Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 15 В логове дракона

Конгресс танцует!

Ну и пусть, что первую скрипку задавали старички — конгресс танцует!

Есть на кого равняться. Лавры Александра Первого не давали спокойно спать Александру Второму — дня не проходило, чтобы в Сенаторском зале Вавельского замка не случался бал. К чести моего государя, он не приударял за польскими красавицами, как его венценосный дядя в Вене, — ни на шаг не отходил от Екатерины Михайловны. Пропускал кадриль и вальс, он заметно сдал, сильно постарел, лихие скачки по паркетам остались прошлом, бешеные ритмы Штрауса-сына ему уже не по силам.

Сверкание орденов, яркий блеск драгоценностей. По черно-белым клеткам мраморного пола скользили, кружась в вихре танца, пары — женщины в ослепительных нарядах, мужчины в богато отделанных военных и статских мундирах. За ними с доброй улыбкой крокодила наблюдал Бисмарк, истинный хозяин Конгресса. Настоящий владелец и замка, и Кракова, император Франц-Иосиф, старался держаться в тени, наперед батьки в пекло не лез и порой разыгрывал роль ученика, почтительном внимающего своему учителю, канцлеру Германской империи, или верного слуги одряхлевшего Вильгельма, рожденного еще в прошлом веке. Незавидная роль, надо признать! Поделом же тебе, Иудушка венский!

Я держал в объятьях Стасси, подчинившись необузданной страсти хозяев конгресса к вальсу и искусству венгерских скрипачей-виртуозов, исполнявших «Сказки венского леса», вдыхал ее запах, любовался блеском ее глаз. Бисмарк хорошо подготовился к дипломатической схватке, его шпионы вычислили наш роман, и семейство Мекленбург-Шверинских было ультимативно отправлено в Краков. В расчет не принималось, что герцогиня недавно родила. Вероятно, канцлер рассчитывал, что я размягчусь в обществе Стасси. Отчасти, угадал — мысли часто занимала двухмесячная девочка с голубыми глазками. Ее назвали Александриной.

— Я выдам ее замуж за наследника датского престола, возраст у них позволяет, — шепнула мне АМ, украдкой показав ребенка, когда выдалась возможность. — Твоя дочь достойна стать королевой.

— А я открою ей такой же счет, как и Фрэнки, — не остался я в долгу.

— Он тебя часто вспоминает. Грезит о карьере военного, — с упоением рассказывала она подробности о сыне, пока мы вальсировали в Сенаторском зале.

Музыка оборвалась. Мы остановились. Проводил Стасси к мужу, стоявшему у голой стены. Когда-то Сенаторский зал украшали аррасы, заказанные королем Сигизмундом в Италии. Во время третьего раздела Польши их пытались спрятать в Варшаве, но великолепные гобелены обнаружили и вывезли в Петербург.

— Ваше высочество! — любезно склонил голову перед Францем-Фердинандом, не испытывая ни капли стыда.

Герцог выглядел краше в гроб кладут. Он не производил впечатление человека, способного разделить ложе с супругой, скорее, он думал лишь о столике с лекарствами. Интересно, он знает обо мне? Благодарен за наследника престола? Ненавидит?

Кажется, рога ему не щекотали. Францу-Фердинанду больше всего на свете хотелось сбежать из замка.

Я решил отдохнуть. Покинул зал, двинулся по анфиладе роскошных комнат. Монументальные кессонные потолки дышали историей и наследием итальянского возрождения, многочисленные гобелены и шпалеры напоминали о величии польских королей, утраченном несмотря на усилия героев, похороненных здесь же, в криптах при замке. Не во всех залах ярко горел свет, хватало и небольших полутемных, в одном таком я устроился в кресле, еле заметный под одиноким канделябром.

Хотелось о многом подумать. Мне не давала покоя мысль об источниках внезапного приступа миролюбия моего императора. Почему он остановил мобилизацию? Неужели Милютин пошел на попятную? Мне никто ничего не объяснил, государь лишь выразил пожелание, чтобы я прибыл в Краков и принял участие в пленарных заседаниях. Мне подсластили пилюлю? Или немцы включили голову и сообразили, что взять нас на фуфу не вышло?

Как лихо они поменяли тон. То орали из всех углов, что паровым катком прокатятся по русским равнинам, то Бисмарк вдруг выступил в рейхстаге с примиряющей речью, публично предостерег Австро-Венгрию.

— Нам совершенно все равно, — заявил он, — кто правит в Сербии и что вообще станет с Болгарией.

