Повести монгольских писателей. Том второй

Лхамсурэнгийн Чойжилсурэн — поэт, прозаик, журналист, детский писатель. Родился в 1932 году в Архангайском аймаке. Был школьным учителем, в 1957 году окончил Государственный педагогический институт, а в 1967 году — Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького в Москве. Печатается с 1953 года. Автор поэтических сборников: «Один день сельхозобъединения», «Под звездами горного поселка», «Весть весны», романов: «Стук копыт», (русский перевод — 1973), «Гудок зовет» — о строительстве на озере Хубсугул с помощью советских специалистов фабрики по переработке шерсти; «Роса на траве» — о работе государственных сельскохозяйственных предприятий на целине, о становлении социалистических отношений в Монголии.

ТРЕТИЙ ДЕНЬ НОВОЛУНИЯ

Окончив весной 1960 года ветеринарную школу, я приехал на работу в отдаленный госхоз. Центральный поселок госхоза раскинулся на большой территории; в голову не пришло бы, что вырос он здесь недавно. По вечерам улицы заливает серебристый свет фонарей, мчатся машины… Очень красиво смотрится издалека россыпь огней по берегу быстрой Шиверт. Ниже поселка пестреют разноцветные поля кукурузы, подсолнечника, овощных культур. Дальше, обегая пологие холмы, заполняя пространство долины от одного края до другого, волнуется море пшеницы. По долине снуют машины, стрекочут комбайны. Гомон молодых голосов напоминает праздничное сборище.

Сразу за полями — в предгорьях — овечьи зимники. Овцы охотно пасутся на жнивье в холода. На моем попечении были отары второго отделения госхоза. Чтоб не мотаться каждый день в центр и обратно, я больше ночевал по аилам, чем дома, на центральной усадьбе. Дирекция хозяйства выделила мне довольно ленивую гнедую лошадку. По весне она еле таскала ноги. С месяц кобыла мотала мне душу, и в конце концов терпение мое иссякло. Два раза я обращался к администрации, требуя выделить мне коня порезвее, и чуть было в дым не разругался с заместителем директора.

…Шел окот овец. Объехав свое отделение, я пустил гнедую в табун — пусть отдохнет. А через несколько дней, когда попросил табунщиков привести мою лентяйку, те, сославшись на указание выдать зоотехнику другую лошадь, привели норовистого сивого коня. К коновязи я шел с длинной кизиловой плетью и роскошным седлом, которое выпросил у знакомых. Луки седла были украшены костяной резьбою.

Завидев меня, сивый застриг ушами, захрапел и шарахнулся в сторону, чуть было поводья не порвал. Я опустил седло на землю, спокойным шагом подошел, отвязал коня, провел на коротком поводу и начал было седлать. Тут сивый внезапно заплясал вокруг меня, едва не зашиб.

«Однако плясун-то с норовом. Выкинет из седла — стыда не оберешься. Не лучше ли признаться, что наездник из меня никудышный, да погонять гнедую лентяйку, чем сражаться с этим дьяволом, — подумал я и ощутил, как от недоброго предчувствия затряслись колени. — Гм, что же все-таки делать? Заявить, что не могу совладать с такой норовистой лошадью? Ох, не стоит… Как людям в глаза посмотрю?.. Ты, скажут, горе-зоотехник, только вчера что говорил? Видать, ты из тех специалистов, которые не то что ухаживать за лошадью, сесть на нее не умеют. И что я отвечу?» — обреченно искал я выход, ведя коня на поводу. Тут из-за угла вывернулся учетчик Сэвжид.

— Эй, во вторую бригаду едет кто? — спросил я как можно небрежнее. Сэвжид на мой вопрос внимания не обратил и протянул:

— О-о, да ты, никак, сменил свою гнедую? Гляди же — эта с норовом!

— Ну мне-то что, — ответил я, оглядываясь на коня. Сивый храпел, вскидывал голову и натягивал повод. Колени у меня противно дрожали, кожу на голове стянуло от страха, по спине бежали мурашки, но я прикрикнул совсем как заправский знаток-лошадник: «Тр-р-р, нечистый дух, тпру-у-у», — и подергал повод, косясь на Сэвжида.

— А ты сам-то, парень, что за наездник? — спросил я, демонстрируя всем своим видом полное бесстрашие. Но Сэвжид, видно, догадался о моем состоянии, хитро прищурился и хвастливо заявил: «До сих пор слетать с коня не приходилось!» А мне только этого и надо было.

— Тогда попробуй сядь на эту лошадку, — поддел я его. — Усидишь ли?

— Ты чего, вправду, что ли? — удивился Сэвжид, отобрал у меня повод, подтянул подпруги и вскочил в седло. Сивый вскинул голову, но освободиться от всадника не пытался. Сэвжид проехал по улице мелкой рысью и вернулся.

— Не дрейфь, дружок. Конь только что из табуна, вот и всхрапывает. Но в дороге будь осторожнее — может сорваться в галоп, — предупредил он. Как я ни перетрусил, но в седло сел молодцевато, подобрал поводья покороче и пустил коня шагом. Плетью даже не дотронулся: понесет — намаешься.

Дорога до второго отделения накатанная, автомашины гоняют взад и вперед непрерывно. На мое счастье, сейчас не было видно ни одной. Но вот впереди заклубилась пыль. Навстречу шла машина — то-то будет мне испытание. Сердце в груди на миг замерло и тут же бешено заколотилось. Теперь держись: сейчас лошадь испугается грузовика, шарахнется, понесет под уклон и… А что будет, если седло соскользнет на шею? Я съехал на обочину, торопливо спешился и вел коня на поводу, пока машина не прошла… Но конь признаков беспокойства не проявил, а лишь передернул ушами.

Вот так-то! «Однако казенный скот совсем не таков», — пробормотал я и рассмеялся, вспомнив случай, приключившийся с одним табунщиком. Рассказывали, что лошадь его рванула, испугавшись машины, и понесла так, что только пыль за нею столбом стояла. А незадачливый наездник бежал со всех ног следом и надрывно орал: «Казенный скот в семь раз хуже аратского. Стой, скотина ты непутевая, тпру-у-у, ст-о-ой!..»

Сивый не шарахнулся от машины, и это настроило меня оптимистически. Я расхрабрился и огрел коня плетью. Впрочем, скоро понял, что бедняга наверняка запалится, если гнать его рысью в гору. Я натянул поводья и посылал теперь коня вперед лишь легкими ударами пяток. Аилы, к которым я направлялся, были уже близко. Сзади, попыхивая трубой, меня нагонял трактор «Беларусь». Состязаться с ним я не собирался и трясся мелкой собачьей рысью по обочине. Трактор все приближался, оглашая окрестности грохотом. Еще раз возрадовавшись тому, что конь не выказывает признаков беспокойства, я почти пропел: «Казенный конь совсем и не таков», — и оглянулся. Трактор вела молоденькая девушка в синем дэле и белой барашковой шапочке с квадратным верхом. «Беларусь» тянул два прицепа, на которых огромными стогами возвышалась солома. Хотел я заговорить с трактористочкой, спросить, где будет сгружать солому, но почему-то раздумал. Коню с машиной не по дороге, и я хлестнул сивого, посылая в намет. А он ни с того ни с сего вдруг резко бросился в сторону… От неожиданности я вылетел из седла и не успел опомниться, как уже обнимал землю. Падая, я не выпустил повода — его вырвало и обожгло мне ладонь…

Сивый поскакал, распустив по ветру чепрак, и, перевалив холм, скрылся из виду. Я проводил его взглядом человека, который перестал уже чему-либо удивляться, и поднялся, опираясь на плетку. Ко мне, с округлившимися от испуга глазами, подбежала трактористка.

