Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 8 Сипахсилар для персидского шаха

Баку. Погрузка на пароход до Энзели. Сильное душевное волнение, ибо я впервые стал главой военно-дипломатической миссии, представляющей особу государя императора и способной изменить историю, если выгорит с моим планом. Погода под стать моим чувствам — баркасы взлетали чуть ли не до борта, на них с помощью подъемных машин грузили лошадей, наши вещи и даже коляску. Крайне утомительное мероприятие, скрашенное громким «ура!» и звуками народного гимна, которым меня проводила воинская команда с другого парохода. Приятно, черт побери! Совсем не так я отправился громить австрияков в Боснии. Ну и противник у меня посерьезнее — владычица морей, мать ее ети!

В Энзели нас разместили в пустующем шахском дворце посреди огромного фруктового сада.

Тут я и встретился с нашим посланником Зиновьевым, и смог оценить неоднозначность этой фигуры. Безусловно, он работяга и знаток Азии, но в каждой черточке его невысокой сухощавой фигуры, в каждой морщинке лица с впалыми щеками проглядывали злопамятность и стремление властвовать. Мне открылось, что не бабская склока между женами посланника и несчастного Домонтовича послужила виной их охлаждения, последующих интриг и смещения полковника. Все куда хуже: этот шпак считал себя умнее всех. Ох и наплачусь я с ним. Правда, он еще мой конвой не видел — как и сиятельный шахских двор или как он там называется.

А посмотреть была на что! Домонтович мне все по полочкам разложил: чины-титулы не в счет, главное произвести внешнее впечатление, а Дядя Вася по-своему припечатал: «понты дороже денег!» Да, слово «понты» потребовало разъяснений, но когда я понял…

Меня сопровождал конвой, расфуфыренный так, что слепило глаза — выбил из казны два десятка туркменских шашек в золотых ножнах*, этого добра еще из Хивинского похода привезли сотни охапок, а дорогой сбруи в Геок-тепе взяли без счета. Под седлами драгоценные чепраки, а лошади, лошади… Аргамаки бесценные! Тут и слепой прозреет, завидев мою процессию. А шахский двор слюной подавится и задрожит от страха — по обычаю требовалось гостю поднести пишкеш, то бишь подарок, равный по стоимости, коий тебе гость поднес. И от меня, такого блистательного и богатого Ак-паши, будут ждать нечто невероятное, а значит, придется из кожи вон вывернутся и тряхнуть мошной, и в долги влезть или лучше на глаза не попадаться, чтобы не ввел в разорение гость дорогой. Вдруг слона подарит этот сотрясатель вселенной, сардар Ак-падишаха, чьим именем называют детей в Хорасане, на Кавказе, Босфоре и в далекой Боснии⁈

* Туркменские шашки в золотых ножнах — отличительный знак туркмен-йомутов в Хиве до ее завоевания русскими

А шах… зауважает, или я ничего не понимаю в азиатских делах.

По дороге в Тегеран Зиновьев мне пытался дуть в уши о сложности момента, о том, что в Лондоне вовсю бряцают оружием и собирают деньги на войну с Россией, разжигают уголь в топках броненосцев…

— Иван Алексеевич, голубчик, поясните мне, дураку, разве может военный корабль дострелить до Тегерана? Или до Герата? Или до Пенджаба? Про Кушку вообще молчу — столь дальнобойных снарядов, к счастью, еще не придумал человеческий гений.

Посланник заткнулся и внимательно на меня посмотрел. Умный, этого у него не отнять, сразу сообразил, что всю его тщательно сплетенную паутину, все плоды многолетней работы в ближайшее время отправят псу под хвост. Пенджаб — это уже Индия. Неужели, думал он, с этого Скобелева станется вторгнуться в жемчужину британской империи?

— Пришел поручик Ржевский и все испортил! Жги, Мишка, дальше, — веселился Дядя Вася.

По-моему, он был в восторге от происходящего. То ли молодость вспомнил, то ли еще какие ассоциации пришли на ум — Герат его явно возбуждал. Если бы я не знал, сколько ему лет, не в жизни не поверил бы, что он мог предложить такую авантюру. А я? Что я? Иной раз можно и не из-под лампы, или я не Скобелев!

Тегеран встретил нас земляной насыпью со рвом вокруг города и раскрытыми только днем воротами. Если жители столицы не успевали добраться дотемна домой, они, рискуя сломать себе шею, лезли через грязный вал. Внутри пряталась обычная для Востока картина — хаотичное нагромождение домов, множество базаров, женщины в белых чадрах, дервиши в остроконечных шапках и более-менее приличный европейский квартал с мощеными улицами и особняками в глубине садов. Над одним вилась стая грачей.

