пусть станет ткачихой, это ей не помешает, напротив, рабочий стаж пригодится при поступлении в вуз.

— Дело не в деньгах, — сказала Хорло. — Мы обошлись бы. Но раз дочка решила, пусть поступает в училище.

Хорло ушла от учительницы успокоенная.

Итак, Хулан поступила в профтехучилище. Оно находилось почти в трех километрах от дома, но Хулан предпочитала ходить пешком.

— Ездила бы ты лучше на автобусе, — говорила Хорло.

— Ничего, мама, когда идешь пешком, отдыхаешь, — возражала Хулан.

Вообще-то она редко перечила матери. А мать, жалея Хулан, то и дело ее поучала. В училище Хулан хвалили за усердие и упорство, она выделялась среди других, и это матери не нравилось. «Лучше быть, как все, — твердила она. — Не хуже, не лучше».

Эти материнские наставления были непонятны Хулан, ей казалось, что человек всегда должен стараться быть лучше. Постепенно она привыкла не обращать на них внимания, и, когда Хорло в очередной раз начинала ее поучать, она пропускала слова матери мимо ушей. Впрочем, нрав ее нисколько не изменился: и дома, и в училище девушка всегда была веселой, разумной, не лишенной мягкого юмора. В училище ее прозвали Смышленка.

Время летело незаметно, дни были заполнены учебой и практикой на фабрике. И вот, закончив училище, Хулан однажды в жаркий июльский день с самого утра отправилась на фабрику. Ночью прошел сильный дождь, и на листьях тополей дрожали крупные капли воды.

В отделе кадров пожилой человек внимательно посмотрел на девушку поверх очков, сползших на кончик носа, и сказал:

— Хорошо, что вы закончили училище с отличием. Теперь в руках у вас прекрасная специальность, верный кусок хлеба. Считайте, что вы начали свой жизненный путь. А вот как вы пойдете по нему, покажет будущее. Учитесь у старших товарищей ответственному отношению к делу, не ленитесь лишний раз обратиться за советом, и дело пойдет на лад.

Хулан едва сдерживала улыбку, слушая, с какой торжественностью говорит кадровик. Ей казалось, что он слишком долго рассматривает ее документы, но она терпеливо ждала, пока он закончит, и лишь тогда тихо сказала:

— Хорошо, я буду стараться.

Она была уверена в себе, эта невысокая стройная девушка с упрямой складкой у рта и темными блестящими глазами. Да и чего, собственно, ей бояться! При прохождении практики она научилась управляться со станком не хуже настоящей ткачихи, в училище получила определенные теоретические знания, и теперь самостоятельная работа не внушала ей ни малейшего страха. Она и без посторонней помощи справится со своими обязанностями, зачем ей у кого-то учиться? Практику на фабрике она проходила у ткачихи по имени Цэндсурэн. Эта Цэндсурэн казалась девушке чересчур медлительной. Работать так, как она, Хулан наверняка сумеет. Словом, учиться у старших Хулан считала излишним.

На фабрике Хулан встретили радушно. Пропуск на фабрику ей торжественно вручила на общецеховом собрании та самая Цэндсурэн, заслуженная ткачиха, ее бывшая наставница, маленькая женщина с седыми висками. Вся жизнь этой женщины прошла на фабрике, ставшей для нее родным домом. Она по-матерински поцеловала девушку и ласково сказала:

— Помни всегда этот день, дочка. Теперь ты рабочий человек. А это — большое счастье. Все у тебя впереди — уважение, слава. Если ты будешь их достойна.

Хулан никогда не думала, что услышит столько добрых слов. Оказывается, этим людям не безразлично, кто с ними рядом будет работать.

В тот же день она приняла станок и после обеденного перерыва приступила к работе. Однако против ожиданий пальцы не слушались ее. Она даже растерялась и очень переживала, когда никак не могла найти обрыв нити. Она думала, что работницы у соседних станков замечают ее промахи и как будто смеются у нее за спиной. Но все это было плодом ее воображения. Каждый был занят своим делом, и на новенькую никто не обращал внимания. Когда она в очередной раз безуспешно пыталась обнаружить место разрыва нити, кто-то осторожно взял ее за локоть. Цэндсурэн! Она быстро ликвидировала разрыв и посоветовала:

— Не волнуйся, работай спокойно, тогда быстрее сообразишь, что надо делать. Не торопись, скорость потом наберешь.

Хулан вспомнила, что во время практики не отставала от взрослых работниц. А может, ей это только казалось? Может, руки забывают то, что когда-то делали? Цэндсурэн мягко улыбнулась:

— Учись, дочка. Такое уж наше дело — всю жизнь учиться, не успокаиваться на достигнутом.

От первоначального задора у Хулан и следа не осталось, и упавшим голосом она произнесла:

— Тетушка Цэндсурэн! Что это сегодня со мной? Все получается не так, как я думала. Руки совсем не слушаются.

— Привыкнешь. Ты очень волнуешься и спешишь. К тому же давно у станка не стояла.

Лишь перед самым концом работы у Хулан появилась кое-какая сноровка. К девушке подошел сменный мастер, мужчина лет тридцати, показавшийся ей очень требовательным и даже суровым.

— Ты станок хорошо вытерла? — строго опросил он. — А то, смотри, сменщица шум поднимет. Ну, как дела? — Он взглянул на Хулан исподлобья. — Спорится работа?

— Ничего! — вздохнула Хулан.

— А почему нос повесила?

Хулан оглянулась — цех почти опустел. Она хотела было пожаловаться мастеру на свои неудачи, но он быстро сказал:

— Не бойся, я тебе помогу. Ты поняла меня?

Девушка не поняла, но от его слов ей почему-то стало не по себе. Она потуже затянула на голове косынку и, так как мастер и не думал уходить, сказала:

— А мне не нужна ничья помощь. Смогу сама — значит, буду работать, не смогу — уйду.

— Чего ты кричишь? — удивился мастер, — Потише нельзя? Ладно, мы еще поговорим с тобой. — Он кивнул ей и ушел.

Хулан передала станок сменщице и у проходной снова столкнулась с мастером. Он, видимо, дожидался Хулан, и это девушке не понравилось. Она сделала вид, что не видит его, и хотела прошмыгнуть мимо, но мастер, будто старый знакомый, бесцеремонно взял ее под руку.

— Почему ты сказала, что тебе не нужна ничья помощь? В одиночку человек ничего сделать не может.

Мастер как будто все говорил правильно, получалось, что Хулан не так его поняла, и все же его покровительственный тон не по душе был Хулан и она не собиралась признаваться в своей неправоте.

По дороге к автобусной остановке он без умолку рассказывал о фабрике, о делах в цехе, но Хулан слушала его вполуха — ей хотелось, чтобы он поскорее ушел. Наконец появился автобус. Крепко пожав девушке руку, мастер сказал:

— Вот мы и познакомились. Теперь можешь запросто называть меня Шарав, разумеется, не в цехе. В цехе называй меня «мастер». Всего хорошего. Завтра я тебе растолкую кое-какие тонкости в нашем деле.

Ничего плохого нет в том, что мастер проявляет заботу о новой работнице и хочет ей на первых порах помочь, размышляла девушка, сидя в автобусе.