А государю и мне при первой же встрече в Зале послов, где проходили главные заседания, принялся доказывать, что австрийцев подзуживали представители прусского генерального штаба и оппозиционной Бисмарку группировки чиновников-интриганов внешнеполитического ведомства из окружения тайного советника фон Хольштайна.

— Давайте приложим все силы к тому, чтобы добиться двухстороннего русско-германского договора, способного избавить нас от ужасов войны, — изрекал Бисмарк, наглаживая свой бритый морщинистый подбородок. — Ваше величество, не в Ваших интересах сеять раздор между Германией и Австрией. Вы слишком часто недооцениваете, как важно находиться на шахматной доске Европы втроем. Для старых кабинетов, и прежде всего для моего, эта цель неизменна. Всю политику можно свести к формуле: попытайся держаться втроем, пока сомнительным равновесием распоряжаются пять великих держав. Вот настоящая гарантия европейского мира.

Мастер лживых слов, «лицемер, приходящий под видом правды», — как точно ему подходило определение Абдул-Хамида. Среди своих канцлер был куда откровеннее и уверял, что победа над Россией в результате превентивной войны — это не разгром, а обретение соседа на востоке, стремящегося к реваншу. Мне передали его слова, да он их и не скрывал. На главном совещании военных, после которого последовали примиряющие телеграммы в Петербург и предложение встретиться на троих — Вильгельму, Александру и Францу-Иосифу — в Краковском замке, он выразился без обиняков:

— Даже самый благоприятный исход войны никогда не имел бы следствием разрушение главных сил России. После поражения она останется нашим заклятым врагом, точно таким же, каким является сегодня Франция на Западе.

Кризис 3-го сентября и последовавшая за ним мобилизационная лихорадка открыли Бисмарку и Мольтке несколько интересных вещей. Железнодорожная сеть царской России, какой бы убогой она не казалась в сравнении с германской, позволяла русским перебросить массу солдат на западную границу. Канцлер ткнул начальника Генерального штаба в это неоспоримое обстоятельство: «нерушимость империи Александра, которая сильна своим климатом, своими пустынными просторами и своей непритязательностью, теперь дополнилась транспортными возможностями. Времена Крымской войны прошли — Милютину ничего не мешает доставить к самой границе орды сибирских казаков. Вы хотели втравить нас в зимний поход против Московии — что за безумная идея? Возмечтали о треуголке Наполеона?»

Откуда наш посол в Берлине узнал об этом разговоре, осталось за скобками. Возможно, проговорился кто-то из германских принцев, выпив лишку на очередном приеме.

Дипломат выяснил и другое. Бисмарк в который раз впал в панику из-за «Caushemar des coalitions», своей навязчивой идеи о неизбежности русско-французского союза. Пребывание генерала Буланже на посту военного министра превратилось в мощный фактор международной политики. В Берлине ясно осознали, что пока главный французский реваншист входит в правительство Третьей республики, война на два фронта неотвратима, как смерть и налоги. «Французы могут сколь угодно твердить о своем миролюбии, но если Буланже станет председателем Совета министров или президентом республики, — угрожающе заверил французского посла канцлер, — тогда произойдёт война».

Мне мучительно хотелось узнать оценку боеспособности нашей армии, которую вынес германский Генеральный штаб, какие выводы он сделал из результатов гомельских маневров и их последствий для русской армии, что ему известно о наших значительно выросших военно-технических возможностях. Шпионы Второго Рейха не дремали, фон-Вольский везде поспеть не мог — наверняка в Берлине уже многое известно. Последует ли гонка вооружений, после того как мы выпутаемся из военной тревоги?

Очень не хватало Алексеева, но он целиком сосредоточен на охране Людвига в Нойшванштайне. Баварский король во время кризиса показал зубки и выступил в Мюнхене с речью, осуждавший прусский милитаризм и австро-германский союз. Он придал гласности свою переписку с Бисмарком — шесть лет назад канцер на вопрос, какова цель военного союза с австрийцами, ответил: «строго оборонительная».

— Какую же оборону можно углядеть в нынешнем кризисе? — гневно восклицал Людвиг с трибуны ландтага. — Мы хотим отправить войска на юг, чтобы помочь Вене справится с Боснийским королевством? Мы намерены вторгнуться в русскую Польшу? Доколе мы будем терпеть австрийский непомерный аппетит? Что позабыли баварцы на берегах Савы? Политика потакать во всем Вене приведет нас к краху, к неисчислимым потерям — людским и финансовым.

