Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 12 Маневр… Другой… И победили!

Стрелки ползли еле-еле, словно увязли в сиропе. Генерал-майор Гродеков, мой начальник штаба, поминутно смотрел на большие часы с боем, Дукмасов нервно барабанил носком сапога. Хорошо, что он казак, а то бы звоном шпор довел до исступления.

Молчаливые офицеры штаба то и дело доставали свои «луковицы» и вопросительно глядели на меня — не пора?

— Завтра в пять утра будет внезапно объявлена тревога, — веселился Дядя Вася.

Не в пять, а в шесть!

Баммм!

От удара часов все вздрогнули, Гродеков мелко перекрестился, достал из несгораемого шкафа засургученный пакет и протянул мне.

Хрустнули печати, все в комнате вытянули шеи — что там?

— Выступаем, господа. Маневры проходят от Гомеля до Чернигова, в полосе сорока верст от Днепра на восток. Вы все знаете, что делать. Петя, ты вперед.

Дукмасов обернулся в дверях, хищно оскалил зубы и скрылся.

Под окном труба запела сбор, забегали солдаты, заскрипели ворота и двери, началась обычная суета перед походом.

Полк Дукмасова без лишних слов уже грузился на станции — еще когда Милютин объявил о предстоящих маневрах Виленского и Киевского округов, мои штабные прикинули возможное развитие событий.

— Пинск, Мозырь и Гомель, — уверенно провел линию на карте Гродеков. — Но первые два не дают необходимого простора для действий войск, там болота и удобная для нас в обороне река, таким образом, остается Гомель.

Исходя из этого предположения и добытых в Киеве и Петербурге сведений (да-да, все честно, настоящей войны без осведомительных действий не бывает), мы предприняли некоторые подготовительные меры. Несколько офицеров в партикулярном платье рекогносцировали предполагаемую местность, орудия потихоньку стягивали в Минск, но самое главное, мы заранее озаботились перевозками корпуса.

Среди прочего, я мобилизовал на службу по совместительству в управление Либаво-Роменской железной дороги, которой принадлежала ветка от Минска на Гомель и далее на Бахмач и Ромны, наше секретное оружие — давным-давно завербованного в наши сети Витте. По определению Дяди Васи, Сереженька занимался «логистикой», благодаря ему в день начала маневров у нас под парами стояли несколько эшелонов.

Первыми умчались спецваси Дукмасова и кавалеристы, пехота и артиллерия грузились в несколько этапов — поезд оборачивался до Гомеля за сутки, что давало нам время спокойно подготовить войска к перевозке.

Обыватели Минска с моего появления во главе корпуса привыкли, что расквартированные в городе полки постоянно топают то на полевые занятия, то на станцию, то вообще в соседний город. И непривычный вид зеленовато-землистых шеренг с улучшенными туркестанскими мешками за плечами и в похожих на сербские шайкачи, но более узких шапочках, прозванных «пирожками», давно никого не смущал. Свободные гимнастические рубахи, шаровары да сапоги — одежда удобная, без малого такая же, к которой солдаты привыкли дома. На ремнях — баклажки, патронные сумки, лопатки, через плечо — шинельные скатки. На некоторых двойная поклажа — по команде ротных из взводов, отдав свое имущество соседям, выскакивали плясуны, свистуны, ложечники и песельники. Они выкаблучивали вприсядку за конем батальонного командира, залихватски выводили «Дуню-ягодку» или «Ах вы сени», но этим уж точно никого не удивишь — изумились бы, коли солдатики маршировали молча. Под песни дошли от самых ворот казармы до площадки у товарной станции, где роты строились у вагонов.

— Р-равняйсь! Смир-р-на! Равнение нале-во!

Командир Коломенского полка Цитович кинул руку к виску и повернулся ко мне.

— Без доклада, Иван Илларионович, все вижу. Пойдемте, проверим ваших орлов.

Первые шеренги я даже смотреть не стал — в них, напоказ начальству, поставили лучших, — сразу завернул в конец строя и тронул за плечо левофлангового, веснушчатого солдатика ростом едва выше винтовки с примкнутым штыком.