Вот и кончился ее первый день работы на фабрике. Мать забросает ее вопросами, но ничего особенного она пока рассказать не может, хотя на фабрике ей понравилось.

Мать встретила ее у ворот. Заметив, что вид у дочери усталый и хмурый, Хорло расстроилась.

— Что с тобой? Ты голодна? Или голова болит?

— Устала немного, — призналась девушка.

На другой день работа у Хулан пошла на лад, но к концу смены она снова устала. К ней несколько раз подходил Шарав, но из-за грохота в цехе разговаривать было невозможно. И вообще, как показалось Хулан, он утратил к ней всякий интерес. «Вот и хорошо», — подумала девушка.

Постепенно Хулан приобретала необходимые навыки, но до дневной нормы не дотягивала. В цехе ей нравилось, к ней относились доброжелательно, но мысль о том, что она никак не может выполнить норму, угнетала девушку. Волей-неволей пришлось обратиться к мастеру.

— Не пойму, в чем дело. Работаю, стараюсь, а ничего не получается.

Шарав рассмеялся, и его глазки-щелочки совсем не стали видны. Продолжая смеяться, он положил руку на плечо Хулан.

— Ты вспомни, что я сказал тебе в первый день и что ты ответила мне. Мол, никакая помощь мне не нужна, сама справлюсь. Следовало бы, конечно, тебя проучить, да ладно, я человек незлобивый, на первый раз прощаю. Но впредь смотри не зазнавайся. А теперь слушай, что я тебе скажу. Со следующей недели ты начнешь давать план.

— Как? — изумилась Хулан.

Недоумение на юном миловидном личике девушки привело мастера в восторг.

— Увидишь. Я тебе помогу. Такие, как я, на ветер слов не бросают.

На следующий день по приказу Шарава Хулан стала работать на одном станке с Цэндсурэн. Временно, конечно. Шаг за шагом Хулан постигла секреты мастерства. На первый взгляд могло показаться, что опытная ткачиха работает медленно, но каждое движение Цэндсурэн было рассчитано, станок работал ритмично, без перебоев. К концу дня выяснилось, что норма выполнена на сто пятьдесят процентов.

— Не может быть! — воскликнула Хулан.

Цэндсурэн рассмеялась.

— Не веришь, позови мастера, пусть проверит. И ты будешь также работать, девочка. Научись только правильно распределять свои силы, работать ритмично. А то в первой половине дня ты вся выложишься, а после обеда сразу устаешь, внимание у тебя ослабевает. И настроение, конечно, портится. А настроение, между прочим, в нашем деле фактор, можно сказать, первостепенный.

Подошел мастер. Он приветливо улыбнулся, видимо, был доволен результатом совместной работы двух ткачих.

— Наставница и ученица работали в четыре руки. Что ж, Хулан, пожалуй, ты сегодня многому научилась. Только не воображай, что на этом твое ученье кончилось.

Мастер говорил правду, и Хулан почувствовала к нему благодарность, хотя чем-то он все же был ей неприятен.

— Спасибо вам, — сказала Хулан. — Сегодня я, кажется, усвоила что-то важное.

— Вот и попробуй с завтрашнего дня работать так, как Цэндсурэн. На первый взгляд это как будто легко и просто. На самом деле у Цэндсурэн все рассчитано. Трудностей тоже не надо бояться, их надо преодолевать.

Хулан внимательно слушала — мастер сейчас совсем не походил на того чуточку бесцеремонного человека, каким он показался ей в первый день. Сейчас перед Хулан стоял опытный работник, знаток своего дела. И вдруг Шарав покосился в сторону Цэндсурэн, наклонился к Хулан и шепнул ей, чтобы она зашла к нему.

— Сдашь станок сменщице — и домой, — сказала Цэндсурэн. — А мне свой станок еще надо проверить. Завтра будешь работать самостоятельно, думаю, дело у тебя пойдет на лад.

Она приветливо кивнула девушке и ушла по своим делам. Проходя мимо комнаты мастера, Хулан вспомнила, что он просил ее зайти, и с опаской потянула дверь на себя.

— Входи, входи, я давно тебя дожидаюсь, — с веселым видом встретил он девушку.

Она робко вошла, села на стул.

— Давай поболтаем. Да ты не бойся меня, просто я говорю иногда сгоряча, не подумав, так что ты извини.

Он принялся расспрашивать Хулан о ее жизни, о работе. Как Хулан работает, он хорошо знает, но это была подходящая тема для разговора. Он задавал вопросы, а она отвечала послушно, как старательная ученица. Постепенно он выспросил девушку о ее семье. Слушал Шарав внимательно, не сводя с Хулан глаз.

— Да, нелегкая у тебя жизнь, — сказал он, когда девушка умолкла. — И здесь тебе трудновато будет. На один только автобус уйдет часть зарплаты, и потом, не всегда же ты будешь работать в дневную смену. Летом еще куда ни шло, а как начнутся холода, вся иззябнешь, пока домой доберешься. Но ты не унывай. С жильем у нас плохо. Однако я все силы приложу, чтобы ты получила квартиру.

Слова мастера взволновали девушку. Вот хорошо было бы перебраться из старенькой юрты в современный благоустроенный дом с паровым отоплением. А как мама обрадовалась бы!

— Я знаю, что говорю, — продолжал мастер. — Есть, правда, пословица: пока дитя не родилось, не готовь колыбель. Но я обещаю лишь то, что могу выполнить. Так что не сомневайся. Попробуй пообещать нашим женщинам и не выполнить! Такой шум поднимут, только держись!

Избегая его пристального взгляда, Хулан уставилась в окно. Уже смеркалось. Наверное, мать ждет ее не дождется.

— Спасибо за все, а теперь мне пора.

— Ты верь мне, Хулан. И почаще напоминай о моем обещании, хоть каждый день, не бойся. Работы по горло, и кое-что иногда забываешь.

— Я сперва плохо о вас подумала, вы уж извините меня, — растроганно произнесла Хулан.

— Ладно. Ты погоди уходить.

Он вытащил бумажник и достал из него маленькую фотографию. На Хулан глянуло удивительно знакомое лицо. Чуть вздернутый вверх подбородок, упрямо сжатые губы. Волосы свободно рассыпались по плечам. Длинная шея, ключицы торчат. Да это же она сама. Год назад сфотографировалась во время летних каникул. Кровь бросилась в лицо Хулан, ей стало стыдно. Как могла она принять слова Шарава за простое участие! Надо же быть такой наивной! Она рассердилась, вскочила со стула, устремив на Шарава светло-карие глаза, обрамленные густыми ресницами. Шарав невольно залюбовался девушкой.

— Откуда у вас моя фотография?

— Не отбирай ее у меня. Я буду бережно ее хранить. — Он протянул руку, и Хулан невольно отдала фотографию. — Пошли. По дороге все объясню, все равно я собирался тебя домой проводить.

В этот поздний час на улицах было безлюдно и тихо. Хулан зябко поеживалась.

— Я сегодня у брата ночую, а он с семьей живет недалеко от тебя. Давай пойдем пешком и по пути потолкуем.