В результате, баварский парламент отказался утвердить дополнительные ассигнования на мобилизацию, которых требовал Берлин.

Бисмарк прислал Людвигу письмо, которым он со мной поделился.

«Богемия в руках русских означала бы наш конец, — писал канцлер. — Богемия в наших руках означала бы войны с царской империей без всякой пощады и без передышки. Вы видите, наша жизненная потребность состоит в том, чтобы Австрия жила».

Людвиг ответил, что не видит предпосылок считать Австрию находящейся при смерти. Канцлер промолчал, проглотил обиду. Старый лис затаился, я ждал от него очередной пакости. И угадал.

Конгресс двигался к финалу семимильными шагами. Контуры соглашения проступали все четче и четче — Австро-Венгрии пришлось смириться и принять неизбежное. Боснийском княжеству и Королевству, поглотившему Сербию, — быть! Объединенной Болгарии — быть! Не царствам, нет. Петр Карагеоргиевич, как князь Боснии и Герцеговины (но не как король!), останется вассалом султана, а Баттенберг — пожизненным губернатором Восточной Румелии с правом передачи поста по наследству. Собственно, это и было то, что я предлагал на Конференции в Константинополе, умолчав о боснийском вопросе. Давайте повыкрутасничаем, а будущее нас рассудит.

Советники перешли к обсуждению технических вопросов, составлению запросов в Лондон и Париж — формально требовалось их согласие на предложенную схему. Долги Сербии? Военные трофеи? Вопросов хватало.

Договор перестраховки — русско-германский, на два года. Не возобновление союза трех императоров, Австро-Венгрия осталась за бортом, ни Берлин, ни Петербург больше не рассматривали ее как самостоятельную и важную силу. Немцы обещали сохранить нейтралитет, если Вена осмелится напасть на Россию (читай, австрийцев лишали возможности поддержать любого союзника, если мы решим сделать ему козью морду). Францу-Иосифу пришлось проглотить эту горькую пилюлю и делать хорошую мину при плохой игре.

Не больно-то и получалось, австрийский император подозрительно на меня косился. Ему передали о моей встрече с императрицей Елизаветой в Смоча-Яме? Ревнует? Кем он меня вообразил — Казановой? Уделял бы своей жене больше мужского внимания, а не молоденьким вертихвосткам из Шенбруннского парка, глядишь, не было бы повода к необоснованным подозрениям.

Пару дней назад императрица Елизавета застала меня грустящим на знаменитой открытой аркаде Вавельского замка, выходившей на внутренний двор. Думал поймать момент, когда дочку повезут на прогулку.

— Князь, составьте мне компанию, хочу спуститься в логово дракона.

— Логово вокруг нас, зачем куда-то спускаться?

Фу таким быть, господин генерал, императрица — это совершенное изящество, немногое, чем по праву может гордится Австро-Венгрия — вашей грубости не заслуживает.

— Сочту за честь, Ваше величество!

Развернул руку кренделем, Сисси в нее вцепилась, и мы отправились вниз, в замковые подземелья, где кто-то из бывших владельцев замка, большой выдумщик и оригинал, соорудил Смоча-Яму или, говоря по-русски, пещеру дракона, выдолбив в толще горы нечто вроде каменных залов. Ее уже четверть века назад привели в порядок и открыли для посещения публики.

Я осторожно оглядывался, пока мы спускались по ступенькам — не дай бог Стасси увидит, куда я собрался с Сисси, и заревнует. А еще немного нервничал: что от меня понадобилось Елизавете? Вдруг приставать начнет? Не готов!!!

Фух! Зря боялся. Сисси принялась меня расспрашивать о Людвиге. В ее голосе звучала неподдельная тревога, и я не понял, чем она вызвана — чувствами сестринскими или мой друг, «лунный король», мог рассчитывать на ответ своей беззаветной любви.

Когда мы наговорились всласть о лебедином замке, о патологической страсти к Вагнеру и моем благотворном влиянии на затворничество Людвига, Сисси коварно меня соблазнила!

— Мы в пещере дракона, белый рыцарь. Спасайте же свою принцессу… — и удалилась.

О, принцесса в пещере нашлась. В облике одной герцогини по имени Анастасия, сговорившейся с императрицей. И мне срочно пришлось ее спасать. От эротических мечтаний. Причем несколько раз подряд. Спасать…

… — и он мне предъявляет карту Африки, — вернул меня в Зал послов бодрый голос неугомонного Бисмарка. — А я ему отвечаю: «Ваша карта Африки и вправду очень хороша, но моя карта Африки расположена в Европе. Здесь расположена Россия и здесь расположена Франция, а мы в середине — вот моя карта Африки».