— Экий богатырь! Это у тебя что? — ткнул я пальцем в оружие.

— Малокалиберный повторительный комиссионный карабин образца 1883 года! — лихо отрапортовал солдатик, простодушно улыбнулся и добавил: — Именуемый «скобелевским»!

Доброе слово и кошке приятно, особенно после всех перипетий с принятием названного карабина на вооружение.

А начиналось все несколько лет назад…

— Сидите, господа, сидите, — я устроился на кресле рядом с полковником Роговцевым и капитаном Мосиным. — Сразу к делу, время дорого. Как вы знаете, Главное артиллерийское управление рассматривает вопросы новых вооружений, для чего в ГАУ создана КОСАРТОП, Комиссия особых артиллерийских опытов, о чем вы, вероятно, знаете.

Офицеры осторожно покивали, еще не представляя, куда я выверну.

— После некоторых обсуждений, в ГАУ пришли к выводу о необходимости заказать разработку повторительной винтовки.

У Мосина в глазах загорелось понимание, и он выпалил:

— Неужто бездымный? Завод в Казани под него строится?

Роговцев слегка поморщился от торопливости младшего коллеги, но тоже вопросительно уставился на меня.

— Именно так. Вот здесь, в папке, есть данные по этому пороху. Надеюсь, не надо напоминать, что об этом никому ни слова? — мой суровый взгляд встретил полное понимание. — Так вот, я уверен, что винтовку и патрон для нее необходимо разрабатывать одновременно и согласованно…

За полчаса я изложил им программу, написанную Дядей Васей. Он утверждал, что винтовка, созданная Мосиным, оказалась весьма удачной, русский солдат отвоевал с ней больше пятидесяти лет в двух мировых войнах, и даже после того оставалась в ходу. Но некоторые мелочи портили общее впечатление. Полковник и капитан разглядывали схемки и описания, перекидывались короткими фразами, изредка уточняли у меня детали.

— То есть вы считаете, — неуверенно начал Роговцев, — что новый патрон не должен иметь закраину?

Я благожелательно кивнул.

— Таковые, Михаил Дмитриевич, безусловно, гораздо удобнее для исправного действия магазина, но они создают трудности при заряжании.

— Какие же, Николай Федотович? — позволил себе иронично усмехнуться, прекрасно зная, что это за «трудности».

— Из сумки ловчее вынимать патрон с закраиной, тем более, если на них имеется защитный слой сала.

Мосин тихо поддакнул.

— Это при заряжании по одному патрону, что делает бессмысленной саму идею: зачем нужна повторительная винтовка, если за минуту из нее можно выпустить столько же пуль, как из однозарядной?

— Заряжание пачками? — догадался Мосин.

— Почти.

С металлическим стуком на стол перед офицерами легли три обоймы, набитые несколько измененными патронами к берданке. Мосин и Роговцев тут же ухватили по одной.

— Эти пластинки-обоймы мне изготовили в Ижевске, на пробу. Вот смотрите, — я пододвинул очередной чертеж Дяди Васи, — обойма вставляется в прорезь затвора, вставшего на задержку в заднем положении, все патроны загоняются в магазин одним движением пальца. Р-раз — и все готово, только не забыть вынуть обойму.

— Ловко придумано! — восхитился Мосин, а Роговцев несколько раз попробовал проделать этот фокус с обоймой, выщелкивая патроны на стол и набивая их обратно.

Только наигравшись, он обратил внимание на необычную остроконечную форму пули и поднял на меня глаза, в которых читался вопрос.

— Да-да, Николай Федотович, именно такой формы. Артиллеристы уже лет двадцать как перешли на заостренные снаряды, так что я решительно не понимаю, почему это до сих пор не сделано с патронами. А если вы сомневаетесь в целесообразности этого, можете испытать — у нового патрона при том же весе и заряде пороха дальность и убойность больше.

— А кто будет производить патроны? — Мосин, даром что молодой, смотрел в корень.