На рабочий автобус Хулан уже опоздала, и ей ничего не оставалось, как согласиться. Шарав пожаловался, что в их смене большая текучесть, цех не выполняет план и работницы одна за другой подают заявления об уходе. Тогда администрация чаще всего переводит их на другие участки. Лично он, доверительным тоном сообщил Шарав, предпочитает работу легкую, приятную, но хорошо оплачиваемую. Пусть, разумеется, Хулан об этом никому не рассказывает. Девушка пожала плечами. Очень нужно! Хулан слушала мастера рассеянно, с нетерпением ожидая, когда же он наконец скажет о том, как попала к нему ее фотография. Потом она вдруг рассердилась. Ткацкий цех — сердце фабрики, и если их смена работает плохо, в этом есть вина и его, сменного мастера. Так не лучше ли вместо того, чтобы работниц переводить на другие участки, ликвидировать недостатки, мешающие им выполнять норму? Она лично считает, что стыдно гоняться за легкой работой и легким заработком. Она не стала бы, подобно перелетной птице, менять озера, выискивать, где больше корма.

Шарав молчал. Он шел, сунув руки в карманы, немного ссутулившись.

— Как же все-таки к вам попала моя фотография? — спросила Хулан.

— А, эта? Мне дал ее знакомый фотограф, — коротко ответил Шарав.

С того дня Хулан избегала встреч с мастером. Как ни заискивал он перед ней, девушка оставалась непреклонной. Со стыдом вспоминала она свою радость, когда Шарав пообещал добиться для нее квартиры. Ничего ей от него не надо. Наблюдая за Шаравом, Хулан все больше и больше убеждалась в том, что ее первое впечатление от него было верным. Он только делал вид, что с головой ушел в работу, на самом же деле она для него ничего не значила, более того, работать он не любил.

Шарав чувствовал неприязнь Хулан, но продолжал добиваться ее расположения. Однажды он подкараулил ее по дороге домой.

— Ты, я смотрю, знать меня не хочешь? — спросил он напрямик. — А зря. Я хотел сделать из тебя хорошую работницу, хотел принести тебе счастье. Напрасно, значит, старался.

Вдруг Хулан увидела себя со стороны, — худая, маленькая, в простом выгоревшем платьице, и ей стало жаль себя. Она тоже хотела счастья. Но стоило ей представить себя в объятиях Шарава, как она поморщилась от отвращения.

— Ничего между нами быть не может. Я думала, вы человек бескорыстный и по доброте своей хотите помочь молодой работнице, я даже призналась вам однажды, что ошиблась, заподозрив вас в дурном. Так вот беру свои извинения обратно. И пожалуйста, избавьте меня от своей заботы, сама как-нибудь обойдусь. Во всяком случае, не стану позориться ради денег.

Но не так-то просто было сбить с толку Шарава.

— Ты еще молодая и совсем не знаешь жизни, — словно не слыша иронического тона Хулан, продолжал Шарав. — А жизнь — штука суровая, беспощадная. Не заметишь, как налетит ураган и сметет тебя с лица земли.

Хулан чувствовала, что дружелюбие Шарава наигранное, и сердито вскинула подбородок.

— А это лучше, чем небо коптить да по углам прятаться. Правда и справедливость для меня важнее богатства и славы. Я вам уже говорила, что дороги у нас с вами разные.

Понимая, что продолжать разговор в таком духе бесполезно, Шарав решил направить его в другое русло. Но Хулан хотела лишь одного — чтобы он скорее ушел, и резко сказала:

— Если хотите говорить со мной, говорите в цехе, о работе. А то про нас всякие сплетни пойдут.

Хулан повернулась и ушла. По лицу Шарава пробежала тень, на душе стало скверно. Почему он так не нравится этой девушке? Наверняка ее кто-то настроил против него. Узнать бы, кто именно!

На следующее утро Шарав явился на работу в дурном расположении духа. Его мучили недобрые предчувствия. И действительно, едва он уселся за письменный стол и с деловым видом уткнулся в бумаги, как его вызвал к себе начальник цеха.

— Почему ваша смена перестала выполнять план?

— Текучесть мешает. Зарплата низкая, вот люди и бегут, ничего не поделаешь.

— А почему зарплата низкая?

— Платят с выработки, а выработка незначительная. Это во-первых. А во-вторых, у нас есть определенные трудности, которые мешают работать.

— Так ведь устранение трудностей входит в твои обязанности. Если положение не изменится, придется принять строгие меры. Где твоя личная инициатива? Кто, как не мастер, отвечает за план и за качество продукции? А инициатива рабочих, производительность труда от кого зависят? Словом, Шарав, разговор у нас будет серьезный.

Мастер взглянул на начальника цеха и заволновался — у того дрожали руки. А ведь начальника цеха все любили и уважали за спокойный нрав, за деловитость и выдержку. Сейчас выдержка ему изменила, и виноват в этом был Шарав.

— Вместо организационных вопросов и плана ты занимаешься очковтирательством, не можешь упорядочить оплату труда. Помни, вся ответственность за развал работы лежит на тебе. Что будешь дальше делать?

Шарав молча смотрел себе под ноги и думал: ничего, обойдется, не первый раз его критикуют. И в самом деле начальник вдруг заговорил более мягким тоном:

— Ты посмотри, что творится! Твоя смена весь цех назад тянет. На следующей же неделе проведи собрание и поговори с рабочими. Надо выработать меры по улучшению положения. Перед собранием побеседуй с каждой работницей. Подготовь толковый доклад, не из одних общих фраз, как на прошлом собрании, а то опять тебя никто слушать не станет. Необходимо выявить скрытые резервы производства, направить инициативу рабочих в нужное русло.

Шарав с озабоченным видом записывал в блокнот указания начальника цеха.

— Кто будет присутствовать от дирекции? — поинтересовался он.

— Это совсем не обязательно. Но я подумаю, кого пригласить…

Вернувшись к себе, Шарав добрых полчаса пребывал в смятении. Оно и неудивительно после такого сурового разговора с начальником. Надо срочно предпринять какие-то меры, первым делом добиться того, чтобы на предстоящем собрании было поменьше шума. Как говорится, чтобы комар носа не подточил.

И хоть Шарав не сомневался, что все как всегда обойдется, ему было не по себе. Он попросил заглянувшую к нему по делу работницу позвать к нему Цэндсурэн. «Скажи, по срочному делу». Шараву пришла в голову неплохая, по его мнению, мысль. В чем-то виноват сменный мастер, а в чем-то начальник цеха. Вовремя не предупредил, не помог, не посоветовал. Значит, критиковать следует администрацию цеха в целом, а не только сменного мастера. Шарав немного успокоился. Умный из любого положения найдет выход.

Шарав встретил Цэндсурэн очень приветливо.

— Что скажете хорошего, моя единственная надежда и опора? Если бы каждый у нас работал, как вы, я мог бы спокойно сидеть дома. Жаль, что таких, как вы, мало. Хочу с вами посоветоваться. — Шарав нахмурился. — Наша смена не выполняет план и тянет весь цех назад. Надо что-то делать.

— Верно, — согласилась Цэндсурэн. — У нас об этом в цехе давно говорят.