— Что с вами? Руки, ноги в порядке? — спросила она и замолкла, ожидая ответа. Ей было не более двадцати, этой смуглой, скуластенькой, кареглазой девушке с едва заметными веснушками на лице… Каким, однако, позором кончилась для меня эта поездка верхом: ехал, ехал да на глазах у девчонки и растянулся!

— У этой чертовой клячи щекотка от подпруг. Бежала — все вроде ничего — и вдруг рванула и понесла…

— Это я вас подвела. Если бы солома не развалилась, ваш конь, наверное, не шарахнулся бы, — возразила она. Только сейчас я обратил внимание на то, что вся укладка заднего прицепа рассыпалась. Мне стало стыдно своих оправданий и жаль девчонку, которая смотрела на меня такими виноватыми глазами.

— А дело-то поправимое? Обратно загрузить можно?

— Загрузить-то — ладно. Вот как вы теперь лошадь свою поймаете? Может, поблизости где остановится? — вопросительно поглядела на меня трактористка.

— Прибьется к какому-нибудь табуну, — как можно беспечнее ответил я, стараясь не выдать своей растерянности. — А вот как ты с этой чертовой соломой…

— Да вы за меня не беспокойтесь, — не дала мне договорить девчонка, — за мной еще один трактор идет. — Мы разом оглянулись на бесконечную даль дороги, прислушались. Донеслось тарахтенье идущего следом трактора. Лицо девушки радостно оживилось:

— Ну вот, я же говорила. Уже догоняет.

— Да, в самом деле, — пробормотал я и… зашагал прочь. Что там говорить, не хотелось мне, чтобы был еще один свидетель моего позора.

Поднявшись на холм, я посмотрел назад. Девушка медленно шла к трактору и оглядывалась на меня. Да, у нас обоих неприятности: у нее рассыпался бурт соломы, я свалился с лошади. Но девушка сразу же бросилась на помощь, а я кинул ее в беде, ушел, и слова доброго у меня для нее не нашлось. Теперь стыд гнал меня прочь, подальше от девчонки. Ну конечно, мне же нужно отыскать коня. Я обогнул вершину холма с неровными скалистыми выступами и увидел невдалеке моего заседланного коня. Сивый мирно пасся с табунком лошадей за оврагом у лесополосы. Не передать словами охватившей меня радости. Хорошо, что седло не сбилось. Это потому, что подпруги вовремя подтянул.

Остаток дня и весь вечер ушли на поимку коня, так что к одному из гуртов, где ягнились овцы, я подъехал уже при первых звездах. Пахло навозом. «Отчего это отару до сих пор не загнали?» — с неудовольствием думал я, пробираясь меж овец и ведя коня за собой на поводу. Внезапно передо мною вырос тот самый трактор с двумя прицепами. Овцы грудились около изгороди, чесались об углы, обнюхивали колеса «Беларуси».

«Вот так встреча! Опять мы столкнулись. Получается, будто я преследую эту трактористку. Что же подумает обо мне девчонка? Чего доброго, по закону подлости, угодим ночевать в одну юрту. Надо бы ехать в другой аил», — подумал я, и настроение мое окончательно испортилось. Но, как говорится, подъехав к одному аилу, коня в другой не направляют. И я решительно направился к коновязи. «Откуда же она явилась? Не встречал я ее раньше». Зашел к Санже-гуаю. Трактористка сидела на левой, хозяйской, стороне юрты, как у себя дома, и крошила мясо для бозов. На ней был серый тэрлик свободного покроя, волосы подвязаны лентой. Смуглое лицо блестело, на щеках горел румянец. От смущения мы не сказали друг другу ни слова, никак не выдали недавнего нашего знакомства. Украдкой я следил за каждым ее движением, но она ни разу не подняла на меня глаз. Мы поговорили с Санжой о молодняке, вышли в хотон осмотреть двух ягнят, у которых было несварение желудка, и я сделал им необходимые инъекции. Когда мы вернулись, девушка успела уже налепить бозов и поставить их на плиту. Теперь, стоя у шкафа, она перетирала тарелки. «Ишь домовитая какая. Родня, что ли, Санже? Но только не дочь. Я с прошлой осени бываю здесь постоянно, о дочери давно бы услышал…» После ужина Санжа-гуай и я решали насущные животноводческие проблемы, причем я все время старался не коситься на девушку и вообще не замечать ее присутствия. То ли она отметила такое мое поведение, то ли по какой другой причине, но только она положила на кровать книгу, которую читала, и вышла из юрты. Заносчивость мою как ветром сдуло. В юрте без девушки сразу стало как-то пусто и неуютно. Разговор сам собою завял. «Пусть она вернется!» — кричало все мое существо.

«Что же это она — в соседний аил ночевать собралась? А меня, значит, наглецом, волокитой считает, от которого нужно подальше держаться? Заведет трактор и на ночь глядя куда-то отправится? — нервничал я, прислушиваясь к шуму на улице. — Ну и характер у девчонки! Да и я тоже хорош: бросил ее одну на дороге с ворохом рассыпавшейся соломы, а теперь вот приглядываюсь да прислушиваюсь… Разве может понравиться балбес, вроде меня, такой красивой, такой домовитой девушке», — растравлял я самого себя. Жена Санжи-гуая, словно поняв ход моих мыслей, вывела меня из задумчивости.

— Ты, Сурэн, наверное, не знаком с нашей двоюродной племянницей, дочерью старого Олзия. Ты должен его знать. Она окончила фельдшерскую школу, да еще и на курсах трактористов училась. Когда только успела? Ну так вот, вернулась наша Саран домой и села на трактор. А сегодня, представляешь, привезла нам корма из Хайлантая. Не знаем, как ее и благодарить. — Старуха взяла кочергу, пошуровала ею в печи, перевертывая не-прогоревшие головешки. Пламя вспыхнуло, разгораясь сильнее.

— Саран, — повторил я про себя.

Беседа наша с Санжой-гуаем вконец истощилась, распалась на отдельные реплики, потом наступила долгая пауза. Так обмелевший поток теряется в галечных отмелях. Старая женщина вышла, поправила дымник юрты, закрывающий тоно. Вернувшись, разобрала деревянную кровать с правой, гостевой, стороны и сказала, доставая из сундука ватное одеяло:

— Ложитесь сюда, товарищ зоотехник, отдохните.

На душе у меня было неспокойно. Неужели Саран не вернется? Так она показывает мне свое пренебрежение, или это старуха послала ее спать в другую юрту?

Я вышел под открытое небо, затканное узором звезд. Чувствовалось дуновение теплого вечернего ветерка. На западе, над вершиной хребта чиркнула упавшая звезда. Изогнулся бровью тоненький серп — был третий день новолуния. Я поглядывал на него и гадал о том, в который из аилов ушла ночевать обидчивая Саран{22}. Потом вслепую побрел к юрте, выставив вперед руки.

Саран пришла, когда я уже устраивался спать. И все темные мои мысли мгновенно исчезли. Показалось, что в эту просторную юрту заглянула та самая луна, на которую я только что смотрел.

Было темно и тихо, а сон все не шел. Перед глазами вновь раскручивались кадры дневных событий: вот Саран подбегает ко мне, вот стоит с виноватыми глазами, не зная чем помочь; теперь она медленно возвращается к трактору, все время оглядываясь, а у прицепа огромным стогом громоздится свалившаяся с него солома…

Через щель неплотно закрытого дымника в юрту заглядывали звезды и подмигивали, будто смеялись над неотвязной моей докукой. Слышалось легкое дыхание девушки, спавшей на противоположной стороне юрты, да возня овец в загоне… Завтра непременно поговорю с Саран, объясню ей, что переволновался за лошадь, вот и заспешил… А то разве бы я оставил ее с этой соломой…

Утром Саран заводила трактор. Была она в том же синем дэле и барашковой шапочке. Ох, как непросто женщине на тракторе без кабины, да еще в нынешние холода… Подошел поближе.

— Сейчас на тракторе холодно?

— Пока терпимо.