— Новый патронный завод в Луганске. Если более вопросов нет, то от имени генерал-фельдцейхмейстера имею вам сообщить, господа офицеры, что с сего дня вы состоите при Комиссии артиллерийских опытов. Вам поручается в годичный срок разработать патрон, винтовку и технологии их производства. Крайне желательно создать вашу винтовку на основе берданки, во всяком случае, при разработке следует иметь в виду использование имеющихся станков.

Как только первые наработки Роговцева и Мосина поступили в комиссию ГАУ, мы сразу же вдрызг разругались с Драгомировым. Нет, личные отношения не пострадали, мы уважали и ценили друг друга, но наши теоретические воззрения разошлись напрочь:

— Вот с этим — в штыки???

Драгомиров с отвращением держал в руках короткий, по его мнению, карабин, которым я вооружал корпус.

— Ему же пол-аршина не хватит дотянуться! И стрелять из него далеко не выйдет!

Зато карабин на фунт легче. А при остроконечной пуле стрелять можно столь же успешно. Дядя Вася страшно хохотал, когда впервые увидел прицел на две версты, и он прав — намеренно попасть на такой дистанции практически невозможно!

Трудно поспорить: опыт англо-бурской войны доказал, что хваленая дальность Мартини-Генри оказалась избыточной!

— Действительный огонь, как вы знаете, Михаил Иванович, начинается от полуверсты, все что дальше суть бестолковое расходование патронов, против которого вы столь горячо выступаете. А на полверсты карабин бьет не хуже.

Ну пастила же белевская, а не винтовка! Спуск плавный, рукоятка затвора удобная, можно перезаряжать, не отрываясь от прицеливания, а штык-нож делает ненужным пехотный тесак. Ох, сколько мне крови попортили, пока все это сделали! Не будь высочайшего соизволения, не видать бы мне ударного корпуса. Причем как бы не половину всего нужного пришлось заказывать за границей — Ижевский и Тульский заводы не потянули все и сразу. Вот богемские и моравские оружейники нам поставляли винтовочные детали (отличные, кстати говоря), разные мелочи, штык-ножи и лопатки. Мундиры полевые, слава Богу, в России шили.

А уж как бушевал Драгомиров, когда я ему показал пулемет… На что и был расчет — это один из первых образцов, изделие сырое, недоведенное. Но — стреляет!

Он тогда ходил вокруг угловатого короба, поставленного на нечто вроде артиллерийского лафета. Сел на сиденьице, пошевелил ручками, ему тут же подали жесткую ленту на пятьдесят патронов, и он ее высадил одним махом!

— Бестолковая трещотка! Мишень изрешетить можно, но ведь человека больше одного раза не убьешь! Сколько патронов пропадает даром! И сколько прислуги требуется!

Щекобарды укрыли мою ухмылку — такую реакцию я и провоцировал, по совету Дяди Васи. Теперь Михаил Иванович непременно выплеснет свое возмущение на страницы газет, пусть все знают, что Скобелевские эксперименты кончились пшиком.

А матерчатую ленту и легкий станок мы до поры до времени никому показывать не будем. И водяной кожух с широкой горловиной для заливки воды или насыпания снега — тоже. А уж что такой пулемет можно легко возить на рессорной повозке и стрелять с нее же, вообще наша главная тайна, пока только Дукмасов и его орлы знают.

Ругались с Драгомировым и по тактике — он же только-только издал свой знаменитый учебник, в котором кроме рассыпного строя и действия цепями предусматривались порядки, сомкнутые буквально плечом к плечу, и даже каре, гибельные при растущей огневой мощи войск! Ротное каре одному пулемету — это же на зубок, на одну патронную ленту! А твердое убеждение Михаила Ивановича, что всякое дело должно непременно оканчиваться штыковым ударом? Напечатанные в «Русском инвалиде» и «Военном сборнике» мои соображения о способах действия в будущих сражениях, вызвали чрезвычайно ехидную реакцию весьма острого на язык Драгомирова, тем более что я не мог раскрывать все карты.

Полемика или, скорее, перебранка, дошла до того, что нас пригласил Милютин:

— Господа, почему бы вам не решить спор делом? Большие маневры, в которых участвуют по одному корпусу из ваших округов, с посредниками из числа офицеров Генерального штаба?