— Я предложил начальнику цеха собрать рабочих и вместе выработать меры, направленные на увеличение производительности труда. На собрании следует говорить не только о недостатках, ведь у нас и кое-какие достижения есть, было бы неправильно умолчать о них. Конечно, смена работает не в полную силу, но не без причин. Мы не всегда получаем сырье высокого качества. Вы человек умный, и должны понимать, что администрация цеха к некоторым производственным вопросам подходит без должной ответственности. Вот за это и покритикуйте ее в своем выступлении. При подведении итогов совещания критику, конечно, можно будет опустить.

Цэндсурэн слушала мастера не перебивая. Что толку возражать ему сейчас?

Но Шарав истолковал ее молчание по-своему. Он решил, что Цэндсурэн с ним полностью согласна, и продолжал: благоразумнее всего пока не говорить о предстоящем совещании. Он сам всех оповестит о дне и часе его проведения. Текст выступления неплохо бы показать ему, Шараву, возможно, он что-нибудь исправит или дополнит.

— А теперь пошлите ко мне Хулан, — сказал Шарав, когда Цэндсурэн собралась уходить. — Мне надо с ней потолковать.

— О чем сейчас-то речь вести? — пожала плечами женщина. — Ладно, позову, раз просите.

Хулан мастер сказал примерно то же, что и Цэндсурэн. Девушка усмехнулась. Что за собрание, если всем заранее диктуют, кто кого должен критиковать. Разве у людей своей головы нет?

— А ты не хорохорься, девочка, — ласково посоветовал Шарав. — Ничего хорошего из этого не получится.

Неприятно смотреть на человека, когда губы у него улыбаются, а в глазах злобные огоньки. Хулан ушла от Шарава расстроенная. Она не только не согласна с Шаравом, но каждое его слово вызывает в ней отвращение, протест.

Несколько дней Шарав сочинял свой доклад, исписал уйму бумаги, привел множество пословиц и поговорок, но понял, что напрасно старался. Он говорил с выражением, как актер, работницы смеялись, но сразу посерьезнели, когда Шарав перешел к самокритике. Однако и эта часть его доклада не вызвала особого энтузиазма — Шарав заранее оповестил рабочих, что часть вины за неритмичность работы цеха примет на себя. Шарав внимательно наблюдал за секретарем партячейки фабрики, который пришел на совещание, и очень тревожился: что это он там записывает да головой кивает? Видно, понравились ему некоторые предложения работниц. Потом он сам выступил, после него — начальник цеха. В своих выступлениях оба обращались к рабочим, игнорируя его, сменного мастера, и это задело Шарава за живое. Он вдруг почувствовал себя очень одиноким среди всех этих людей, ибо у каждого из них было то, чего недоставало ему, Шараву, — искренней заинтересованности в деле. Это ощущение усилилось после выступления Цэндсурэн. Он ведь на нее надеялся! А она так раскритиковала организацию труда в смене, что он не знал, куда глаза девать. Мало того. Она сказала, что в плохой организации труда виноват не кто иной, как сменный мастер. Он не вникает в дело, а служит лишь связующим звеном между рабочими и руководством цеха. Ему все равно, выполнила смена план или нет. Вместо того, чтобы оказать помощь в работе и бороться с текучестью кадров, он, чуть что, сразу увольняет. Поэтому у работниц нет никакой заинтересованности в работе. Мастеру все равно, хорошо работает человек или плохо. А кому не известно, что все люди разные и к кале-дому свой подход должен быть.

Шарав посмотрел на часы и крикнул:

— Ваше время истекло, пора заканчивать!

— Пусть говорит, — вмешался начальник цеха. Его поддержал секретарь партячейки.

Цэндсурэн продолжала:

— Шарав человек беспринципный, не пользуется уважением, его распоряжения часто не выполняются. Некоторые из-за него с работы бегут. Сегодня ни с того ни с сего стал ругать слесаря, который ремонтировал станок. Начался скандал, а дело стоит. Долго мы будем такое терпеть? При этом мастере нечего и говорить о повышении производительности труда.

Рабочие слушали Цэндсурэн внимательно, кивали одобрительно головой. Одна пожилая ткачиха произнесла громким шепотом: «Шарав плохой мастер, но это бы еще ладно, главное, он не любит рабочих, не понимает их».

Шарав сидел красный, словно от сильного жара. На носу блестели крупные капли пота. «Все кончено», — думал он, пряча глаза. Надо бы возразить Цэндсурэн, сказать, что она не права, однако Шарав не находил ни единого аргумента в свою пользу. А тут еще выступили другие работницы, поддержали подругу. Настала очередь Хулан. По старой школьной привычке она говорила с места. В их смене почти совсем не контролируется работа, станки простаивают без уважительных причин. Иные в погоне за валом снижают качество продукции. Опыт такой прославленной ткачихи, как Цэндсурэн, не только не осваивается, но вообще не принимается во внимание.

Вдруг Хулан вынула из кармана листок бумаги. Шарав беспокойно заерзал на стуле. Зачем он написал ей письмо? Неужели она решится зачитать его! Ну и девчонка! Как он сразу ее не раскусил! Дернул же его черт написать ей любовное послание. Сейчас она сделает его всеобщим посмешищем.

Шарав прикрыл глаза и вытер со лба холодный пот. Будь что будет! Она еще поплатится за свое предательство. От волнения он не сразу понял, что Хулан читает вовсе не его письмо, а предлагает меры по улучшению организации труда. Необходимо снизить расходы сырья, повысить выход продукции высшего качества, энергичнее внедрять хозяйственный расчет. Хулан приняла на себя обязательство работать ритмично.

Ткачихи дружно поддержали Хулан, некоторые последовали ее примеру и тоже приняли на себя новые повышенные обязательства. Только тут Шарав сообразил, что в своем выступлении Хулан ни разу не упомянула его имени. «Молодец, спасибо тебе, — с облегчением вздохнул Шарав. — Пусть только меня оставят сменным мастером, я тебе по-настоящему буду помогать».

После совещания секретарь партячейки поговорил с начальником цеха, и тот принял на свой счет многие из критических замечаний, высказанных в адрес Шарава.

— Что с ним делать? — спросил секретарь.

— Кого-то надо подыскать на его место.

— А его куда? Напрасно вы передоверили ему дело. Необходимо усилить работу с кадрами, вот и начните со сменного мастера.

— Рабочие давно требуют, чтобы мастером назначили Цэндсурэн.

— Мысль хорошая. Надо с директором посоветоваться.

На этом разговор был окончен.

Когда у Хулан вдруг встал станок, остальные работницы заволновались — был конец месяца. Даже уборщица посочувствовала девушке.

— Только приняла на себя обязательства, и на тебе — простой!

Цэндсурэн, работающая теперь сменным мастером, привела двух слесарей.

— Большой ремонт потребуется? До вечера управитесь?

Один из слесарей, Халтар, рассердился. Нечего их подгонять, сделают, как надо, а когда — это их дело. Возможно, только завтра. Цэндсурэн побежала за механиком. Он подтвердил — поломка сложная, на ремонт потребуется не менее десяти часов. Сама Хулан не отходила от станка. Халтар пожалел ее.

— Ты, красавица, не кружи вокруг него, словно птица вокруг разоренного гнезда. Иди гуляй, к вечеру придешь, авось управимся.