— Вчера солому-то легко загрузили?

— Да, все нормально.

— Сюда рано приехала?

— Ничего, солнце еще не заходило, — отвечала она, копаясь в моторе. На этом моя фантазия исчерпалась, и я замолк, не зная, как продолжить беседу. Такого дурня, как я, редко встретишь. Наконец подобрал я нужные слова:

— Бросил тебя одну, ушел и не помог ничем. Ты уж извини.

— Это я хотела у вас просить прощения, — возразила Саран. Я даже опешил.

— Да что ты, из-за моей бесшабашности все и вышло…

— Ваша лошадь, наверное, ужасно брыкается? — лукаво улыбнулась она. Если и крылась тут насмешка, то мне было не до нее, я обрадовался уже одной улыбке Саран. И только завязался у нас разговор, как из-за ограды донеслось: «Зоотехни-и-ик». Опять кому-то потребовался!

Целый день я ездил из хотона в хотон, а когда стемнело, остался ночевать в одном из аилов. До полуночи вместе с овцеводами бродил по овечьим загородкам, подсвечивая фонарем, гладил шерстку новорожденных помесных ягнят, подсовывал их к вымени матери, а перед глазами у меня было смуглое личико Саран, ее руки в больших рукавицах, так ловко и сноровисто лежащие на баранке трактора. Какое, собственно, было у меня основание бредить неизвестно откуда взявшейся любовью к Саран, перед которой я предстал как самый что ни на есть никчемный человек? И по какой причине мог бы я ей приглянуться? С какими глазами стал бы говорить с ней о чувствах? Но не думать о Саран я не мог.

Шел окот овец, и я несколько раз заезжал к Санже-гуаю, но Саран там не заставал. За это время я и мой сивый притерлись друг к другу, пообвыкли. Не нужно было, сидя верхом, быть все время начеку, и я, пока трясся по обочинам дорог меж поселками, все представлял, как возит Саран по пыльным дорогам зеленую массу или дрова. «Наушники ее шапочки развеваются на ветру, а щеки, наверное, замерзают», — влюбленно думал я. Что ж, воображению ни высокие горы, ни глубокие воды не помеха.

Однажды я ехал в поселок нашего отделения с твердым намерением встретить Саран. Прибыв на место, я, никуда не заходя, прямиком направился на техрембазу. Я принял самый деловой вид, однако спросить у кого-нибудь про Саран так и не осмелился. Рыская глазами по сторонам, походил по двору, толкнулся в дверь гаража. В углу обширного помещения спиной ко мне сидела на корточках девушка в черном комбинезоне и возилась с какой-то деталью. Я не сразу ее и признал. Стал за спиной, ожидая, когда оглянется.

— Ой, привет, — улыбнулась она, узнав меня.

— Мне очень хотелось тебя увидеть, — сделал я давно назревшее признание.

— Что так вдруг? Или уж такая я привлекательная? — лукаво поинтересовалась девушка. Эти ее слова показались мне вершиной находчивости. А сам-то я стоял перед Саран потупившись, как провинившийся ребенок.

— Можно тебя хоть иногда здесь встретить?

— Откуда ж мне знать? — только и ответила она. Но после этого я зачастил в поселок отделения, а вскоре и совсем туда переселился, устроившись в крохотной комнатке дома для приезжих. Указание дирекции хозяйства, что в период окота овец мне нужно находиться в центре отделения, послужило тут для меня отличным предлогом.

Отец Саран был бригадным кладовщиком. Жил он с женой и дочерью, и я, теряя терпение в ожидании Саран, постоянно к ним заходил. Из своих поездок по поселкам и аилам я рвался вернуться пораньше, а Саран могла приехать с работы поздно вечером, а то и заночевать у Санжи-гуая. О моем чувстве к ней она будто бы вовсе не догадывалась, но относилась ко мне неплохо. Родителям ее я, кажется, понравился: только мы с Саран присядем рядышком и начнем разговоры разговаривать — ее мать старается оставить нас вдвоем.

На вид Саран тихая, замкнутая, а познакомились поближе, и оказалось, что она очень живая и смышленая девушка. В первых наших беседах мы, помню, рассказывали друг другу занимательные истории из своей школьной жизни, а то делились мыслями о самых серьезных вещах, говорили о целинных хозяйствах, тракторах, комбайнах и о многом другом. Разговоры эти помогли нам узнать друг друга и крепко подружиться. А близкому человеку можно рассказать о горе и радости, обо всем, что довелось пережить. Однажды и Саран захотелось рассказать о себе. Говорила она без тени уныния или грусти, но я чувствовал, как переживает она все случившееся с нею, и слушал девушку, любя ее и жалея. Вот что она рассказала:

— Я училась на третьем курсе медицинского училища. В параллельной группе был парень, с которым мне всегда почему-то было по пути. Иду ли я днем с занятий или возвращаюсь вечером с какого-нибудь мероприятия, постоянно оказывался моим спутником этот высокий, худощавый юноша с густыми бровями. Иной раз в воскресенье только войдешь в кооперативный магазин, а следом и он явится, встанет сзади, улыбнется, поздоровается. И вот однажды студент из его группы принес мне письмо. После этого мы встречались, приглядывались друг к другу. А месяца через три я ответила ему согласием.

Первая любовь гонит тебя весенними вечерами вон из дома на улицы и площади города, грустить не о чем, никакие беды тебя не тревожат, жизнь представляется сплошным удовольствием — ну прямо яблоко в сиропе. Как же я была наивна!

Весной, перед выпускными экзаменами, я на три месяца угодила в больницу. Парень мой каждый день навещал меня, как по расписанию, заботился обо мне так, как мог бы заботиться настоящий спутник жизни. И я безоглядно верила в удачу, мечтала о счастье и нисколько не жалела о том, что экзамены за выпускной курс смогу сдать лишь будущей весной. А-а, ничего. В этом году поработаю!

И вот мы приехали вместе в госхоз Жаргалант. Отдельной комнаты для нас не нашлось, и жили мы вместе с другой семьей в помещении больницы. С работой тоже не повезло — в штате больницы свободного места медсестры не было. Пришла осень, и я уже работала на току, молотила зерно… Удивительно пахла скошенная трава, волновалось бескрайнее золотое море пшеницы, стрекотали машины и комбайны. По дорогам, прорезая фарами темноту, до полуночи сновали груженные зерном автомобили. Я радовалась всему, что видела, чувствовала себя счастливой.

После уборки открылись шестимесячные курсы трактористов, я записалась и стала ходить на занятия. «На что тебе эти курсы, — спрашивал муж, — ты же медик». Не знаю, почему у меня возникла эта мысль, но помню, я ответила, что, раз уж мы живем в худоне, не мешает иметь какую-нибудь сельскохозяйственную специальность. А места в больничном штате пока нет, и неизвестно, когда будет. Я вспомнила уборочную — в те горячие деньки мне очень захотелось водить трактор.

Однажды мой муж поехал на грузовой машине в бригаду. И поломалось мое счастье, больше мы не увиделись. Накануне того дня выпал первый снег, дорога была скользкая, машину занесло, и она перевернулась. Я потеряла самого близкого человека, и все сразу помрачнело для меня в этом солнечном мире, а душа наполовину омертвела. Что тут скажешь? Почему судьба несет нам такие утраты?..

Тень пробежала по лицу Саран, на ресницах показались слезы. Было видно, как трудно ей терпеть неуемную боль.

— …Потом я подумала, что не стоит мне бросать занятия. Да и не все ли равно, где горе горевать. Окончила курсы и вернулась сюда, к отцу с матерью.

Я чувствовал тяжесть ее беды и молчал, понимая, что слова бессильны. Потом со вздохом произнес:

— В жизни всего много — и горя и радости.

В один из вечеров мы оформляли стенды в красном уголке отделения — прикалывали фотографии, писали гуашью заголовки и надписи, и разговор у нас был долгий-долгий.

