Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 7 В Англии ружжа кирпичом не чистят!

Мост через реку Кушка, 12 октября 1883 года

Роты встретили учащенным огнем и криками из-за насыпных дувалов:

— Мы вам не туркмены! — засевшие в ложементах афганцы наивно думали, что способны противостоять русскому натиску.

Они пришли из-за Аму-Дарьи, подстрекаемые, вооруженные и руководимые англичанами. Эмир Абдур-Рахман, позабыв о десятилетнем русском гостеприимстве, поддался их уговорам и попытался захватить столько мервских земель, сколько получится. Яблоком раздора стал оазис Пандшех. Прекрасно зная, что туркмены уже присягнули Ак-падишаху и что русский отряд во главе с самим цесаревичем и генералом Комаровым движется навстречу вторженцам, афганцы решили рискнуть, дошли до реки Кушка. И вот пришел час расплаты. Наскоро возведенные укрепления их не спасут, хотя в этом было что-то новенькое: афганцы и окопы — это же оксюморон, наверняка англичане надоумили, как подсказал опытный в местных делах подполковник Алиханов.

Батальонам не разрешили первыми открывать огонь, ждали повода, и афганцы его подарили.

— Убита казачья лошадь, — доложил примчавшийся из стрелковой цепи вестовой.

— Командуйте, генерал, — опальный наследник престола был сама любезность.

Комаров принялся раздавать приказы, ординарцы разлетелись стаей воробьев, донесли волю начальства до штаб-офицеров, и сразу сказалась выучка туркестанского отряда — батальоны действовали слаженно и решительно. Интенсивность их огня была столь велика, что в скором времени в тыл побежали посыльные, чтобы в полах шинелей притащить свежие боеприпасы.

— Штыками их, червяков! — слышались крики.

— Патроны давай!

От частых залпов берданок и пальбы горной полубатареи, ведущей огонь через реку по вражеским резервам, тряслась земля. И от стука копыт — афганские всадники бросились на туркменских милиционеров, смяли.

— Умрите тут все или истребите их! — ругался Алиханов, и его призывы подействовали.

Он, казалось, успевал везде — за это проворство его часто сравнивали со Скобелевым, заставляя морщиться цесаревича. Джигиты подполковника бросились в шашки, верховые афганцы дрогнули и откатились, пехота двинулась вперед. По размокшей глине, оступаясь и падая, ворвалась в ров и затем в редуты.

А афганцы… побежали. Они улепетывали через кирпичный мост, чтобы спасти свои жизни. И гибли один за другим под бешеной пальбой страшных урусов, оставив позади орудия и знамя. Вскоре 200-саженный пролет покрылся сплошным ковром из окровавленных тел. Из-под арок кто-то пытался огрызаться, их быстро перестрелял взвод, отряженный на берег реки.

Роты перешли мост, ворвались в лагерь — афганцы повсюду бежали, а их британские советники быстрее всех. Добыча невеликая, не чета геок-тепинской — медные чайники, тряпье и английское орудие с прикованным к ней пушкарем. Конница помчалась добивать отступающих, пехотинцы — стаскивать к реке сотни трупов и оружие. К удивлению цесаревича и Комарова, ружья, в отличие от пушек, оказались древними карамультуками с сошками. Зато сабли на диво хороши, офицеры расхватали на сувениры острые как бритва экзотические кхайберы.

— Полная виктория, господин генерал, да так быстро. И потери у нас более чем скромные, — удовлетворенно кивнул цесаревич.

— Если бы не ваша решительность, ваше императорское высочество, мы бы еще год проваландались, добираясь до Мерва и Пандшеха, — не остался в долгу Комаров.

Великий князь промолчал. А что говорить? Что ему кровь из носа требовался успех? Что рождение у бесстыжей царицы сына Петра поколебало положение Цесаревича? Он грезил о славе — той славе, которая на короткое время вознесла на вершину успеха ненавистного Скобелева. Ради этого он был готов даже к столкновению с англичанами. Отсюда до Герата 500 верст, вряд ли индийское правительство останется безучастным к случившемуся на этой богом забытой реке. Война? Нет, скорее пограничный конфликт, чреватый войной. И он бы мог так все устроить, чтобы прославиться как миротворец. Кто знает, вдруг отец простит и вернет в Петербург — к Дагмаре, детям? Он не решился тащить их в Азию и безмерно от этого страдал.