Хулан просияла и отправилась домой. Парни поглядели ей вслед.

— Эх, хорошая девушка. Будь я холост, не упустил бы случая поближе познакомиться, — вздохнул Халтар.

— За чем же дело стало? — засмеялся Дамба, его напарник. — Проводил бы до автобуса.

— Это теперь твое дело — за девушками ухаживать.

— Да мы ведь незнакомы, — отмахнулся Дамба. — Что она обо мне подумает, если я пойду ее провожать?

— Обрадуется. Только и всего. Девушке достаточно взглянуть на парня, и она сразу может определить, нравится он ей или нет. По-моему, ты ей приглянулся.

— Ладно, давай лучше делом займемся, обещали ведь к вечеру сделать, — смущенно проворчал Дамба.

Они принесли со склада запасные части и приступили к ремонту. Старались парни изо всех сил, и когда механик поинтересовался, скоро ли они закончат ремонт, оказалось, что почти все готово. После ремонта станок работал исправно. Цэндсурэн на радостях закричала:

— Чем мы вас отблагодарим, ребята?

Механик, большой шутник, ответил:

— Наш Дамба до сих пор неженатый, примите его к себе в зятья.

Цэндсурэн смутилась. Никогда не поймешь, то ли механик шутит, то ли всерьез говорит.

— Женитьба — дело ответственное, — сказала Цэндсурэн. — Не знаю, сможем ли мы в этом деле помочь. Молодые теперь сами женятся, старших не спрашивают.

Дома Хулан себе места не находила. На все советы матери воспользоваться свободным временем и отдохнуть хорошенько девушка лишь отмахивалась. Ее работа приносит пользу людям. Она — гордость Хулан, смысл ее жизни. Как же может Хулан оставаться спокойной, если станок простаивает. Мать докучала ей в эти минуты своими заботами, и в то же время Хулан чувствовала угрызения совести, ей хотелось обнять мать, сказать ей что-то ласковое. Она подошла к матери, поцеловала ее.

— Пойми, мама, я взяла повышенные обязательства. Сейчас конец месяца, и я могу их не выполнить.

Мать поначалу не одобряла стремление дочери быть на виду, вмешиваться во все дела цеха. Но видя, как сияет Хулан, рассказывая ей о своих делах, она все реже и реже высказывала свое неодобрение. Сейчас она разделяла беспокойство дочери, и обе они всей душой хотели, чтобы к утру станок был в строю.

Хулан провела тревожную ночь. Она была погружена в свои мысли и не заметила, как рассвело. Неужели из-за неисправности в станке рухнут все ее надежды? Сколько расчетов она сделала, сколько раз выверяла каждое движение, неужели напрасно? Сегодня ей придется работать еще напряженней — надо наверстать упущенное. Сумеет ли она? Вспомнился вдруг Шарав. Жалкий, запутавшийся человек, все его мысли шли вразрез с тем, чему учили Хулан, что было ей безгранично дорого. После того памятного совещания, когда Шарава раскритиковали, у них была еще одна встреча. Хулан не могла ему отказать — он выглядел таким несчастным. Шарав сделал ей предложение. О любви он говорил мало, хвастался, что накопил денег, что на себя тратит мало. Квартиру обставил новенькой полированной мебелью. Они с Хулан заживут на славу. Хулан слушала его и думала, как глупо выходить замуж из-за полированных ящиков. Неужели любовь можно купить? Не деньги главное, а человек. Может быть, и Шарав когда-нибудь это поймет. Его перевели мастером в другую смену. Говорят, он изменился к лучшему, старается исправить свои недостатки. Интересно, он действительно осознал свою неправоту или притворяется? Хочется верить, что он станет другим, думала Хулан, только и в этом случае она за него не пойдет. Говорят, человек должен понравиться с первого взгляда. А он ей ничуть не понравился. Вот тот молоденький слесарь — другое дело. Правда, она даже не знает его имени.

Утром, наспех позавтракав после того, как мать на нее сердито прикрикнула, невыспавшаяся, но возбужденная, Хулан явилась в цех на полчаса раньше начала смены. И сразу же столкнулась с тем самым молоденьким слесарем, который ей с первого взгляда понравился. Накануне она не успела его рассмотреть, а теперь заметила, что волосы у него густые и длинные, лицо чуть продолговатое, глаза добрые, смеющиеся. Он осматривал ее станок. Как только Хулан подошла, парень сказал, что все в порядке, и сразу ушел. Она слова не успела ему сказать. А могла спросить о станке, хотя тут все было ясно. Станок был отлажен на славу, об этом свидетельствовал его ровный гул. Хулан с облегчением вздохнула, словно камень с души свалился. Только сейчас она поняла, какую тяжелую провела ночь. Тихонько напевая себе под нос недавно услышанную песенку, она приступила к работе.

— Все в порядке?

Хулан оглянулась и увидела Цэндсурэн с карандашом и бумагой в руках. Старой ткачихе и так было ясно, что сердце станка бьется ровно, и спросила она для того лишь, чтобы приободрить Хулан, которая провела бессонную ночь. Она наклонилась к девушке, чтобы та лучше ее слышала:

— Не переживай, если недовыполнишь норму, Ты же не виновата, что случилась поломка. Будь повнимательней — в твоем станке некоторые детали заменены на новые, когда еще они притрутся!

Хулан кивнула. Прежде чем пойти дальше, Цэндсурэн улыбнулась девушке, и эта улыбка была для Хулан дороже любой награды. На душе стало светло. «Значит, вы мною довольны», — мысленно сказала она своей бывшей наставнице. Хулан поняла, что ее заботы и огорчения Цэндсурэн принимает близко к сердцу. И это чувство внутренней связи с Цэндсурэн, а через нее и со всей фабрикой, с ее трудовым коллективом, частицей которого была теперь сама Хулан, окрылило девушку. Как прекрасна, как богата жизнь, когда ты не одинок, когда твой труд нужен людям…

К обеденному перерыву Хулан выполнила семьдесят процентов дневной нормы. Как это ей удалось, она и сама не могла объяснить. На расспросы подруг только удивленно вскидывала брови: вроде бы работала, как обычно.

Вторая половина рабочего дня началась без всяких помех, станок набирал скорость. Снова пришел слесарь, постоял возле Хулан, чутко прислушиваясь к звуку мотора. Хулан тоже ему улыбнулась в ответ, хотя мысленно была далеко. Юноша, видимо, понял это. Не говоря ни слова, торопливо пошел к выходу, ловко лавируя между станками.

Как и в первой половине дня, Хулан работала самозабвенно, ни на минуту не отвлекаясь. Даже усталость нисколько ей не мешала быстро находить обрыв нити. Но обрывов было меньше, чем обычно. Хулан везло, станок работал исправно. И все же она перевыполнила дневную норму всего на тридцать процентов — это вместо того, чтобы дать две дневные нормы и наверстать упущенное накануне из-за вынужденного простоя. Хулан было обидно до слез. Она бросилась с Цэндсурэн, однако та ничуть не удивилась.

— Ты, девочка, еще утром израсходовала весь запас сил. Сколько раз я тебя предупреждала: рассчитывай слои силы, иначе хороших результатов не жди. Сегодня перевыполнишь норму, а завтра не выполнишь. Не спеши, не суетись, экономь каждое движение. Тогда добьешься большего. А рывками работать — только себя изматывать.