— Жизнь состоит из перемен, — говорил я, — все забывается. И горе постепенно теряет остроту, отступает на второй план. Когда-нибудь и ты, может быть даже завтра, познакомишься с хорошим человеком, забудешь свое несчастье, — говорил я.

— Познакомиться-то можно. Да только не для того, чтобы забыть. Лучше это делать тогда, когда все старое перегорит. Я думаю, настоящая любовь меня уже не найдет, — улыбнулась она и неожиданно сжала мне руку. А я так и не понял — пошутила она или вправду так думает.

— И замуж никогда не выйдешь? — с сомнением в голосе спросил я.

— Отчего же? Этого утверждать нельзя. Жизнь свяжет с каким-нибудь человеком. Но любовь — совсем другое. Как бы ни любил меня мужчина, но если не лежит у меня к нему душа, то и его чувства своим равнодушием остужу! — слукавила Саран, уводя разговор в сторону. И вдруг как ущипнет меня за руку! — Что, больно? — засмеялась она.

Подобные разговоры вели мы не раз. И всегда она принимала в штыки все мои утверждения.

— Поеду в июле в город сдавать экзамены. Если повезет, поступлю в университет. А о том, как устроить личную жизнь, подумаю после окончания.

— Любовь не запланируешь. Можешь и не заметить, как по уши в кого-нибудь влюбишься, — стоял я на своем.

— Твоя правда. Дорог любви заранее не отгадать… Повяжет тебя невидимыми путами и поведет за собой, будто бычка на веревочке.

Эти слова Саран я упорно истолковывал в свою пользу, чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Мне нужно было верить, что Саран моя, что только мне одному будет принадлежать ее любовь. Она ведь так хорошо ко мне относилась, не обижалась на все мои выпады. И вроде бы никогда не тяготилась моим обществом — была ровной и приветливой.

И снова был тихий вечер. Наша команда по волейболу проигрывала, но меня тянуло заглянуть к Олзий-гуаю, и я отправился туда, не дождавшись результата решающей игры. Саран читала лежа. Я присел на краешек кровати и, вконец истомленный бесплодными думами, тихо позвал: «Сара-ан». Потом, наклонясь, заглянул ей в глаза, отвел рукой волосы и поцеловал в губы.

— Не могу жить без тебя, — негромко произнес я. Саран уставилась на меня долгим взглядом широко открытых глаз.

— Так нельзя, Сурэн. А что, если у меня есть жених, — произнесла она почти шепотом.

Это было как гром среди ясного неба. Руки у меня затряслись, голова пошла кругом. Я же был уверен, что настанет час, когда услышу от Саран совсем другие слова. Но такое мне и в дурном сне не снилось.

— Это же неправда, Саран. Не обманывай и не дразни меня. — Саран безмолвствовала. — Ну же, скажи, что пошутила, — потребовал я, не в силах вынести ее молчания.

— Зачем мне обманывать своего друга и себя мучить? — сказала она мягче.

— Ты же ни за кого замуж не собираешься! Какой еще жених?

— Такой же человек, как и ты, — ответила она спокойно. — И он тоже хотел полной ясности.

В отчаянии я сжал руку Саран.

— Ты меня не любишь?

Она промолчала, осторожно высвободила руку, достала из-под подушки тетрадь, в ней лежала фотография. На снимке был крепкий мужчина старше меня, глаза чуть навыкате, надо лбом ранние залысины. «Ты его любишь и хочешь за него выйти?» — думал я, не испытывая к сопернику зависти. Волна жалости к Саран и обиды на нее поднялась в моей груди, перехватила дыхание.

— Так это правда, Саран? — спросил я безнадежно.

— Правда, Сурэн. Это механик из тех мест, где я училась на курсах. Этот человек постоянно заходил ко мне. Не могу сказать, что он очень мне нравился, но как-то так вышло… Однажды мне показалось, что это добрый, знающий жизнь человек, а может, это бабья моя жалость. Ну, словом, перед отъездом сюда я почти дала ему согласие.

Какой еще откровенности можно требовать от любимого человека? Не в силах оправиться от удара, я выскочил из юрты и, как пьяный, зашагал по перепаханному полю. Под ноги попадалась подсохшая помидорная ботва, ступни проваливались в борозды и колдобины. С шумом поднялась вспугнутая мною стайка куропаток, но я не оглянулся, стремясь все дальше и дальше, не замечая ничьих взглядов. Опомнился на краю какого-то оврага. Остановился. Необходимо спокойно во всем разобраться. Как же так? Два месяца я дружил с Саран и вдруг услышал такие слова! Лучше бы она меня ударила. Пусть бы сказала, как говорила раньше: не намерена, мол, сейчас говорить о замужестве. Тогда бы я, как и прежде, был бы счастливым человеком. Эх, надо было бы сказать ей… А-а, да что там. После драки кулаками не машут. Действительно ли есть у нее жених, или она меня испытывает? Во всяком случае, все мои надежды связаны теперь с этим ее «почти»… Я растянулся на траве. Майское солнце склонилось к горизонту, пахло молодой, только что распустившейся зеленью, вокруг была разлита тишина. Рябил, причудливо струился степной мираж. И мятущиеся в моей голове мысли чем-то его напоминали. Любимая моя, ведь ты же у меня одна-единственная, и жизнь без тебя мне не в радость. А ты оставишь меня, улетишь, как перелетная птица, к человеку, с которым решила связать свою судьбу. И буду я торчать одиноким вязом на южном склоне горы.

Ночь застала меня за письмом. Я чувствовал настоятельную потребность излить в нем все мои думы, высказать все несбывшиеся мечты. Утром, прежде чем нам разъехаться на работу в разные стороны, я передал Саран свое послание. Она повела трактор на поля, а мне нужно было в отары. С каким же нетерпением ждал я вечером ее возвращения! И вот что она мне ответила:

— Ты очень хороший. Но пойми, обманывать такого порядочного человека я не могу.

— Я напрасно полюбил тебя, Саран, — вот все, что я сказал ей тогда.

Своими переживаниями я поделился с одним своим товарищем.

— Слишком уж ты перед ней благоговеешь. Этак она тебя совсем под каблук загонит, — заметил он. — Поезжай-ка ты в отары да не показывай сюда носа денька три. Вернешься — все ее мысли и чувства будут как на ладони.

Я последовал его совету и еле высидел вдали от Саран три дня. На обратном пути охаживал коня плетью, торопился как на пожар. Еще издали увидел ее, стоящую в дверях и что-то высматривавшую, приложив руку к глазам козырьком. Узнав меня, она сразу же скрылась в юрте. «Застеснялась, что ли?» — удивился я. Спешившись у коновязи, вошел следом. Мать Саран склонилась над шитьем, пристроив на нос очки с веревочками вместо дужек. При моем появлении она посмотрела на меня поверх стекол и проговорила:

— Саран, чай вскипяти…

Проходя мимо меня к печке, Саран не удержалась:

— Что так долго пропадал?

— Работы было по горло, — невозмутимо ответствовал я.

…В тот вечер мы долго сидели на колючей щетине скошенной травы, подставив лица ласковому ветру. Плечи наши соприкасались. Саран держала во рту травинку.

— Почему-то все эти дни о тебе только и думала. Еще недавно, когда ты заходил к нам, я всякий раз говорила себе: «Не засиживался бы долго. Что обо мне люди скажут? Если уж не судьба быть вместе, надо держаться от него подальше». Но что-то случилось за это время, без тебя стало невмоготу.

— Саран, маленькая моя, я же тобой только и дышу!

— И я тебя тоже полюбила, — чуть слышно прошептала она.

«Это правда, Саран? — ликовал я про себя. — Я же трое суток не приезжал, только чтобы услышать от тебя эти слова».