— Англичане, — пояснил Зиновьев. — Нам дальше, в старый город.

Русское посольство — вернее сказать, миссия, ибо посольства мы держали только в великих державах — пряталось за высоченными стенами. Свободного места в главном здании предостаточно, и мне без труда выделили комнаты с окнами на внутренний сад с оранжереей. Отдохнул с дороги, славно отобедал у посланника, выспался, а наутро отправился представляться шаху в сопровождении посольского драгомана Григоровича, араба по происхождению.

Насрэддин-шах считал себя личностью, тяготеющей к дарам цивилизации, оттого не потребовал явиться на прием в красных носках, разрешил в сапогах. Правда, этих самых даров он вкусил немного, а побывав в Петербурге и Москве, оставил после себя славу героя анекдотов — например, на одном из балов он на французском жаргоне выдал одной из дам: «Зачем здесь старая, безобразная, декольтированная?» Вид он имел, на мой взгляд, слегка придурковатый, а в понимании величия резко контрастировал с государем императором — царственная скромность не для шаха, алмазный сарпеч и обилие золота на мундире мне показались верхом безвкусицы, тем более что сам мундир на нем сидел как седло на корове.

На этом минусы закончились, началось приятное. Меня приняли как самого дорогого гостя, тут же вручили огромный персидский орден и сотню раз поблагодарили за избавление Хорасана от бича божьего по имени текинцы. Мой конвой шах обозвал «львом на цепи», вполне подобающий великому сардару Белого царя.

— Ваш визит — услада для моего сердца, — заявил Насрэддин. — Был бы счастлив и горд иметь у себя такого, как вы, сипахсалара.

Насколько я знал, сипахсаларом называли и главнокомандующего, и военного министра, недавно отправленного в ссылку с полной конфискацией, а «усладой сердца» шаха являлись, если верить слухам, кошмарные усатые бабищи, обитающие в его гареме, но о вкусах и нравах в чужой стране не спорят.

— Нам бы, ваше величество, пошептаться тет-а-тет.

Все-таки европейские турне шаха для потомка великого Кира не прошли бесследно, и он счел допустимым пригласить меня во внутренние покои. Нам подали холодный щербет и горячий чай. В комнату, застеленную коврами, скользнула одна из шахских жен — в короткой юбке, открывающей ноги-бутылки, с широченным задом, почти сросшимися на переносице бровями и усиками под носом.

— Любимая жена, Анис-аль-Даула, — представил девушку шах. — Она нам поиграет.

И действительно, супруга уселась за клавесин и принялась его терзать.

— Граф, не желаете перейти ко мне на службу? Сделал бы вас вторым человеком в государстве.

— Не могу изменить присяги, данной Его величеству.

— Ну, попытаться стоило. Что привело вас ко мне? Полагаю, нас ждет веселое время, мой венценосный брат в Петербурге не сможет оставить без последствий ужасный инцидент в Пандшехе?

Шах сцапал кусок сахару, зажал между зубами и принялся прихлебывать сквозь него чай на персидский манер, хитро на меня посматривая. Я наклонился над столом, поставил на него стакан с щербетом и тихо сказал:

— Персидский флаг над цитаделью Герата! Без капли крови ваших сарбазов. Мы, русские, придем, захватим город и отдадим его вам.

Шах выронил сахар изо рта себе на колени.

— Безвозмездно?

— Ну… — протянул я. — Десять лет назад вы подписали пройдохе Рейтеру концессию*. Мы ее потребовали аннулировать. Почему бы не вознаградить Россию такой же, но в обмен на столь желанный вами город?

* Концессия Рейтера 1872 г. давала телеграфному магнату права практически на все — от железнодорожного строительства до недр Ирана

Шах приуныл:

— Англичане начнут кричать о нарушении принципа равенства прав для иностранцев. И непременно взбесятся из-за Герата. Зачем мне влезать с ними в новую войну — последняя не принесла мне ничего хорошего? Да, у индийского правительства недостаточно войск, чтобы рискнуть разгромить такую большую страну, как Персия. Максимум — южное побережье. Но и это окажется болезненным.

— Англичане подожмут хвост, как только я двинусь с войсками из Герата на Кандагар, и прибегут договариваться.

Насрэддин оглянулся на жену и что-то ей ласково сказал. Женщина встала и молча вышла из комнаты, кокетливо стрельнув на меня буркалами. Меня внутренне передернуло, но сдержался.

— Вы так спокойно говорите о захвате Герата, а там, между прочим, расквартированы войска генерала Лемсдена числом не менее полутора тысяч, не говоря уже об отрядах афганцев.