Эту прописную истину Хулан назубок знала, просто переоценила свои возможности. Выложилась в первую половину дня, а во вторую, незаметно для самой себя, стала работать медленней.

На Хулан вдруг всей тяжестью навалилась усталость. Надо хорошенько выспаться перед завтрашней сменой. Она вышла за ворота фабрики и увидела того самого слесаря, который забегал к ней в цех.

— Ну что, не барахлит станок?

— Да нет, спасибо, — Встреча была неожиданная, но Хулан почему-то подумала, что парень нарочно дожидался ее. Ей стало не по себе, а тут еще как назло она уронила перчатку. Парень поднял перчатку, отряхнул с нее пыль и спросил нерешительно:

— Придешь сегодня на вечер?

— Вряд ли. Я живу далеко, не успею сходить домой, — ответила Хулан.

Они попрощались и пошли каждый в свою сторону.

Прошло несколько месяцев. За это время из смены Цэндсурэн никто не уволился. Более того, все реже и реже бывали случаи невыполнения нормы. Однажды Шарав разговорился с ткачихой из своей бывшей смены.

— Вы, кажется, хотели уволиться? — спросил он.

— Уволиться? — удивилась женщина.

— Как же, еще при мне заявление подавали, забыли?

— Забыла, — откровенно призналась женщина. — Нет у меня причин уходить.

— Да ведь не ладилась у вас работа, — не отставал Шарав.

— А теперь все в порядке, дело в том, что я раньше многого не понимала.

Совсем другой человек, отметил про себя Шарав, да и сам он очень изменился, все, что делалось в цехе, принимал близко к сердцу.

— Как там Хулан? Выполнит обязательства? — поинтересовался Шарав.

— Трудится на славу, судя по всему, обязательства свои она выполнит. Да и остальные тянутся за ней, тоже с расчетом действуют. Ответственности теперь больше, дисциплина крепче, да и сырье экономим.

Из этого короткого разговора можно было заключить, что в работе этой смены, где прежде был мастером Шарав, произошли большие перемены. Люди стали лучше работать и больше получать. «Зарплата выше — работается веселей», — говорили ткачихи.

В тот же день после работы Шарав случайно встретился с Хулан у фабричных ворот.

— Здравствуй!

Девушка вздрогнула от неожиданности, но, узнав Шарава, приветливо поздоровалась с ним. Шарав и Хулан хоть и работали в одном цехе, но почти никогда не встречались. Он украдкой рассматривал девушку. Она заметно похорошела — пополнела чуть-чуть. Лицо у нее было свежее, словно умытое росой. Он проводил ее до автобусной остановки.

— А ты, Хулан, процветаешь, ну просто в гору идешь, — произнес он тихо. — Давно хотел тебе сказать, да все случая не было подходящего. Ты избрала правильный путь. С самого начала, как ты пришла на фабрику, я хотел, чтобы ты стала первой, чтобы работала лучше всех. Ты и стала первой, только пошла своим путем. И правильно сделала, что меня не послушалась, иначе ничего не добилась бы.

Хулан промолчала. Ей вдруг стало грустно. Может быть оттого, что Шарав утратил былой задор. А ведь тогда он, оказывается, и в самом деле хотел ей помочь. Сейчас, после того как Шарав признался в своей неправоте, Хулан смотрела на него совсем иначе. Он больше не вызывал в ней отвращения.

— Я читал о тебе в газете, — продолжал между тем Шарав. — Хорошо написано.

— Понравилось? — удивилась Хулан. — А мне нет! Мне теперь даже неловко людям в глаза смотреть. Можно подумать, что я лучше, умнее других и достигла всего без посторонней помощи. Неверно все это!

— Брось скромничать, Хулан, ведь мы тебя знаем. Все правильно в газете написано.

— А по-моему не жизненно. Когда пишут о нас, ткачихах, надо помнить, что в нашей продукции заложен и труд тех, кто производит станки, кто их налаживает. Но об этих людях, как правило, никогда не пишут.

— Ох, Хулан, заболтался я с тобой, а главного так и не сказал. А может, и говорить не надо, сама догадываешься?

Хулан задумалась.

— Не догадываюсь, — сказал она равнодушно: ей не хотелось ворошить прошлое.

— Короткая у тебя память. Думаю я о тебе день и ночь, вот что! А ты, верно, ни разу не вспомнила, — с обидой произнес Шарав. Что-то еще осталось в нем от того, прежнего, самонадеянного. А может, и впрямь она ему в душу запала?

— Не надо вспоминать о старом! — бросила Хулан.

К счастью, подоспел автобус. Она ловко вскочила на подножку, прошла в салон, а Шарав так и остался стоять с открытым ртом. Он все сильнее и сильнее тосковал по девушке. Вначале он просто хотел прибрать к рукам девчонку, теперь же образ ее не давал Шараву покоя. Но после сегодняшней встречи у него не осталось никакой надежды. Шарав, грустный, побрел домой.

Хулан тоже расстроилась. Девушка сердцем чувствовала, что Шарав страдает, и это делало его ближе, понятней. И все же полюбить его она не сможет, потому что любит другого.

Дамба и Хулан еще ничего не сказали друг другу, но дружба у них была крепкой.

Однажды после театра они долго гуляли и Хулан поделилась с Дамбой своими мечтами и надеждами. Рассказала о матери, о младших братьях и сестрах. Раскрыла она ему и свои маленькие тайны, которыми девушки обычно делятся только с подругами, и позднее, вспоминая об этом, сама удивлялась. А у Дамбы не было тайн. Родился он в худоне, в зажиточной аратской семье, в город переехал несколько лет назад, почувствовал тягу к технике, стал слесарем, и, говорят, неплохим.

— Знаешь, отцу мое занятие поначалу не нравилось, хоть он и твердил, что я родился под звездой, покровительницей металла. Люблю работать с металлом. По крайней мере, видишь плоды собственного труда. Встанет станок — без слесаря-наладчика тут не обойтись. Придешь, начнешь колдовать, лечить машину, глядишь, получается. Сердце радуется, будто сквозь тучи проглянуло солнце. А еще большая радость, если после ремонта станок долго не выходит из строя.

Любовь к своему делу была понятна Хулан, и она улыбнулась:

— Когда работа нравится, справляешься. А не нравится — ничего не получается.

— Я не всякую работу люблю. Машины люблю, механизмы разные. Еще в детстве появляется тяга к чему-то определенному.

— С этим я не согласна. — Хулан нахмурилась. — Вот взять, к примеру, меня. Я, когда была маленькой, вовсе не собиралась стать ткачихой. И ты не думал, что станешь слесарем. Вряд ли ты у себя в худоне видел, как работают слесаря.

— Ох, Хулан, на сегодня хватит об этом. Тема чересчур сложная.

— Ладно, Дамба. Скажу только, что в наше время каждый должен выбирать себе дело по душе и работать в меру своих способностей.

— Правильно. В стране много профтехучилищ, они готовят квалифицированных рабочих, значит, каждый может выбрать подходящую профессию.