Врал и не краснел. Кто на Берлинской конференции в прошлом году Конго с англичанами поделил?

Император Вильгельм всхрапнул, проспав все заседание, Александр явно тяготился происходящим, Франц-Иосиф делал вид, что ему безумно интересно, но все отмерли от спячки, когда дверь внезапно распахнулась и в зал ворвалась императрица Елизавета. Ее вторжение в святое святых, в мужской клуб, куда по неписанным законам не было хода ни женам, ни любовницам, взорвало сонное царство.

— Сисси… — Франц-Иосиф затряс пышными бакенбардами и лишился дара речи.

Императрица, идеальная до последней булавки, бросила на стол рукописные листы, уперлась в стол руками, как кельнерша в Фоли-Берже с недавней картины Эдуарда Мане, и выпалила в лицо Бисмарку:

— Этого я вам не прощу!

Гордо развернувшись, она покинула зал. Мы потрясенно молчали.

— Кхаа… Что там случилось? — прошамкал Вильгельм. — Михель, дружочек, ты среди нас самый молодой. Прочти.

Я взял в руки бумаги. Пробежал глазами. Похолодел.

Поднял взгляд на Бисмарка, холодный, презрительный.

— Господин канцлер, Людвиг Второй мой друг. И он не сумасшедший. Это человек исключительно тонкой возвышенной натуры. Быть может, с вашей позиции все, кто ненавидит убожество материального мира, не от мира сего, но это не повод считать их сошедшими с ума!

— Кто бы говорил! — огрызнулся отец Второго Рейха. — Не дозволено будет читать мне морали вам — человеку, не убоявшемуся вырезать целый народ! Да что произошло, доннерветер, что вы поперли на меня, как Блюхер на Груши⁈

— Михель? — отмер дядюшка Вилли.

Я прочитал.

Все монархи малость прониклись. Так перепугались, что разбежались по комнатам — спать.

Наутро поступили подробности. Лично для меня картинка сложилась.

Людвиг не зря боялся за свою жизнь. Но канцлер решил действовать тоньше и беспощаднее. Я не сомневался, что он подкупил парочку министров из баварского правительства. Эти мрази обратились к патентованному негодяю — доктору Бернхарду Алоису фон Гуддену, профессору Цюрихского, а потом Мюнхенского университетов, издателю авторитетного журнала Archiv für Psychiatrie. Этот «корифей» от психиатрической медицины впервые попробовал себя в качестве «диагноста на расстоянии» с кузеном короля, Отто. Проскочило. Дальше-больше: он опубликовал новый диагноз — на этот раз баварскому королю!

— А король-то параноик, — известил он правительство Баварии.

— Какие ваши доказательства?

— Он тратит слишком много государственных денег на никому не нужные цели. Не интересуется жизнью страны. И проявляет интерес к мужчинам, — заявил высокоумный медик.

Основания диагноза показались государственным мужам Баварии высосанными из пальца. Бред! Король недавно выступал в парламенте, дружил с самим светлейшим князем Скобелевым-Закаспийским. Этак мы в любителей красного галстука Белого генерала запишем, а он в отместку заявится в ландтаг со своими spezwass и превратит нас в mettwurst*.

* Меттвурст — колбаса из сырого свиного фарша

Но слово не воробей — вылетит не поймаешь. Речь шла об особе монарха, и — о государственном преступлении! Кандидатур в безумцы имелось две: король и психиатр. Задумались. Создали комиссию во главе с фон Гудденом — несколько сановников в нее вписались, кто по дурости, кто прельстившись золотом Берлина.

А дальше все пошло наперекосяк.

Первым делом консилиум, добравшийся до Нойшванштайна, чуть не избили местные жители. Причем пожарники, вместо того чтобы защищать официальных лиц, облили их из брандспойтов. Фон Гуддена со товарищи спасло появление некоего русскоподданного Алексеева, с лицом типичного московского купчика, которых в Европе пруд пруди. Очень приятный, таких в Париже называли «бояр рюс», желая выманить у них лишнюю деньгу.

— Господа желают попасть в замок? — доброжелательно осведомился господин, представившись начальником охраны короля.

— Ja, ja, — радостно откинулся фон Гудден, еще не зная, что ночью его утопят в озере после экспресс-допроса.