Наутро прибыла эстафета из далекого Ташкента, привезла письмо от жены. Минни сообщала последние новости из Франции, да такие, что заставили цесаревича похолодеть.

«Твой глупый младший брат лишился права на престол вслед за Алексеем. Вот же любитель дышать в затылок — сперва отправился за Алексеем во Францию, чтобы поддержать, а вместо этого увел у него любовницу, это воплощение безнравственности, Зинок Скобелеву-Богарне. И ладно бы просто избавил Алекса от его безумства — мы бы только перекрестились — так нет, вздумал на ней жениться! На разведенной! Указ о лишении Павла прав на престолонаследие последовал незамедлительно. Из всех Александровичей остался только ты, мой дорогой и любимый душка Саша, а я все еще Цесаревна. Пока цесаревна — ты же понимаешь, что Великий князь Петр, хоть и младенец, но угроза нашему счастью?»

Александр смял письмо в кулак, рванул воротник мундира, его крупную плотную фигуру сотрясла дрожь. Эти Скобелевы! Их уши торчат повсюду, даже из постели братьев! Ну подожди, Белый генерал! Придет время — за все ответишь сполна!

Не в силах сдержать свою ярость он бросился вон из палатки, чуть не лишившись короткой круглой шапки из овчины.

— Коня!

Казаки-конвойцы пристроились по бокам и сзади, поскакали в пустыню. Ветер бил в разгоряченное лицо, цесаревич скакал по прямой, не разбирая дороги.

Никто не заметил, как на пределе видимости часовых азиат в халате и чалме поднял уложенного в барханах темного коня и понесся стремглав параллельным курсом. Он домчался до балки, где прятался небольшой отряд. С одного взгляда на их винтовки опытный человек понял бы, что это не обычные разбойники, разжившиеся по случаю берданками или энфилдами, и даже не элитные воины бухарского эмира, тайфурчи, с их двухметровыми фузеями. Нет, у этих смуглых текинцев за спинами висели новейшие «Мартини-Генри» — оружие величайшей редкости среди воинов пустыни.

— Он поскакал на запад, вдоль реки, всего с несколькими телохранителями! Если вернется той же дорогой, у нас появится шанс.

Туркмены не стали терять времени — быстро нашли удобное место для засады, увели коней, затаились.

Когда увидели возвращающуюся группу, старший, целью которого должен был стать главный урус, передернул затвор со словами «проглатывающий гнев, прощающий людей». Палец лег на спусковой крючок, приклад вжался в плечо.

— Бог любит добронравных, — он нажал на спуск и добавил, как положено правоверному при стрельбе: — О, сущий Бог, это свет!

Всадник в странной шапочке, настоящий пахлаван, взмахнул руками и полетел с коня. Под треск выстрелов английских винтовок за ним на каменистую землю падали казаки.

— Сахиб-сардар будет доволен, — мрачно проронил главарь и приказал всем уходить, с горьким сожалением бросив свою винтовку на притащенный с собой свежий труп.

Ежегодная разбивка новобранцев в Михайловском манеже — одно из важнейших событий не только в гвардии, но и лично для государя. Он ее никогда не пропускал. Процедура нелегкая — требовалось отобрать именно тот тип, коий соответствовал традициям полка: в семеновцы — высоких, белокурых, желательно с голубыми глазами, в преображенцы — дюжих парней темной или рыжей масти, в Конную гвардию — красивых брюнетов, в егеря — широкоплечих и широколицых шатенов, в павловцы — невысоких курносых брюнетов. Начиналось все рано утром и длилось до вечера. Приемщикам приходилось изрядно потрудиться.

Все обширное пространство манежа, где так славно два с половиной года назад я судил гвардейскую джигитовку, было заполнено восемью сотнями взволнованных парней в самой разнообразной одежде и стриженными под машинку. Сундучки за спинами построенных в три кривых ряда «армяков», гул голосов, все словно в тумане от испарений, крепкий запах от онучей и смазанных дегтем крестьянских сапог.