Ого, оказалось, что персы неплохо осведомлены о происходящем на востоке. Не такие уж они недотепы, как представлялось.

— В самом городе или в провинции? — уточнил я.

— В городе до батальона…

— Справимся! У меня есть план.

Когда шах выслушал подробности, то сперва онемел, а потом пришел в восторг. Услышанное не укладывалось в его голове, он не мог вообразить, что так можно воевать.

— Если у вас всё получится, граф, если флаг Персии провисит над цитаделью хотя бы месяц, не знаю даже, чем вас отблагодарить? Народ будет носить меня на руках!

— Проси рыбную концессию на Каспии, — подсказал Дядя Вася. — На черной икре озолотимся.

Насрэддин оказался тем еще шутником. Зиновьев мне открыл глаза: та, кого шах представил своей женой, была… мужчиной-актером из его театра. Он любил так развлекаться — достаточно безобидно, стоит признать. Прислал мне драгоценную саблю с извинениями за розыгрыш. Что ж, будет мне наука. Хорошо хоть все сказанное насчет Герата Каджар-шах воспринял всерьез. Просил меня задержаться, посмотреть смотр его телохранителей-гулемов, но Домонтович меня предупредил, что ничего хорошо я не увижу, а причины поспешать никуда не делись. Как только мы подписали все нужные документы — изрядно потрепало мне нервы вялое персидское правительство, пришлось бессчетно подарки раздавать, — я демонстративно открыто выехал в Энзели и, не торопясь, от одной почтовой станции к другой, отправился на север. Соглядатаи английского посланника могли убедиться, что мои дорожки никак не пересекаются с вышедшей двумя днями ранее персидской казачьей бригадой — по официальной версии она отправлялась на северо-восток навести порядок в Хорасане. Ее снова возглавлял Домонтович. Его назначение — моя прощальная оплеуха Зиновьеву, измучившему придирками при составлении русско-персидского договора о военной взаимопомощи. Впрочем, полковник в Персии долго не задержится, его таланты военного администратора и кавалериста мне очень пригодятся в одном щекотливом дельце.

В Энзели осмотрел рыбные промыслы, остался доволен. Найти бы партнера из купцов, и можно поставить на широкую ногу поставки икры в Европу, обходя грабительские пошлины русской казны. Но пока рано делить шкуру неубитого медведя, меня ждал Герат, и по этой причине я взошел на борт прибывшего за мной корабля, отплыл на север, а как только персидский берег скрылся из глаз, капитан взял курс… на восток. Мне предстояла высадка отнюдь не в Баку, а в одной укромной заводи в устье реки Горган. Тайная высадка, подальше от глаз шпионов. На берег сойдет не Скобелев, а восточный паломник, ходжа из Мекки — пришлось вспомнить навыки маскировки, примененной на пути в Боснию. Затеряюсь среди текинцев, убравших подальше все сверкающее и вернувших себе прежний, пугающий персов облик.

Меня ждали.

— Ну что, Петя, проверим в деле, чему ты своих орлов научил? — спросил я войскового старшину Дукмасова.

— Проверим, — кивнул он, непривычно серьезный, без прежнего бесшабашного задора в глазах.

В укромном лагере, куда он меня привез, располагался тишком переброшенный из России полк спецвася, усиленный слушателями особой офицерской школы. Вместе с моими текинцами немного больше, чем численность персидской казачьей бригады, которой мы притворимся. Спецвасей, набранных преимущественно из казаков, черкеску носить учить не нужно, а это главный момент в нашей конспирации — никому и в голову не придет заподозрить русских в конных эскадронах под флагом Персидской казачьей бригады. Домонтович обещал загнать своих подопечных в такой глухой край, что вряд ли обнаружится подмена. А когда случится, будет поздно.

— Полк! Слушай мой приказ! Выступаем немедленно — в Хорасан, а далее в Герат!

«Ваш благородь, и Гератом, и лагерем лихой ночной атакой мог бы завладеть обычный линейный кавказский полк казаков с конной артиллерией». Эти слова неизвестного унтера, сказанные нашему военному советнику в Персии господину Бларамбергу, я вычитал в его записках сорокалетней давности, когда готовился к своей авантюре. И не только запомнил, но и принял как руководство к действию. Герат в фортификационном отношении — орешек серьезный, хоть и малость треснувший после всех перипетий, выпавших на его долю за последние годы. Город окружал квадрат кирпичных стен в четыре сажени высотой, а в центре, на искусственном основании, как Арк в Бухаре, высилась неприступная цитадель. Считалось, что захватить ее можно лишь голодом или предательством. Но у меня иное мнение.