За разговором молодые люди не заметили, как наступила ночь. Расставаясь, Дамба предложил в следующую субботу сходить в кинотеатр «Элдэв-Очир» на новый фильм и обещал заранее купить билеты. Хулан ответила, что не сможет пойти, поскольку в этот день ей надо быть на съемке как участнице новогодней передачи «Голубой экран», где она коротко расскажет о своей работе. Дамба порадовался за девушку.

— Главное, не теряйся, — посоветовал Дамба — рассказывай спокойно, и все.

На другой день на фабрике проходило выдвижение кандидатур для участия в столичном совещании новаторов и молодых рабочих-передовиков. Одной из первых была названа Хулан. Секретарь партячейки отметил, что последние месяцы она систематически перевыполняет план и служит примером для остальных ткачих. Благодаря Хулан, вся смена из отстающей стала передовой.

Кандидатура Хулан, как и остальные кандидатуры, была одобрена единогласно. Шарав было выступил против Дамбы, сославшись на то, что рекомендуемое им новшество в ткацком станке не принесло конкретных результатов. Но кто-то крикнул:

— Ну и пусть! Одна неудача не может перечеркнуть всю работу передовика. Дамба — достойный представитель нашей молодежи.

Шарав стушевался и умолк.

Хулан крепко подружилась с девушками из своей смены. Ничего от них не таила, делилась плохим и хорошим. Девушки все были разные, каждая со своими особенностями, привычками. Но всех их объединяло стремление работать честно, делать свое дело как можно лучше. И они трудились, не жалея сил. Хулан была для них образцом. Самоотверженный труд никогда не остается незамеченным. Когда Хулан впервые пришла в цех, коллектив не был таким сплоченным, как сейчас. Станки часто простаивали без уважительных причин, некоторые работницы халатно относились к делу, теперь же ничего подобного не было. Хулан гордилась теми, с кем рядом работала, но ей и в голову не приходило, что в сплочении коллектива сама она сыграла немалую роль. После совещания Хулан предложила бороться за звание коллектива, выпускающего продукцию отличного качества. Девушку горячо поддержали. Теперь все на фабрике знали Хулан, но она по-прежнему оставалась скромной, застенчивой и лишь когда речь шла о деле, не стеснялась докапываться до самой сути. Хулан всегда готова была прийти на помощь товарищам. Она часто вспоминала слова отца: «Как ты будешь относиться к людям, так и они к тебе. Это закон жизни. И никогда не считай себя лучше всех. С людьми советуйся, на них опирайся». Однажды Хулан спросила отца: «С чего начинаются отношения между людьми?» — «С простого приветствия. Поздороваешься приветливо, человеку приятно, и он уже думает, не надо ли тебе чем помочь». — «Словно в сказке!» — пошутила Хулан и только через несколько лет поняла, как прав был отец.

Призыв Хулан бороться за звание коллектива отличного качества поддерживала вся фабрика, начиная от сменного мастера Цэндсурэн и кончая администрацией. Сделать предстояло многое: добиться, чтобы отстающие догнали передовиков, правильно использовать фонд заработной платы, продумать многие мелочи, из которых складывается борьба за качество. Не все получалось сразу. Стараний прилагали много, а результат поначалу был незначительный. Некоторые приуныли. Цэндсурэн и Хулан разъясняли людям, что борьба за качество дело не такое простое, как может показаться на первый взгляд. Вопрос этот требует повседневной заботы о всех факторах, из которых складывается высокое качество продукции.

Цэндсурэн и Хулан постоянно думали о том, как найти способ для быстрейшего достижения цели.

Наступила весна, дни стояли теплые, солнечные. Но Хулан была так занята работой, что ничего не замечала вокруг. И вдруг однажды, идя на фабрику, она увидела пробившуюся на обочине дороги траву. Утро выдалось ясное, прозрачное, пронизанное солнечным светом. Хулан запрокинула голову, посмотрела на небо. Когда приходит пора, трава за одну ночь может вырасти. Было совсем еще рано, но Хулан, подставившая лицо солнцу, чувствовала, как сильно оно припекает. Ведь совсем недавно стояла ветреная, прохладная погода. Хулан едва не проворонила весну. Теперь уже и до лета недалеко. Просто чудеса!

В тот день, кроме весны, для Хулан было еще много чудес. Только она вошла в цех, стройная, чуть раздавшаяся в плечах как ей сообщили новость:

— Тебе квартиру дали. На нашу смену выделили две квартиры, одну тебе. Повезло! Так быстро получить квартиру!

Хулан слушала, ошеломленная этой неожиданной новостью, и приговаривала: «Как обрадуется мама!» Она и думать забыла, что вначале очень надеялась на Шарава. Оказывается, никаких не нужно ухищрений, трудись честно и тебе пойдут навстречу. И Хулан работала на совесть. Провожая первый раз дочку на фабрику, мать говорила: «Твой отец всю жизнь честно служил государству. И ты честно служи, как отец». Нежность к матери волной захлестнула Хулан. Неграмотная женщина, она указала дочери правильный путь в жизни. Сейчас она и не догадывается, какую радостную весть ей принесет Хулан. И снова девушка, сама того не желая, вспомнила Шарава. Чего только он не делал, чтобы завладеть ею! Сулил квартиру, звал замуж, мебель свою нахваливал. Почему вдруг она его вспомнила? Она сказала ему, что между ними быть ничего не может, и ей показалось, что он с этим смирился, но он не смирился. Урок, преподанный ему товарищами по цеху, вразумил его, и теперь он работал честно, пользовался уважением, а вот отказаться от Хулан Шарав не смог. Одна из подруг предупредила Хулан: «Не имей с ним дела. Он был несколько раз женат, у него сын есть, чуть ли не ровесник тебе. А он все равно за молоденькими волочится». Предупреждение было излишне, но, чтобы не обидеть подругу, Хулан ее поблагодарила. Как хорошо, что в свое время она не поддалась на уговоры Шарава. Он сломал бы ей жизнь. А теперь у нее все хорошо. Ее окружают замечательные люди, они верят ей. А доверие — великая сила. Когда тебе верят, хочется работать еще лучше, еще быстрее. День для Хулан тянулся очень медленно, это было впервые с момента ее поступления на фабрику. Она взглянула на часы: до конца смены оставалось больше часа.

— Ты сегодня сияешь, — сказала Цэндсурэн. — Еще бы — получила квартиру!

— Мне так хочется скорее маму порадовать, вот будет праздник в нашем семействе.

— Придется потерпеть. После смены цеховое собрание, тебе вручат ключи от новой квартиры. Да ты не волнуйся. — Она положила руку Хулан на плечо. — Квартира — заслуженная награда за твой труд.

— Нет, — возразила Хулан. — Не моя это заслуга, а общая, что бы я одна смогла?

— Ладно, — засмеялась Цэндсурэн, и ее строгое лицо сразу стало добрым и чуточку лукавым. — Разве тебя переспоришь?

Руки Хулан делали свое дело, а голова была занята другим. Девушка мысленно продолжала разговор с Цэндсурэн. Если бы мастером оставался Шарав, ей не удалось бы добиться того, чего она добилась, да еще за такой короткий срок. И не ей одной. Вся смена не выполняла план, а уж получить звание коллектива высокого качества, об этом и мечтать было нечего. Более того, многие ткачихи давно ушли бы с фабрики. «Но почему работу мастера у нас недооценивают, — думала Хулан. — Как правило, говорят только о передовиках. Разве это справедливо?»