— Смир-на! Сейчас командир корпуса с вами поздоровается, — прокричал я, выйдя, как старший из генералов, вперед. — Отвечайте ему «Здравия желаем, ваше Сиятельство!»

Наступила тишина, прерываемая шепотками: «Скобелев, Скобелев».

Вперед вышел командир корпуса, принц Ольденбургский.

— Здравствуйте, молодцы, будущие царские гвардейцы!

В ответ послышался нестройный ответ, некоторые охламоны принялись даже кланяться и титуловать принца «барином». Ну да ничего, и месяца не пройдет, как из вас бравых солдатушек сделают. Где-где, а в гвардии это умели отлично.

Принц двинулся на правый фланг, добрался до самого богатырского молодца и, приподнявшись на цыпочки, мелом на его груди начертал «I».

— Преображенский! — здоровенный унтер пустил новобранца волчком в группу приемщиков.

Парня крутили унтера-приемщики — такова традиция, ничего с ним не сделается, в конце недолгой ребячьей забавы он попадет в заботливые руки однополчан.

Началась борьба за красавцев. К корпусному принялись бегать офицеры с просьбой отдать им того или иного парня.

— Вот этого нам! — тыкал в грудь новобранца адъютант измайловцев.

— Бог с вами, это же вылитый семеновец, — изумился Александр Петрович.

— Брат у него в 1-й роте второй год служит.

— Забирайте, — и цифра «III» появилась на выкачанной колесом груди.

От забавных картинок разбивки меня отвлек помощник главнокомандующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, генерал Гурко, он же временный губернатор столицы.

— Как дела в вашем корпусе, Михаил Дмитриевич?

Уже год, как закончилось мое диктаторство, мне сунули в зубы графский титул, чтобы я не расстраивался, и по моей просьбе доверили 4-й корпус в Виленском военном округе. Там я по согласованию с Милютиным вовсю экспериментировал, постепенно превращая три пехотные и одну кавалерийскую дивизии в нечто небывалое в русской армии. Интерес Гурко понятен, слухи ходили самые невероятные, но я держал все в глубокой тайне.

А начиналось все с нелепых предубеждений, в Белостоке.

— Михаил Дмитриевич, вы нам не доверяете? — голос молоденького корнета в гусарской форме звенел от обиды.

Командир дивизии генерал-майор Толпыго открыл было рот, чтобы отчитать юнца, но я успел его упредить:

— Отчего же, трезвым вполне доверяю. Но по себе знаю, как выпьешь, так сразу тянет похвастаться. Вот давеча в ресторации господа офицеры изволили «На Берлин!» выкрикивать…

В офицерском собрании 4-й кавалерийской дивизии произошло замешательство: кто попятился назад, подальше от моих глаз, кто закашлялся, а корнет так вообще покраснел аки девица.

— А если у вас сомнения насчет ротмистра фон-Вольского, то смею заверить, что Николай Адольфович на свою нынешнюю службу добровольно из гвардии перешел, так что прошу любить и жаловать, с завтрашнего дня он начнет отбирать у вас подписки.

— А что будет с нарушившими подписку? — седоватый подъесаул дернул себя за лихо закрученный ус.

— У Богоспасаемого Отечества нашего множество границ и окраин, не везде на них спокойно. К примеру, в Туркестане нужны хорошие офицеры… Кстати, на казачий полк будет возложена дополнительная обязанность по соблюдению секретности.

Обязанность эта состояла в изоляции корпусных учений и занятий от взглядов посторонних лиц. Не без помощи команды пластунов, присланной Дукмасовым, казаки систематически отваживали интересантов, выезжавших на колясках из Минска «посмотреть на маневры»… Нарядятся в «разбойников» и давай стращать, а то и бока намнут! А что «донилычам» кошелек-другой достался, в суматохе оброненный, так кто это видел? Губернатор очень мне выговаривал, но мало-помалу число праздно любопытствующих, а с ними и чужих соглядатаев упало до величин совсем незначительных.