Мы переглянулись — оба недавно стали командовать округами, Киевским и Виленским. Михаил Иванович — в ознаменование заслуг, а я… как-то неудобно светлейшего князя и кавалера Георгия первой степени держать на корпусе, а от гвардии я пока отговорился на полгода. За неделю выработали и согласовали положение о маневрах и отправились в свои округа, ждать сигнала…

— На погрузку! — от пушечного баса полковника Цитовича я мигом вернулся в реальность.

Господа офицеры быстро перестроили батальон и повели зеленые взводные коробки каждую в свой вагон. Солдатики ловко забирались внутрь — недаром на всех полковых полях корпуса построили подобие вагонов и каждый день прогоняли сквозь них по роте.

Я засмотрелся на процесс — все отработано, продумано, ничего не мешает, в шароварах удобно задирать ногу на приступку, обмундирование просто отличное, что бы там не бухтели некоторые офицеры. Им, конечно, завлекательней в золотых галунах и плюмажах перед дамами красоваться, да только на маневрах не до этого будет — как только я принял корпус, нескольких любителей прохлаждаться в ресторанах во время учений тут же спровадил к туркменам. Пусть там послужат и оценят, насколько туркестанская рубаха удобнее, а смуглянки-туркменки привлекательнее.

Большинство же офицеров я подбирал в корпус с боевым опытом, кто служил в Туркестане или прошел Болгарию, обновки оценили и приняли если не с удовольствием, то без отвращения. Кроме мариупольцев — счастье, что пару лет назад их гусарский полк переформировали в драгунский, а то бы они мне жизни не дали за лишение их венгерок и галунных узлов!

Цитович и его штаб двинулись вдоль состава с последней проверкой. Из вагонов высовывались веселые и молодцеватые лица солдат, на открытых площадках у зачехленных орудий встали часовые, полевые кухни закрепили на платформах растяжками.

— Господа, прошу всех по местам! — Цитович поднялся в прицепленный к составу вагон второго класса, где среди прочего везли телеграфный аппарат Юза.

Я достал часы — отлично, уложились в отведенное время. Путейские помахали своими флажками, паровоз окутался паром, рука семафора пошла вверх, и состав тронулся под тягучий гудок.

Мой штаб отправлялся в Гомель второй очередью, и всю десятичасовую дорогу мы продолжали работать над планами, объясняя их посредникам — несмотря на принадлежность их к корпусу офицеров Генерального штаба, многие наши новации были для них в диковинку.

Сам Гомель, в котором я ожидал встретить сочетание всех изъянов еврейского местечка и уездного города в глубинке, встретил нас газовым освещением, мощеными улицами и стройкой водопровода. Всего одна железнодорожная ветка — а такое оживление промышленности и торговли! А что будет, когда через пару месяцев достроят ветку Лунинец-Гомель-Брянск!

То ли сведения о том, как я пробивал решение о строительстве ветки, стали достоянием жителей Гомеля, то ли в провинциальной жизни не хватало событий, но встречали нас, похоже, все, кто мог добраться до Замковой улицы — великороссы, белорусы, поляки и даже евреи, составлявшие более половины населения.

— Скобелев! Скобелев! — неслось в толпе.

Цветы и хлеб-соль от городского главы и управы, краткий молебен в Петропавловском соборе, что в парке, бывшем некогда имением фельдмаршала Паскевича-Эриванского, а до него — фельдмаршала Румянцева-Задунайского. Да уж, кто я на их фоне, хоть и Закаспийский?

От круговерти намечавшихся городских празднеств меня спасла телеграмма полковника Дукмасова — спецваси заняли Добрянки и продвигаются на Олешню, а корпус Драгомирова еле-еле добрался до Чернигова передовым драгунским полком!

— Господа, ваше рвение похвально, — притормозил я дивизионных и полковых командиров, стремившихся вырваться вперед как можно дальше, — но все-таки давайте действовать по утвержденной диспозиции.