Комиссию заперли в Хоэншвангау, откуда главный мюнхенский психиатр выбрался, подкупив слугу. Ушел герр Гудден недалеко — утром его вытащили из озера. Остальные подельники безвременно покинувшего этот мир новатора психиатрической науки ночь пережили. И дождались-таки диагноза, только не «лунному королю», а главному заводиле. Из морга — умер от утопления, следов насильственной смерти не обнаружено.

— Можно нас на каторгу? — скромно попросили члены комиссии, получившие столь бесспорные доказательства душевного здоровья короля.

На этом цирк-шапито закрылся, но все могло закончится куда печальнее, не будь Алексеева.

Ну ничего святого у этой Европы не осталось! До королей уже добрались! Скоро принцессы начнут в штанах щеголять!

— Начнут! — предрек Дядя Вася.

Я выпал в осадок, как реагент господина Менделеева, подвергнутый очередному химическому смешению.

— В германской империи что хочу, то и ворочу! — отбрехался Бисмарк, припертый к стене, напуганный моим бешенством.

Он выразился иначе, но все всё поняли.

— Жди в гости, Отто, — огрызнулся я, покидая Зал послов. — Ты не одного Людвига грязью замазал!

— Князь! Ваше поведение переходит всякие границы, — донесся мне в спину слабый голос императора.

— Ага! Щаз! Фугасную бомбу вам под жо… — Дядя Вася был в своем репертуаре.

Сараево, 31 июля 1886 года

Рев толпы заглушил колокольный звон. Ничего, собственно, нового не произошло, не так давно точно также встречали короля Александра, а теперь нового монарха — князь Петр Карагеоргевич, «черный землепашец», вступал на трон Великой Сербии, Великой Боснии, Великой… не-пойми-хрен-чего. Короче, Великой! Кризис политической идентификации — его еще предстояло преодолеть.

Горностаевая мантия, уже траченная молью, лизун-австриец сбоку…. Конные ряды от генерала Домонтовича. Порядок непривычный, если смотреть глазами белградца, а сараевцам не привыкать. Но начнешь болтать об «Омладине», мигом станешь покойником. Или каторжником. Этот момент сербы из Сербии быстро уяснили, боснийцы не церемонились:

— Не знаем, как у вас, а у нас все просто, друже. Помешаешь пятничной молитве, отравишься шоссе до Плоче строить, — объяснял заезжему гостю столичный житель, выкладывая туза. — Моя партия!

«Сербство везде» — за это и взгреть могут так, что мало не покажется. Эти парни-четники, герои австрийской войны, вели себя жестко, бескомпромиссно. Зайдешь в кафану, глупость скажешь — о, нам чернорабочие нужны, Ак-паша деньги дал на строительство Всебалканской военной Академии имени георгиевского кавалера Станы Бачович. О Милане Обреновиче вспомнил? Так иди работать да мусор строительной выноси. Нам рабочие руки пригодятся!

С этой Академией — чудеса твои, Господи!

— Вы слыхали, — осторожно оглянувшись, спросил сараевец у партнера по картам в кафане, — что в Академию записались слушателями офицеры из Константинополя?

Вопрошаемый скосил глаза на увешанных оружием харамбаши, рассевшихся по-соседству, и верноподданически зачастил:

— Был у вас город ста минаретов, а стал столицей ста дворцов! Белград трубой пониже, без вопросов.

Любибратич и Ковачевич, выпивавшие неподалеку, улыбнулись:

— Кто знал, что все так повернется?

Пока ждали Зимоньича, потягивали ракию.

Поп явился:

— Пошли!

— Рюмку примешь? — Ковачевич помассировал негнущуюся после битвы со штрафуни руку.

Зимоньич укоризненно на него посмотрел. Поправил боевой пояс.

— Подарок князю — не забыл?

Харамбаши молча встали из-за стола и пошли за попом.

Древняя сторожевая башня османов приняла в свои объятья старых воинов, как мать родная — они даже не вздрогнули, спускаясь в темницу. В темноте, изгнанной светом фонаря в узорчатой оправе, обнаружился князь Милан. Грязный, оборванный, еле живой, но цепляющийся за жизнь изо всех сил.

Он сразу понял, что его ждет.

— Причастие!

— Будет тебе причастие, — отозвался Зимоньич, вынимая револьвер из кобуры. — Предателю сербского народа.

Он первым взвел курок.

Вавельский замок в Кракове