Насколько же проще хранить тайны в Ижевске! Ни тебе иностранцев, ни польских помещиков, ни завлекательных паненок, на которых так падки господа офицеры! Троих ведь пришлось в Туркестан сослать, как обещал, — вздумали перед своими пассиями хвосты павлиньи распускать! Обижались, ну да ничего — там легче крест на грудь поймать.

Хотя в Ижевске своих загвоздок тоже хватало.

Добрался я туда с инспекцией в этом году, как только открылась навигация. На заводской пристани в Гольяново встречал сам Максим, загадочно ухмыляясь в усы. Причина стала ясна, как только мы доехали до завода — ворота вспыхнули электрическими свечами!

— Две недели как запустили динамо-машину, сейчас подключаем к распределительному валу на станки, — похвастался Хайрем. — По моим расчетам, производительность должна увеличиться минимум в два раза.

Радовало это не всех — после обеда ко мне напросилась делегация рабочих во главе с тремя мастерами в долгополых кафтанах зеленого сукна, украшенных золотым позументом. После долгих церемоний, поклонов и представлений наконец перешли к делу: заводские очень опасались увеличения производительности!

Ларчик открывался просто — если делать быстрее и больше, то либо снизят расценки, либо уволят лишних. Пришлось долго объяснять, что завод требуется расширять, набирать еще людей и все равно будет мало!

— Так ить новых людей к работам подпускать нельзя, вась-сиясь, учить надо долгонько! В пять лет самое малое, пока струмент разберет какой куда, пока один переход освоит, пока другой…

Пять лет! Да мне через пару годочков хотя бы несколько десятки образцов — для испытания и научения расчетов, а эти только раскачаются!

— Пять лет, господа мастеровые, это слишком много, нет у нас столько времени. Год, край — два, и должен рабочий получиться! Учить, как вы привыкли, с подмастерьев, уже нельзя, нужна заводская школа.

— И конвейер. Это когда один человек — одна операция.

— Так что думайте, как ее лучше устроить и кто в ней сможет учить.

Услышав, что еще и обучение на них повесят, делегацию прорвало:

— Ваше Высокопревосходительство, Михаил Дмитриевич! И так нас американ этот гоняет с утра до вечера, уж больно на работу лют!

— Стыдно, господа! Где это видано, чтобы немец русского человека в работе обгонял?

Максим только посмеивался и говорил, что у них в Массачусетсе работают только так, иначе сосед сделает быстрее, лучше и продаст дешевле, а ты останешься при пиковом интересе. Ну мы вдвоем его и загрузили: я днем по работе завода в целом и планах на будущее, а Дядя Вася в свою смену — чертежами картечницы. Должен признать, что чертежи эти произвели на Максима куда большее впечатление, чем все мои разглагольствования. Сколько раз он хватал Дяди Васины схемки и замирал с ними в руках, а потом бросался черкать собственные рисунки!..

— Что-то государь задерживается.

— А? — вынырнул я из воспоминаний. — Что?

— Что-то, говорю, государь задерживается, — повторил генерал Гурко, мой вечный конкурент по части щекобардов.

И правда, императора не было, гвардейцы волновались, я тоже. Что могло случится? Разбивка клонилась к закату, все больше бесхозных сундучков новобранцев, забранных в полки, открывалось нашим глазам (они возьмут их позже), усталый принц Ольденбургский растерянно на меня оглядывался, не понимая, что сия задержка означает.

За час до конца процедуры в манеж забежали царские телохранители, я сразу узнал людей Федорова. Вслед за ними непривычно торопливым шагом явился государь.

На нем не было лица, сердце кольнула игла тревоги. Неужели что-то с Петром Александровичем?

Император, бледный как смерть, постаревший на десятки лет, двигался прямо ко мне, игнорируя приветствия господ офицеров. Такого не бывало никогда! Я качнулся вперед, чтобы выполнить ритуал привет, он осек меня резким жестом. Не поздоровавшись, не дав поцеловать в плечо, протянул мне телеграфный бланк. Только сейчас я увидел на его глазах слезы и понял, что дело плохо.

«Е. И. В. Цесаревич погиб при столкновении с афганцами у реки Кушка, попав в засаду. Подозреваем англичан, они командовали афганцами. На месте преступления обнаружены английские винтовки, среди убитых в бою найден известный шпион Эдмунд О’Донован, выкупленный из туркменского плена два года назад британским консулом в Мешхеде. Прошу указаний для дальнейших действий. Генерал Комаров».