Я вернулся к себе. Овладевшая мной радость требовала выхода. Я все время что-то напевал, ноги сами собой пустились выбивать чечетку, да так, что пыль поднялась столбом. Из распахнутой форточки тянуло прохладой. Была ночь, я потушил наконец лампу, но в комнату глядела полная луна — хоть книгу при ней читай. Сна не было ни в одном глазу. И видели мои глаза только Саран. Вот мы вдвоем едем по краю пшеничного поля на одинаковых серых лошадях. Хлеба Булганских равнин отливают на солнце собольим мехом, волнуются на ветру, словно вода в озере. Я натягиваю поводья: «Здорово пшеничка вымахала», — говорю. «Узнаешь? — усмехается Саран. — Во-он в том месте ты шел прямо по перепаханному полю и размахивал руками, как мельница крыльями»… Что это — я, кажется, задремал? Перевернулся на другой бок, посмотрел на окно. Вдали чуть слышно, как мухи, зудели трактора, распахивающие пары. И я отчетливо увидел ровные, снежно-белые зубы улыбающейся Саран. Как ослепительно сверкают они на ее милом, черном от пыли лице!..

На следующий день в тракторе Саран полетел диск и в поле она не выехала. До полудня мы провозились с ремонтом, зато заведенный мотор заработал ровно, без постороннего стука. Нельзя сказать, что я очень помог Саран, больше руки в масле вывозил, зато целых полдня мы провели вместе.

— Вроде бы все нормально, — одобрила Саран. — Но все равно, надо проехаться, проверить на ходу.

Я уселся рядом, и мы помчались, поднимая пыль, по широкой дороге, по сторонам которой протянулись бесконечные поля. Ярко зеленели стрелки проклюнувшихся злаков — словно заливными лугами ехали. Как игла, пронизывающая насквозь всю Булганскую равнину, поблескивала под лучами солнца вода в речке Шиверт.

— Поедем на речку, умоемся? — с улыбкой предложила Саран.

— Да, умыться нам сейчас не мешало бы. Может, прямо на Селенгу махнем? До нее здесь рукой подать. Ну как, поехали?

— Как скажешь.

— Если у тебя вечером никаких дел нет…

Саран повернула трактор на Селенгу. Теперь мы приближались к роще. Мысли мои странно путались, Саран же, напротив, была сосредоточенна, даже угрюма. Пожалуй, такой я еще ее не видел. Концы платка, которым она повязалась, трепетали на ветру. Ни она, ни я долго не нарушали молчания.

Я обнял ее за талию. Примчавшись щекой к плечу любимой, чувствовал сквозь тонкую материю, какое горячее у нее тело. Хотелось ехать так без конца, но впереди уже виднелась преградившая нам путь могучая река.

— Куда теперь поедем? — спросила Саран.

— Вон к тем ивам, — показал я на курчавившиеся вдали заросли ивняка. «Вот так и приходит к людям счастье, — думалось мне, — Саран доверила мне свои чувства, когда произнесла: «Как скажешь…»

В голубой воде Селенги отражались высокие кручи, густые деревья, перистые облака. В небольшом заливе то ныряла, то появлялась над водой и с шумом отряхивала крылья пара гусей. Хорошо им тут вдвоем… И каким это было счастьем для нас — сидеть вот так, прижавшись друг к другу! Словно вверяя мне всю себя, Саран положила голову мне на колени и прикрыла лицо платком. Я сидел не шелохнувшись, боясь потревожить то ли сон ее, то ли думу о чем-то. Все вокруг желало нам счастья — и вяз с пышной кроной листвы, и разомлевшие под солнцем скалы, и стремительная река… Даже гуси не пугались нас: они по-прежнему ныряли, время от времени поглядывая в нашу сторону. Не сдержав переполнявшей меня радости, я негромко позвал Саран.

— У тебя ноги затекли? — приподнялась она.

— Скажи, сохраним мы на всю жизнь эту нежность друг к другу?

— Не знаю, Сурэн. — Руки ее обвили мою шею, а ее поцелуй был нежным и жарким. Теперь во всем мире не нашлось бы людей счастливее нас двоих!

Садилось солнце. Из-за гор появилась полная, пятнадцатидневная луна. Такой же полной была теперь наша любовь.

Приезжий шофер передал мне письмо, в котором мне предлагалось срочно явиться на центральную усадьбу. Саран с рассвета была в поле, и встретиться с ней, сообщить об отъезде не было возможности.

Набросав эту записку, я сунул ее под подушку Саран в юрте Олзий-гуая.

Река Шиверт разделяет центральный поселок надвое. Слева по течению, у подножья небольшого холма, стоят одно подле другого три белых здания. Это и есть ветеринарный пункт. Метрах в двухстах от него вытянулись в ряд домики. В одном из них было мое постоянное жилье — комната и небольшая кухня.

Ни обстановки, ни хозяйственного обзаведения у меня не было. У левой стены — железная койка, два чемодана на ящике из-под табака. К правой стене придвинут стол. Вот и все. Стол завален книжками и брошюрами. Над столом приколоты к стене цветные открытки. На кухне в большом рассохшемся шкафу — чашки, тарелки, разная утварь. Войдя к себе, я торжественно укрепил на стене фотографию Саран, и в квартире моей словно света прибавилось.

Фотографию эту Саран не надписывала и не дарила мне на память. Просто она попалась мне под руку, и я открыто реквизировал ее в свою пользу.

Разжигать печь показалось мне слишком хлопотным, поэтому я переоделся, попил чаю у соседей и отправился на ветеринарный пункт. Заведующий пунктом, врач с высшим образованием, уже возился с мотоциклом, собираясь уезжать. Он вручил мне ключ, поинтересовался:

— Как там молодняк? Ты, я вижу, здорово подкоптился на солнышке, пока по худону ездил. Теперь побудь на центральной усадьбе. Тебя назначили в комиссию по учету лекарственных препаратов. Хорошенько все пересчитайте, составьте опись.

Его слова будто оглушили меня.

— По отарам поездить бы надо, — выдавил я.

— Это не уйдет. А вот списочек, будь добр, поаккуратнее…

— И долго нам возиться?

— А это уж как сумеете. Поспешите — в четверо суток уложитесь, — сказал врач, протянув мне пригласительный билет на вечер в клуб, и завел мотоцикл. — Утром приходи сюда, — еще раз предупредил он и укатил.

«Четверо суток… Ишь какой скорый! Да разве за четверо суток во всем разберешься? — злился я, шагая к дому. — А хорошо бы закончить дня за три… Посижу ночами, заранее разлиную таблицы для списка по несколько экземпляров под копирку. Скоро Саран придет с работы, умоется, найдет под подушкой записку»…

Вечером я принарядился: отутюжил черный костюм, который не надевал уже два месяца, надел белую рубашку, повязал темный галстук и двинулся в клуб. Там городские врачи-практиканты проводили вечер «Здоровье». Увидев в красном углу группу студентов, я решил, что приоделся весьма кстати. Старый знакомец Сэвжид ткнул меня в плечо.

— Гляди, — показал он на студентку в шелковом дэле. — Самая видная девчонка из их компании. Настоящая красавица! — И парень зацокал языком.

Эту девушку я сразу признал — мы были знакомы еще в годы моей учебы.

— Ты ей уже представился? — спросил я, заметив его интерес к студентке. Глаза Сэвжида хитро блеснули:

— Уже поздоровался, так что первый шаг сделан. У меня не сорвется! — заносчиво заявил он, весьма, кажется, довольный собою. Начались танцы, но я не поднимался с места. Приглашать знакомую мне Должин и дразнить прикованного к ней взглядом Сэвжида было неудобно, а танцевать с другими вовсе не хотелось. Но и Сэвжид долго переминался около меня с ноги на ногу, не решался подойти к симпатичной практикантке. А когда набрался смелости и двинулся в ее сторону, какой-то парень уже повел девушку танцевать. Пары плавно кружились под мелодию «Песни любви», словно пестрые цветы, подхваченные стремительным течением реки. Я следил за каждым движением Должин. Неожиданно взгляды наши встретились, и девушка радостно улыбнулась, кивнула мне головой. Едва кончился танец, Должин бросилась ко мне.