— Мы можем успеть и занять Репки до подхода войск Михаила Ивановича, — размеренно, будто на занятиях, пояснил Гродеков, — но тогда у нас не будет времени на подготовку позиций, на что был главный расчет. Поэтому занимаем линию от Сожа на Олешню…

— И копаем, копаем, копаем! — надавил я. — Все полки должны занять траншеи до появления передовых разъездов киевлян!

Петька-шельмец успел в Репки и не только.

— А я ему говорю, что водокачка условно взорвана! — смеясь, рассказывал он результаты своего рейда. — А он сердится и говорит, что такого не может быть! А я ему говорю, что могу тогда и по-настоящему взорвать! Только так и уговорил, всучил ему пакет и умчался мосты «рвать»!

Его орлы условно взорвали, испортили и заминировали почти всю железную дорогу и мосты на дорогах обычных. Могли еще и колодцы «потравить», но мы решили без эдаких ужасов обойтись, не Туркестан — и без того Драгомиров уже столкнулся с невозможностью выдвинуть свои части ко времени. А ведь еще сотня спецвасей попряталась и затаилась в Репках!

Похвальбу Дукмасова свежеиспеченный выпускник Михайловской артиллерийской академии поручик Бахрушин слушал с плохо скрываемой завистью. Еще бы, пулемета ему не дали, а четыре картечницы в бой на позиции не пускали, держали в резерве, как тут не обзавидоваться! Ничего, зато ему и прочим офицерам хватило времени тщательно осмотреть место, где предстояло действовать — корпус Драгомирова безнадежно опаздывал, что отмечали в журналах неумолимые посредники.

А когда, наконец, кипящий как самовар Михаил Иванович дотянулся до речушки Сухой Вир, его встретила полностью оборудованная позиция, с траншеями и укрытиями. Полки 11-й дивизии развернулись в боевые построения по учебнику Драгомирова… после чего посредники записали им потерю каждого пятого и отвели на исходный рубеж.

Далее киевляне действовали разумнее — разослали кавалерийские разъезды и попытались нащупать бреши в нашей обороне. 12-й Донской, Изюмский и Чугуевский полки тыкались по всей линии, пока не убедились, что есть шанс пробиться на нашем правом фланге, вдоль берега Сожа.

Там-то их ждал «огневой мешок».

С первого и даже со второго взгляда ровная пойма Сожа давала отличный простор для наступления, тем более что наши позиции тут выглядели не такими основательными. Эскадроны киевлян построились для атаки, а наши артиллеристы, скрытые из вида лесом, приготовились к беглому огню — ориентиры пристреляли, пока ждали и готовили позиции.

— Ша-агом… марш!

Шеренги всадников двинулись вперед, набирая ход.

— Рысью…. Марш!

Пели трубы, сотни копыт выбивали дробь, сверкали сабли — красиво шли изюмцы и чугуевцы! Но неизбежно сбросили ход, когда поперек луга встретился небольшой ручей.

— Батарея, беглым, пали!

Грохнул первый залп, болванки пронеслись над головами затормозивших и потерявших строй эскадронов. За первым — второй, третий, четвертый! Посредник при батарее даже подошел поближе — легкая трехдюймовка Барановского выпускала снаряды с бешеной скорострельностью, чуть ли не десять выстрелов в минуту! Прикинув условную плотность разрывов, посредник только покачал головой — кавалерийская атака и так сорвана, а когда конники добрались до настоящих траншей, их встретил дружные и частые залпы окопавшейся пехоты.

Посредники, отмеченные белыми повязками на обоих рукавах, сошлись у самых траншей:

— Кирилл Александрович, полагаю, эскадроны рассеяны и понесли потерь не менее половины состава.

Ознакомившись с журналом, названный согласился.

Была еще попытка подавить нашу батарею, проигранная в силу медлительности киевлян, была отчаянная атака двух пехотных полков, которым в лоб вынесло повозки с гатлингами…

Густые шеренги со штыками наперевес никак не ожидали такой бешеной пальбы в упор — даже холостые выстрелы заставили их дрогнуть! И это солдаты, обученные по канонам Драгомирова и лично им отобранные! Ура Дяде Васе! Ура огневой мощи!