Вот и пять часов — конец смены. Пока Хулан тщательней обычного вытирала станок, ее обступили все работницы цеха, пришел и начальник, крупный, широкоплечий мужчина с лысиной, Дамча. Почти всю жизнь он проработал на фабрике. Начальник поздравил работниц и мастера Цэндсурэн с высокими показателями за прошедший месяц — вся продукция, выпущенная сменой, была высокого качества. Потом он отыскал глазами Хулан, которая спряталась за спины подруг.

— Я не буду говорить, насколько лучше стала работать ваша смена в этом году. Скажу лишь, что большая заслуга в этом принадлежит молодой работнице Хулан. Она с честью начала свой жизненный путь, и мы по праву ею гордимся. Без преувеличения можно сказать, что она новый человек нового общества. Где ты, Хулан? Вручаю тебе ключи от новой квартиры!

Хулан вышла вперед. Просто не верилось, что все сказанное относится к ней, простой фабричной девчонке, едва вступившей в жизнь. На нее были устремлены десятки пар глаз, и, с трудом выйдя из охватившего ее вдруг оцепенения, Хулан едва слышно произнесла:

— Спасибо! Постараюсь впредь еще лучше работать.

Все зааплодировали и кинулись ее поздравлять, а Хулан от смущения не знала, куда деваться.

Ключи от второй квартиры мастер оставил у себя, поскольку пока не было известно, кому она выделена.

Как ни старалась Хулан избежать долгих разговоров с подругами и после собрания сразу уйти домой, ей это не удалось. Ее буквально засыпали вопросами: сколько комнат в квартире, на каком этаже, есть ли балкон, куда выходят окна — во двор или на улицу. «Бывает же, что повезет человеку, да еще так скоро!» — вздохнула одна из девушек, на что другая справедливо возразила, что срок везенья невозможно установить. На вопросы подруг Хулан не могла ответить — она еще не видела своей новой квартиры. В довершение ко всему девушка из другой смены сунула в руку Хулан записку. От кого? Ну конечно же от Шарава. «Поздравляю, — писал он, — и радуюсь за тебя. Нам надо срочно встретиться и поговорить». Подпись — лучше не придумаешь: «Твой Шарав».

Настроение у Хулан сразу испортилось, к радости примешалась досада. Видеть Шарава ей совсем не хотелось, опять заведет старую песню.

Хулан разорвала записку. Ей пора домой. Завтра наговорится с подругами, все им расскажет — какая квартира, далеко ли от автобусной остановки, есть ли поблизости кинотеатр и магазины.

У выхода из цеха девушку ждал Дамба. Он нежно взял ее под руку, и они пошли к проходной.

— Когда думаешь переезжать? — спросил Дамба.

— Я хоть сегодня готова. Все зависит от мамы. Думаю, что в будущее воскресенье. А почему ты спрашиваешь?

Шарав, карауливший Хулан за воротами, пошел было ей навстречу, но, заметив, что она не одна да еще под руку с этим мальчишкой-слесарем, постарался ретироваться незамеченным, правда, успел услышать обрывок их разговора. «Да, — подумал Шарав, — крепкая у них дружба, а может быть больше, чем дружба».

— Я бы хотел вам помочь с переездом, — сказал Дамба.

— Вот хорошо! — обрадовалась Хулан. — Я и сама хотела тебя попросить об этом. Вещей у нас немного.

— А хоть бы и много, все равно помогу, — засмеялся Дамба. — Давай спросим у твоей матери, когда она хочет переезжать.

— Сейчас? — удивилась Хулан. — Я завтра тебе скажу.

— Ты не хочешь, чтобы я зашел к тебе в дом? — обиделся Дамба.

— Что ты! — спохватилась Хулан. — Я просто подумала, что тебе сегодня в смену заступать.

— Это не важно, — улыбнулся Дамба. — Я предупредил механика, что задержусь ради такого случая.

Сойдя с автобуса, Хулан чуть ли не бегом потащила Дамбу за собой — неизвестно, насколько его отпустили, как бы не опоздал.

— Не беги так, Хулан. Знаешь, Шарав требует, чтобы меня в госхоз на полевые работы отправили. Он ненавидит меня.

Дамба привлек девушку к себе и шепнул ей на ухо:

— Не может он меня видеть с тобой рядом.

— Говорят, он образумился, лучше работать стал, а мне по-прежнему не дает прохода. Вот и сегодня записку прислал, поговорить ему, видите ли, со мной надо.

— Взрослый человек, а ведет себя, как мальчишка. Но я не дам тебя в обиду, увидишь.

Решительный тон Дамбы напугал Хулан. Нечего ему связываться с Шаравом. Она сама знает, что делать. Поймет же он наконец, что ведет себя недостойно! А то, чего доброго, начнется скандал и это повредит доброму имени Дамбы.

«Хулан права, — решил Дамба, слушая мелодичный голос девушки. — Видно, запала она Шараву в душу, не зря он гоняется за ней. Но, выйди Хулан за Шарава, они не были бы счастливы. Хулан — умница, настоящий человек, а Шарава привлекает в ней только молодость».

— Что ты уставился в землю? Потерял что-нибудь? — вывела его из раздумья Хулан.

— Потерял? — удивился Дамба. — Нет, я о Шараве думал.

— Давай забудем о нем, — попросила Хулан, открывая калитку.

Когда дверь в юрту отворилась, Хорло невольно посмотрела на часы, стоявшие на небольшом прокопченном сундучке в северной, парадной, части юрты.

— Что так поздно, доченька? — встревоженно спросила она.

— У нас собрание после смены было, вот и задержалась.

Глядя на сияющую дочь и на стоявшего за ее спиной молодого человека, Хорло недоверчиво воскликнула:

— Ах вон оно что! Вчера ты меня предупредить, видно, забыла.

«Теперь дожидайся, когда дочка с работы придет, раз парень у нее появился!» — с грустью подумала Хорло, украдкой разглядывая юношу. С виду скромный, симпатичный парнишка. Интересно, где он работает, какой у него характер. По внешнему виду трудно определить, какое у человека нутро.

— Познакомьтесь, мама, — спохватилась Хулан. — Это наладчик станков, слесарь Дамба.

Хорло стала собирать на стол.

— Погодите мама, — попросила Хулан. — Догадайтесь лучше, какую новость я вам принесла? — И девушка положила на стол ключи. — Мне дали квартиру, мама, — объявила она торжественно. — Когда будем перебираться? Дамба нам поможет.

Хорло так растерялась, что слова не могла произнести, слишком уж неожиданной была радость.

— Сегодня уже поздно, — сказала она, — не успеем уложить вещи.

— А как насчет воскресенья? Я машину найду, — поспешил успокоить ее Дамба.

— В воскресенье, так в воскресенье! — ответила Хорло.

Младших детей словно ветром сдуло. С улицы донеслись их ликующие голоса:

— Мы переезжаем на новую квартиру! Мы переезжаем в воскресенье!

Перевод Г. Матвеевой.