— Ты когда сюда приехал? Привык к новой жизни? Послушай, какая здесь природа живописная!

— А ваша группа сюда надолго?

— Через месяц поедем в аймак.

Снова заиграла музыка. Сэвжид ткнул меня в бок и подмигнул — не мешай, мол, сейчас я ее приглашу. Но Должин, не давая ему рта раскрыть, потянула танцевать меня. А я, конечно, не отказался. Советовать ей потанцевать с моим приятелем было как-то неуместно, и мы закружились в танце — пусть Сэвжид обижается. Должин танцевала легко и изящно, и мне было приятно, что на нас смотрят. Я так увлекся, что вскоре вовсе забыл о приятеле.

Ко мне подошел ведущий программу вечера:

— Вы нам стихи не почитаете?

— Прямо сейчас?

— Как вам будет удобнее.

— Тогда через один танец, хорошо?

«Почему этот практикант именно ко мне обратился? И вообще откуда он узнал, что я стихи читаю? — недоумевал я, возвращаясь с Сэвжидом после вечера домой. — Не иначе как Должин постаралась…» Но тут мои размышления прервал Сэвжид:

— А ты, как я вижу, парень не промах. — Он неестественно захохотал, делая вид, что шутит.

— Брось. Мы давно с ней знакомы, поэтому она сама меня и пригласила.

— Смотри, какой успех у прекрасной половины человечества. Это надо же. Ты и глазом не ведешь, а тебя уговаривают, уговаривают…

— Ну что ты все об одном заладил, — вспыхнул я и насупился. Сэвжид, чувствуя, что перегнул палку, пошел на попятный:

— Как же, слова ему не скажи, из-за любого пустяка надуется. — И он неестественно громко загоготал. — Ну ладно, поболтали — и хватит. Твой учет с завтрашнего дня начинается?

— Да, с самого утра. Много там пересчитывать? — спросил я как можно спокойнее, хотя голос у меня дрожал от возмущения.

— Да не очень. Список только обстоятельный нужен.

Дальше мы шли молча, и лишь у самого дома Сэвжид сказал:

— Ты только заруби себе, дружок, что Саран — девушка замечательная. Я ее с детства знаю. И мастерица на все руки — таких у нас не много! Ты же с нею, никак, всерьез хороводишься…

От этих слов я, разумеется, расцвел:

— Слушай. Когда меня сюда вызвали, я с ней не успел повидаться.

— Ну, это беда поправимая. Через несколько дней поеду туда по делам — заскочу, объясню, как все случилось, успокою. Не волнуйся, найду что сказать. А теперь прощай, добрых тебе снов.

«Сэвжид — хороший парень, не злопамятный», — подумал я, когда мы расстались.

Придя домой, я зажег свет и тут же встретился взглядом с Саран, которая смотрела на меня с фотографии. Ласковые карие глаза, теплая улыбка чуть приподняла уголки губ. Казалось, вот-вот услышу: «Не могу без тебя, Сурэн». И я ощутил, как все мое существо рвется к ней, как не хочется думать ни о ком и ни о чем, кроме нее… На ночь я поставил ее фотографию на стул перед кроватью, чтобы она все время была у меня перед глазами. Как бы я жил без тебя, Саран? Нет, так не годится. Надо же хоть немного поспать. Укрылся с головой одеялом и начал размышлять о жизни. Все будущее виделось мне в розовом свете…

Первый день учета я прилежно сидел до захода солнца, сделав перерыв в полдень всего на несколько минут. Разобрал все имеющиеся препараты и лекарства. Вечером дома линовал бумагу для описи в четырех экземплярах. Хотелось поскорее все закончить. На следующий день, просидев до полудня, забежал в рабочую столовую и столкнулся с Должин. Обедали мы втроем — я, она и врач-практикант, что пришел вместе с нею. После еды он отправился по своим делам, а Должин велел идти в больницу и быть там. Должин, что называется девка — огонь, тут же подхватила меня под руку:

— А ты, надеюсь, не бросишь меня одну посреди улицы, проводишь девушку. — Я просиял от удовольствия и покраснел — внимание Должин было мне приятно. — Ты чего, щекотки боишься? — лукаво улыбнулась она. Волнуясь, я крепко прижал к себе ее руку и пробормотал что-то невнятное. «Будь же ты наконец мужчиной», — корил я себя, но так и не мог справиться со смущением. По дороге я поначалу лишь отвечал на ее вопросы, не отваживаясь вести беседу самостоятельно. Но вот постепенно почувствовал себя непринужденно, повел себя, как подобает любезному кавалеру. И в самом деле, чего мне ее стесняться? Да пусть весь поселок смотрит: не с кем-нибудь иду, а с врачом, у которого высшее образование! И обуяло меня этакое дурацкое тщеславие: глядите все, кого ведет под руку человек, что живет рядом с вами. Сам черт не разберет, откуда вдруг выплыло это мелкое чувство. Дальше — больше. Было еще несколько вечеров, которые мы прогуляли с Должин, и я думал: пусть и Саран узнает, что я пользуюсь вниманием врача-практикантки. Тогда она еще лучше поймет, с кем свела ее судьба, оценит; заревнует — и будет любить еще крепче. И мне вовсе не казалось, что я предаю ее, мою Саран.

Как-то утром заведующий ветпунктом заглянул в нашу дверь и поманил меня.

— Погляди-ка, Сурэн, — протянул он мне телеграмму из области. — Поедешь сегодня за инструментарием для ветпункта. Потом… Погоди, что-то я еще хотел сказать, — потер он себе лоб. — Да, финансовые дела заодно провернешь. Успеешь ты к почтовой машине?

— Конечно, она же во второй половине дня только приходит.

Сгонять в область и обратно — плевое дело. Можно вернуться если не на следующий день, то уж через день точно. Но не тут-то было. Сразу получить и зарплату, и проектные суммы для ветпункта не удалось. Выбивая их, я промаялся в городе целую неделю и в последние дни совсем загрустил. Возвращение казалось мне уже несбыточной мечтой. Все мои мысли занимала только Саран.

На восьмой день мне повезло. Я поймал машину из нашего хозяйства и даже сумел устроиться в кабине. Мы уже выехали из города, когда шофер обратил внимание на перстень, который я вертел на кончике пальца.

— Ну-ка, ну-ка, покажи. Камень-то драгоценный? — Я протянул перстень водителю.

— Кому везешь? — поинтересовался тот.

«Вот еще, следователь какой выискался», — вспылил я про себя, но вслух сказал:

— Соседка заказала — вот и везу.

Шофер повертел перстень и улыбнулся:

— Камень хорош. Красивый подарок.

Почему он решил, что это подарок? Может, о нас с Саран все хозяйство уже знает?.. Я и вправду купил этот перстенек для нее и все прикидывал, поправится ли он ей.

Утром я первым делом сдал деньги в кассу и, даже не отпросившись у начальства, помчался во второе отделение. Близился вечер, когда я добрался до юрты Олзий-гуая. Саран дома не было. «Видно, с работы еще не вернулась», — огорчился я. И тут все внутри у меня похолодело. На сундуке не было зеркала и ее коричневого чемодана.

— Куда она поехала?

— В город вчера укатила, сынок, — сказала ее мать. Сейчас уже не передать овладевшего мною тогда чувства опустошенности. Я сидел молча, как истукан. Мать Саран напоила меня чаем.

— Сама не знаю, что и думать: собралась в одночасье и уехала поспешно.

Эта тихая женщина всегда выходила из юрты, чтобы не мешать нашим беседам. Сейчас, глядя на мое скорбное лицо, она тревожилась: никак, дети ее поссорились. У меня было к ней теплое чувство. И Саран, казалось мне, была похожа на мать.