Между тем в Репках, где разместился штаб Драгомирова, еще не знали о провале атаки, и Михаил Иванович гнал всех в бой, решив, что мы дали слабину. Все, что было у него под рукой, он послал в решительное наступление, оставив при штабе только эскадрон конвоя.

— Ваше превосходительство, — обратился к нему заместитель Дукмасова, — вы захвачены, ваш штаб уничтожен.

— Как это захвачен? — встопорщил усы Драгомиров. — Что за нелепые шутки?

— Извольте убедиться, на караулах мои люди. Господин посредник, будьте любезны, запишите за нами уничтожение неприятельского штаба.

На генерала было страшно смотреть — красный, потный, со сжатыми кулаками… Нет, но каков наглец этот казачина — мало того, что вломился в штаб, так еще посмел сказать, что готов увезти командующего округом, завернутого в ковер и с мешком на голове, будто похищенную на Кавказе невесту! И утащил телеграфный аппарат! И провода оборвал!

В Гомеле, на разборе маневров, Михаил Иванович сердился сверх всякой меры, отчего становился похож на обиженного моржа, когда тот, фыркая, скрывается под водой:

— Кто хочет сделать добросовестное сравнение, тот должен брать силы однородные: у вас картечница, и у меня картечница; при вашей картечнице пехота и при моей тоже пехота; тогда и сравнивайте! — он даже пристукнул подвернувшимся стулом по полу.

— Михаил Иванович, дорогой вы мой, — я старался говорить как можно мягче, чтобы совсем не рассориться, — ну где же это видано, чтобы в настоящем бою силы сторон полностью равнялись? Вспомните Болгарию — неужто мы ждали, пока турки подтянут войска, чтобы сравняться с нами?

— И все-таки, я считаю, что ваш результат не является окончательным: сколько бы мы ни стреляли, ни вы, ни я решительного результата не добьемся, пока сначала не сблизимся, а потом не сойдёмся на штыки!

— При современных огневых средствах хорошо обученная пехота попросту не даст сойтись в рукопашную, а даже если до нее и дойдет дело, то противник будет многократно ослаблен!

— Кто воспитан только на стрельбе, в штыки неохотно пойдет, а чаще и совсем не пойдет!

— Вот насчет воспитания боевого духа с вами полностью соглашусь! Но времена меняются, с каждым годом мы видим, как совершенствуются средства поражения, штык уходит, как ушло копье. И надо не уповать на штык, а готовиться к новым методам войны.

Не уговорил я Михаил Ивановича, остался он при своем мнении и постоянно ссылался на авторитет Суворова. Александр Васильевич полководец, безусловно, великий, да только с его времен без малого век прошел. А мы с превознесением штыка Крымскую кампанию проиграли.

Зато посредники, вживую посмотрев на мои методы, что называется, зачесали в затылках — и это хорошо, пусть думают, пусть воспринимают новые веяния. Тем более, что маневры мы выиграли вчистую — и по скорости переброски и развертывания, и подготовкой поля боя, и огневым маневром. Но вот где нас Драгомиров уделал — так это на параде по случаю завершения сего славного действа. До Гомеля с ним добрались Изюмский драгунский и Азовский пехотный полки, так они с самого начала маневров таскали с собой в обозе парадные мундиры! Патроны там надо возить, патроны!

И прошли с блеском, не отнять — ухоженные серые кони, да старая еще гусарская форма, которую эти хитрованы сохранили! Венгерки и шапки с султанами, браденбуры и галуны на рукавах!

Есть на Руси полки лихие,

Недаром слава их громка

Но нет у матушки-России

Славней Изюмского полка!

Заливались песельники, хитро косясь на кучку генералов — зато мы гарно спиваем! Ну что тут сделаешь, оставалось одно:

— Ор-ркестр-р! Ор-ркестр-р! «Скобелевский марш»!

— Есть!

Грянуло «Прощание славянки».

Гродеков протянул мне листок отрывного календаря.

— Пометьте мне на память день триумфа, Михал Дмитрич!

На листке ярко пропечаталась дата — третье сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят пятого года.

Н. Самокиш, Маневры Киевского военного округа