— Миша, — прохрипел государь. — Я не хочу войны, мы к ней не готовы. Но и нельзя оставить безнаказанным подлое убийство моего сына. Не просто сына — престолонаследника!

Он покачнулся, я поспешил подхватить его под локоть.

— Врача!

— Миша, скажи, что мы заберем Герат и заставим англичанку наложить в подштанники! — тут же предложил Дядя Вася.

Я повторил слово в слово.

Царь слабо улыбнулся — скорее скривился, настолько ему было плохо.

— Ты сделаешь это для меня?

— Приступаю немедленно!

— Полный карт-бланш!

Герат — это ворота в Индию. Яблоко раздора между Афганистаном и Персией. За прошедшие полстолетия шах дважды пытался вернуть город — безрезультатно. Но Герат и афганским правителям тоже как кость в горле — практически независимый, вообразивший себя ханством. Он переходил из рук в руки, англичане даже воевали из-за него с шахом четверть века назад. Последняя попытка отложиться от Кабула случилась во время второй англо-афганской войны. «Бульдоги» нахватали столько плюх, что предоставили решать вопрос с непокорным городом эмиру Абдур-Рахману. Он справился, и теперь заслуживал серьезной порки за вторжение в наши владения. А вместе с ним англичане, стоявшие за его спиной.

Но вопрос слишком важен, чтобы решать в одиночку, собрали Особое совещание* из представителей заинтересованных министерств. Председательствовал Великий князь, глава Госсовета Михаил Николаевич, участвовали военный министр Милютин, временный управляющий морским министерством Пещеров, министр внутренних дел Лорис-Меликов, министр иностранных дел Гирс, а также я и начальник Генерального штаба.

* Особое совещание — временный орган в РИ, после утверждения царем его протокола с резолютивной частью решение считалось принятым

Снулая рыба Гирс возбудился до бешенства:

— Форин офис засыпал меня возмущенными телеграммами!

— Потренируйтесь в аганактезисе!* — рассердился Милютин. — Мы обсуждаем не пограничный конфликт, а реакцию на убийство престолонаследника!

* Аганактезис — риторическое восклицание-возмущение

— Лондон категорически отрицает свою причастность к смерти Его императорского высочества. У нас нет доказательств!

— Ну так черт вас возьми, отвечайте так, будто они уже не требуются! — не выдержал я. — Ткните им в нос О’Донованом.

Великий князь Михаил Николаевич укоризненно оглядел собрание, все устыдились своей горячности и перешли к деловому обсуждению.

— Полагаю, нам следует ожидать попыток нападения на кавказские порты и Одессу, на Балтику «лаймиз» вряд ли полезут, — подсказал Плещеев. — В Черном море мы еще слишком слабы в военном отношении.

— Англичане не решатся на сухопутные действия без союзников. Австрии сейчас не до нас, французы злы на соседей за Египет, остается Турция, — задумчиво перечислил Милютин и практически отдал Гирсу приказ: — Нужно коллективное давление на Константинополь о недопустимости открытия проливов. И шум в мировой прессе по поводу смерти цесаревича.

— Я попытаюсь, — вяло отреагировал Гирс. — Что Азия?

От категоричности моего ответа министра перекосило:

— В Азии я собираюсь доказать, что Британия не относится к числу первостепенных военных держав.

— Если отдать приказ генералу Комарову наступать на Герат, нас обвинят в разжигании войны, — возмутился Гирс.

— Значит, мы просто поможем персидскому шаху вернуть его владения.

Все задумались.

— В этом что-то есть, если бы не одно обстоятельство — рассудительно заметил Михаил Николаевич и, как знаток иранского вопроса, попытался остудить мой пыл: — У Тегерана, вопреки всем стараниям шаха Насрэддина, отсутствует боеспособная армия.

— А персидская казачья бригада? Вроде бы, ее готовят наши офицеры.