— Письма мне она не оставляла? — спросил я.

— Нет. А если оставила, то разве у Сэвжида.

— А Сэвжид здесь?

— Заезжал по работе. Сейчас уж, конечно, уехал.

Тяжесть утраты навалилась на меня, смятенье погнало меня к Сэвжиду. Выехав из центра отделения, я привстал на стременах и, нахлестывая лошадь плетью, погнал ее вдоль пшеничных полей во весь опор. Солнце клонилось к западу, огромными зубцами лежали на земле тени гор. Сзади приближался, нарастал грохот грузовика. Я мчался не оглядываясь. Машина догнала меня и ушла вперед, напомнив события одного дня…

С каждой минутой становилось все темнее. Над алеющим еще горизонтом, словно скалы, громоздились черные тучи. Над ними, как и вечером того дня, когда мы впервые встретились с Саран, висел тоненький серп. Снова был третий день новолуния.

Приехав на центральную усадьбу, я бросился к Сэвжиду. Он жил со своей старенькой матерью в двух шагах от меня.

— О-о, приятель, ну как съездил? Все в порядке? — заулыбался Сэвжид. Я пожал протянутую мне руку.

— Плохо съездил, неудачно, — ответил я. Опустив голову и покачиваясь, как пьяный, добрался до стула.

— Что так, препараты не привез? — заговорил Сэвжид совсем о другом.

«Вот привязался, ну какое ему до этого дело», — расстроился я.

— Половину только привез. У тебя что нового? Налей-ка мне чаю.

Сэвжид удивленно уставился на меня.

— Откуда же ты сейчас?

— Из второго отделения.

— Это что же, туда и обратно в один день успел? Да ты сущий орел! — разглагольствовал Сэвжид, совершенно, видимо, не понимая, в каком я нахожусь состоянии. Не сдерживаясь, я спросил напрямик:

— Саран мне письма не оставляла?

— Какое письмо? Разве она сюда приезжала? — в свою очередь задал мне вопрос Сэвжид.

«Ее мать почему-то сказала, что он может знать», — подумал я, но вслух произнес:

— Была проездом в город…

Сэвжид не дал мне договорить.

— Вот не знал. Она что же, совсем уехала?

— Ну да. Странно только, чего это она так торопилась. Даже письма мне не оставила.

— Чего же тут удивляться? Девицы нынче пошли больно деловые. Саран, видать, как раз из этой породы. Только ты ее не сразу раскусил. Да стоит ли из-за нее голову вешать! Если уж на то пошло, подумай хоть о Должин.

— Да не нужна мне Должин.

— Что так? Сделай, чтобы стала нужна. Ты же ее захомутал уже, чертяка. Чего уж там скрывать, — загоготал Сэвжид. — Вот и правильно. Пока молодой — выбирай самую лучшую. Не вешай нос, девок на твой век хватит. — Он достал из шкафа молочную водку и до краев налил две пиалы.

— Давай трахнем по маленькой!

«А ведь он, Сэвжид этот, давно уже что-то про меня и Саран знает. Недаром же подначивал… — подумал я, опрокидывая первую чашку. После второй в желудке разлилось тепло, а я пришел в себя, но все равно думал о Саран: — Что же, вся ее любовь была только игрою?» Жалко мне стало самого себя, но я тут же решил, что глупцом, конечно, не буду.

Придя домой, я перевернул фотографию Саран лицом к стене. Был я сильно на взводе: голова шла кругом, а ноги выделывали какие-то немыслимые фигуры. «Разве может настоящая любовь оборачиваться таким обманом, быть такой легковесной, — разговаривал я сам с собой. — Девицы нынче пошли больно деловые. Только ты ее сразу не раскусил. Сравни ее с Должин», — будто поучал меня где-то рядом Сэвжид. «Должин тоже девушка хорошая, — согласился я. И то сказать, стыдно убиваться по той, что тебя бросила. Свет клином на ней не сошелся», — мелькнула заносчивая мысль, и память услужливо напомнила недавний вечер, который я провел с Должин. Я с удовольствием припомнил подробности, хотя все эти дни после того вечера и ночи душе моей не давало покоя чувство вины перед Саран, доверие которой я обманул. До сегодняшнего дня я же так сожалел о случившемся!..

В один из дней перед отъездом в область я показал Должин, где живу, и как бы между прочим пригласил зайти вечером.

— Будет время — зайду, если, конечно, ты вечером никуда не исчезнешь, — пообещала Должин. Она действительно могла прийти, а потому хлопот у меня был полон рот. Я помыл полы, приготовил закуски и даже купил бутылку водки. Стало вечереть, я то и дело смотрел на часы. Это же так понятно: когда ты молод, когда к тебе, жителю дальнего поселка, обещает зайти столичная знакомая, есть от чего волноваться. Прождал я Должин довольно долго. Уж я и на улицу выходил, и книгу какую-то листал, и, потеряв всякое терпение, глядел невидящим взором в окно… Хлопнула дверь — на пороге стояла Должин. Мы с ней выпили по рюмке, разговорились и за беседой не заметили, как пролетело время. Было уже поздно, выпроваживать гостью мне было неудобно, но все же я ей намекнул:

— Посмотри-ка, ночь уже на дворе. Ты как? Здесь переночуешь?

Но Должин не на шутку встревожилась:

— Что ты, к себе пойду, в гостиницу. Проводишь меня?

Когда мы подошли к гостинице, дверь была уже заперта. И сколько мы ни стучали, изнутри так никто и не отозвался. Должин стояла растерянно, не зная, что предпринять дальше.

— Надо же!.. Заснули — и ни ответа тебе, ни привета, — сокрушенно произнесла она и посмотрела на меня, будто говоря: «Что же, теперь делать нечего, пойдем к тебе». И у меня не хватило силы воли отказать этим полным веры и симпатии глазам.

Возвращаясь с ней к своему дому в ту ясную тихую ночь, я вызывал в воображении спокойное лицо Саран, представлял себе, как лежит она в белой юрте с открытыми глазами и думает обо мне. Потом веселый щебет Должин и ее влюбленный взгляд отвлекли меня от размышлений, а когда в комнате потух свет и не стало видно стоящей на столе фотокарточки, что-то внутри у меня будто сломалось и я потерял голову…

Дней через десять от Саран пришло письмо. В нем было всего несколько строчек. После обычных приветствий она написала:

И подпись: Саран. Конверт отправлен из Улан-Батора. Снова и снова перечитывал я этот листок. Вот и ушла от меня радость, так недавно наполнявшая все мое существо. Теперь и надеяться было не на что. Но ведь любовь моя к Саран нисколько не остыла. Я постоянно думал о ней и еще о том, кто же это так услужливо сообщил ей о моем падении. Не Сэвжид же… Но почему это мать Саран сказала, что письмо для меня может быть оставлено у Сэвжида?

В ту осень я работал на пункте искусственного осеменения овец. Иной раз просиживал в лаборатории до одиннадцати вечера и, шагая домой, поглядывал на взошедшую луну и думал: где-то ты сейчас, моя луна, моя Саран? Водишь ли где-нибудь, как и прежде, до полуночи свой трактор по волнующейся ниве? А может быть, пересмеиваешься с новыми подругами в полевой студенческой палатке? Радуешься, наверное, вновь повстречавшемуся счастью и вовсе не вспоминаешь обо мне, бедном парне из худона… С некоторых пор Саран вновь завладела всеми моими помыслами. «Зачем травишь себе душу, к чему эти бесплодные мечты о девушке, которая перестала тебя любить? Она же уехала и пренебрегла твоей любовью. Поначалу ты вел себя как и подобает мужчине, так что же сейчас раскис, затосковал, завздыхал?» — домогался ответа чей-то голос внутри меня. Первая моя, сгоряча, мысль о том, что я легко забуду Саран, оказалась на поверку обычным тщеславием молодости. Теперь каждый проходящий день подтверждал, что такой девушки, как Саран, мне уже не найти, и вскоре я понял, что никогда не забуду ее серьезного и спокойного взгляда, что Саран — моя единственная настоящая любовь.