— Бригада, шестьсот шашек, состоит всего из двух полков, и переживает не лучшие времена. Ее создатель полковник Домонтович по настоянию посланника Зиновьева отозван и заменен на человека, мало знакомого с персидскими условиями. Мы можем отдать приказ Комарову занять Герат, это ему по силам. Но втянуть в эту авантюру Персию?

— Я готов отправиться в Тегеран и убедить шаха выступить в наших интересах.

— Может, передумаете? — простонал Гирс.

На него зашикали. В итоге, Особое совещание постановило: провести дополнительные мероприятия по обороне Черного моря — военные и дипломатические, генералу Комарову поручить готовить отряд к действиям в направлении Герата, генералу от инфантерии графу Скобелеву — отправиться с миссией в Тегеран, чтобы превратить Персию в союзника на будущей войне. Возражения Гирса были зафиксированы как особое мнение министерства иностранных дел. Обычная практика — в этом не усматривалось ничего криминального.

Возражения возражениями, но после царской резолюции «Быть по сему» нашим дипломатам крыть стало нечем. Напротив замечания Гирса о возможной войне с Британией Его Величество начертал: «А хоть бы и так!» Скрепя сердце азиатский Департамент МИДа принялся готовить меня к поездке в Тегеран, долго и нудно мучил протокольными вопросами и списком подарков, которые следовало преподнести шаху и его приближенным. Завалил политическими инструкциями и просьбами следовать советам посланника Зиновьева.

Надоели!

Куда полезнее оказалось знакомство с полковником Домонтовичем, оббивавшим пороги в Петербурге. На него меня вывел Михаил Николаевич, протежировавший этому выдающемуся офицеру. Немного пообщавшись с Алексеем Ивановичем, я не мог не оценить его талантов. Он совершил настоящий подвиг, создав в кратчайший срок боеспособную бригаду из отбросов и зазнаек. Один полк скомплектовал из мухаджиров — потомков беглецов с Кавказа, задиравших высоко нос и желавших лишь проедать пенсию от шаха, другой — чуть ли не из водоносов. Казачьего в бригаде была одна лишь черкеска.

При упоминании столь необычной для Персии формы в голове словно звякнул колокольчик. А Дядя Вася довольно заворчал, не иначе, нащупал решение.

— Не думаю, Ваше сиятельство, что на персидских казаков можно положиться, как на серьезную силу. Я научил их держать строй и соблюдать гигиену — одного этого хватило, чтобы привести шаха в полный восторг. Он настоятельно просит, чтобы меня вернули в Тегеран, но, к величайшему сожалению, моя жена поссорилась с женой нашего посланника Зиновьева, и похоже, дорога обратно мне закрыта.

Полковник многое поведал о том, что меня ждет в Тегеране, о корыстолюбии высших государственных лиц, их некомпетентности и тайных пружинах их лживых сердец. Меня ждало погружение в глубокую старину — в внутриполитическом смысле Персия будто застыла в допетровском веке, а шах Насрэддин хотел повторить подвиг нашего великого реформатора, но преуспел не особо.

— С мной поедете? — мне Домонтович глянулся, на него уже появились серьезные виды, но хотелось убедиться в правильности первого впечатления.

— С таким-то эскортом? Хотел бы я посмотреть, что из этого выйдет!

Полковник имел в виду мой текинский конвой из двадцати джигитов. В прошлом году в Петербург прибыла делегация туркменским старейшин. Вместе с ними приехала группа асхабадских сардаров, присягнувших лично мне на руинах Геок-тепе. Они жаждали продолжить службу в качестве нукеров Ак-паши, и я посчитал, что такая поддержка мне не помешает. И не прогадал. Текинцы предотвратили два покушения на меня — одно в Петербурге, другое в Минске, революционеры никак не могли мне простить процесса над народовольцами, которых мы показали всему миру как исчадье ада.

— Вы намекаете, господин полковник, на тот страх, который питают персы к туркменам?

— Именно так, ваше сиятельство!

— Тем интереснее выйдет наш вояж. Я, пожалуй, увеличу свой конвой раз этак в пять. Если верить генералу Ермолову, ездившему в Тегеран в качестве посла, на персов нужно воздействовать исключительно зверскою рожей и громким рыком, но мы пойдем другим путем.

Атака моста через Кушку