На редкость красива наша золотая осень, особенно когда войдет в силу и заблестит всеми своими красками. На том поле, что весной засевала Саран, заколосились на удивление тучные хлеба. Вместе с ними дала ростки и наша любовь, но теперь эти всходы оказались побиты градом… Ох-хо-хо. Улетела в теплые страны пара гусей, которых мы видели вдвоем с Саран. Вот и Должин отработала практику и исчезла, как сон, как мираж. Но ничто не проходит бесследно, все так или иначе запечатлевается в душе человека.

Вскоре я услышал, что Саран поступила в университет, и обрадовался — первокурсники ездят на осенние работы в худон. Куда же ее пошлют? А вдруг… Я даже стал ревновать Саран к кому-то неизвестному. Смех, да и только! Замахал кулаками после драки. И ждал, всю осень ждал от нее письма. А сколько я сам написал ей писем — теперь и не вспомнить. Ни на одно она не ответила. И много уже прошло времени, когда однажды сердце все-таки подсказало, что она меня любит.

Итак, связь между нами прервалась, она так и не написала, а у меня сменился адрес — я переехал на работу в другое место.

Со времени нашей разлуки прошло два года. Летом, во время отпуска, я приехал в Улан-Батор. Я стоял на платформе железнодорожного вокзала, провожая приятеля в Сайншанд, как вдруг меня окликнул мягкий женский голос. Я обернулся — прямо на меня шла кареглазая, с чуть веснушчатым лицом женщина лет двадцати в коричневом шелковом дэле.

— Кого я вижу! Редкий человек в наших краях. А я тебя еще во-он оттуда узнала. — Вот так совершенно неожиданно я встретился со своей Саран, о которой столько мечтал и грустил. Разговаривала она со мной так же, как и прежде.

— Как здоровье? Где сейчас обитаешь?

— В конце той осени перевелся в областной сельскохозяйственный отдел. Здесь вот уже несколько дней, в отпуске.

— Ну и как — рад, что со мной встретился? — рассмеялась Саран.

— Конечно, рад.

— Ты слышал обо мне? В тот год поступила в медицинский институт, весной больше трех месяцев проболталась, еле-еле сдала сессию, чуть не вылетела в академический отпуск… Когда-то я еще стану врачом, пока и половины пути не пройдено.

— Что ты! Оглянуться не успеешь, как закончишь, — сказал я успокоительным тоном. Вокруг нас было столпотворение. Людские потоки растекались по платформе. Одна девушка подскочила к Саран:

— Пошли, наши уже вещи затаскивают.

Саран ласково мне улыбнулась:

— Мы едем на обводнение Гоби. Мне нужно отойти… — Опасаясь, что не найдет меня в толпе, она добавила: — Побудь здесь? Я скоро… — И тут же исчезла. Я повернулся к приятелю. Он попрощался и пошел к своему вагону.

«Саран совсем горожанкой выглядит, а говорит, улыбается, как прежде. Интересно, есть у нее муж? Кто он? Отчего не провожает?» — Только я успел об этом подумать, как снова возникла передо мною Саран:

— Ты в Сайншанд случайно не едешь? — спросила она.

— Нет, я пришел проводить товарища и вот по счастливому случаю повстречал тебя. Если написано на роду встретиться, то и встретишься, даже если разошлись пути-дорожки… — Тут лицо Саран неуловимо изменилось.

— Ты меня обидел. И все же я постоянно вспоминала нашу дружбу, часто воображала себе нашу встречу.

От этих ее слов сердце мое сжалось, но я небрежно бросил:

— А я думал, ты меня окончательно забыла.

Заревел гудок паровоза, напомнив нам двоим, что поезд сейчас отправится.

— Думай как тебе хочется, — обидчиво заметила Саран. — Может, кто-нибудь и забывает…

И тут у меня вырвалось:

— Я эти два года только тобой, слышишь, одной тобой и жил. А ты…

Я замолк. Это были слова, которые я не однажды повторял, мысленно представляя себе нашу встречу. «А мог бы ты их произнести, если бы Саран поздоровалась и прошла мимо?» — спросил я тут же у самого себя.

Саран тоже стояла молча. Но взгляд ее, как и два года назад, излучал тепло, от которого я словно таял. Показалось даже, что эти любящие глаза влажно заблестели.

— Я напишу тебе. А ты, если выпадет случай, навести моих стариков, — попросила Саран. Снова заревел гудок, и состав тронулся. Мы поспешили к поезду. — Сын мой, наверное, уже пошел, — услышал я и не поверил своим ушам.

— Что, что ты сказала? — громко переспросил я, но голос мой потонул в лязге вагонов и шуме. Саран меня не услышала. Она вскочила на подножку вагона, ухватилась за поручни и, оглянувшись, помахала рукой. Стучали колеса уходящего, набирающего скорость поезда. Стучало, чуть не выпрыгивало из груди мое сердце. Я запоздало помахал рукой и улыбнулся. «Радоваться-то еще рано», — будто шепнул кто-то рядом. Да, действительно рано. Любишь ли ты меня, Саран, как и прежде? Скорее всего, с уважением относишься к памяти о прошлом. Увидела — ну и расчувствовалась, как всякая женщина… «А тебе ее уважение ни к чему», — снова словно бы услышал я чей-то голос. «Может быть, и так», — неожиданно громко произнес я и тут же смутился. — Непутевый! Обидел такого чистого человека. Как же я покажусь на глаза ее родителям? Понятное дело, зачем Саран быть одной? Вот у нее и семья, и сынишка уже пошел. Наверное, на нее похож, — растравлял я себя, как только мог. — Вспомни, Саран тебе фотографию парня показывала. Ты этому толстоносому механику в подметки не годишься…» Но в то же время я ощущал какую-то спокойную радость, душа пребывала в умиротворенном состоянии, словно выполнил я что-то очень важное и нужное.

Отдохнув две недели в Тэрэлже{23}, я накануне выхода на работу самолетом вернулся домой. Утром следующего дня, только я вошел в свою рабочую комнату и выдвинул ящик стола, в дверь заглянула секретарша.

— Как съездили? Я вам тут… — Она исчезла и тут же появилась снова. — Вот, пришло дней десять назад. — Девушка положила передо мной письмо. На конверте внизу было написано: «Восточногобийский аймак, Нойонобонский сомон, стройотряд, Саран». Так ты не забыла меня!.. Оставшись один в комнате, я поспешно вскрыл письмо.

Дочитав письмо, я как ошалелый вскочил с места и громогласно возликовал: «Саран! Моя Саран!»

— Ты чего? Сил в отпуске набрался? — поддел меня мой коллега. И мне стало неловко вдвойне, оттого что в комнату, пока я читал, вошли еще двое, а я их и не заметил. В волнении я почти выбежал на улицу. Душа моя пела, а ноги готовы были пуститься в пляс.

Саран моя, ты была так мне верна! Мы же из-за ерунды, из-за глупого, ложного самолюбия отдалились друг от друга, едва не потеряли прекрасное наше чувство. Мучились, бредили друг другом, один не ведал истинных побуждений другого.

«Я люблю тебя, моя Саран, но и во сне не мог я себе представить, как ты меня однажды обрадуешь. У меня ость сын, я — отец, счастливейший человек в мире!» Я крепко зажал в кулаке письмо — залог всего самого прекрасного, что только есть на земле. Поднял глаза к солнцу, его руки-лучи простерлись ко мне, обняли… «Саран моя! Ты стала моим солнцем! Я верен тебе, где бы ты сейчас ни была».

Перевод А. Кудряшова.