Три дня назад мы пересекли афгано-персидскую границу у селения Кусан. В местах безлюдных после туркменских набегов мы ускорялись, где дейхан в полях хватало — сторожились и двигались ночью, благо последние тридцать верст перед Гератом — плоская равнина, дорога легкая.

С другой стороны, это и минус — подойти незамеченными к городу практически невозможно. Единственный шанс — воспользоваться изрядно пострадавшим от времени здоровенным мавзолеем то ли ханов, то ли шахов. Настоящий лес минаретов, а исполинские купола из желтых и синих изразцовых кирпичей, сияли на солнце ярче золота. Отправленная вперед разведка преподнесла неожиданный сюрприз — двух английских майоров, Гольдинга и Пикока. Эта парочка славных джентльменов собиралась взорвать мусульманскую святыню*, пережившую столько опустошительных войн. Зачем? Чтобы неприятель не смог им воспользоваться при осаде Герата. Прагматизм «вареных раков» убил наповал: припереться в чужую страну, рушить ее памятники древности, и все для того, чтобы не пустить русских к границам Индии. Сами себе придумали страшилку, и теперь верили в нее безоговорочно, положив в Афганистане кучу солдат и потратив уйму фунтов.

* Мусалля(Мазула) — крупнейший культовый комплекс XV в. с двадцатью одним минаретом, взорван англичанами в 1885 г. при подготовке Герата к обороне во время инцидента на Кушке

Удачно мы наскочили на эту Мазулу. Благодарный за спасение храм поделился с нами возможностями отличного укрытия — полк в нем спрятался как у Христа, то бишь у Аллаха, за пазухой. Перепуганные майоры заливались как кабульские соловьи, выдав Дукмасову множество подробностей. В частности, выяснилась одна интересная деталь, серьезно повлиявшая на диспозицию. Англичане сами тут оказались на птичьих правах: генерал Лемсден обманом и подкупом протащил в Афганистан втрое больше согласованного с Кабулом числа солдат. Лондон и Дели пытались выставить перед всем миром Абдур-Рахмана своим вассалом, но эмир отказался пустить красномундирников в страну. Тем не менее, до Герата британский отряд добрался и большей своей частью выступил к русской границе. В городе остался инженерный батальон для подготовки стен к обороне. Он квартировал на территории большого крытого рынка или караван-сарая, а афганский губернатор сидел в цитадели и в ус не дул. Думаю, мы с ним, когда откроется наше инкогнито, договоримся, и необходимость штурма цитадели отпадет. По признанию Пикока, гератцы спали и видели приход урусов, вконец измученные гражданской войной в Афганистане. Я не я буду, если не смогу обернуть в свою пользу спасение мусульманской святыни.

Чернявый казачина, неотличимый по масти от своего напарника-чеченца, чертил на песке схему входов Герата дротиком — кто-то толковый из спецвасей предложил использовать это старинное оружие донцов, и оно прижилось:

— Ворота, как их, Муса?

Муса покосился на рисунок:

— Баб-эль-Куш.

— Вот, Бабаль-куш уже укреплены, по бокам бастионы и люнет перед ними. Другие, Мелик и Кутуб, совсем рядом с малой крепостью. Кадахарские ворота давно не подновляли, от них самый короткий путь до караван-сараев.

Герат чертовски напоминал римский каструм — квадрат, разделенный на четыре части прямыми улицами от середины стен.

— В полуверсте от Кадахарских ворот течет речка Карабар.

— Арыки есть?

— С полуночной стороны, у малой крепости.

— Здэс каризы, — каркнул Муса.

— Каналы подземные, можно пролезть, — доложил второй пластун. — Бают, прямо в крепость ведут.

— Можно под землей, а можно в английской форме, — возбудился Дядя Вася. — И не надо, как под Баня-Лукой, интеллигента из себя строить.

Нет, не буду. Сказав «А», говори «Б», сама суть спецвася — это отрицание законов войны. Окончательный план вырабатывали втроем: я, Дукмасов и Дядя Вася.

Солнце склонялось, последние путники и торговцы спешили попасть в город до закрытия ворот, чтобы не пришлось ночевать на равнине. Несколько груженых арб скрипели несмазанными колесами, за последнюю держался согбенный хаджи в зеленой чалме, его почтительно поддерживал стройный горбоносый красавец в запыленных одеждах.

— Что в повозках? — грубо окликнул сарбаз.

— Инглис, инглис, — залопотали погонщики, показывая в сторону от города.

Там, в тучах пыли, трусили три всадника в красных мундирах в сопровождении поспешавшего за ними взвода солдат. Сарбаз с сожалением махнул рукой, пропуская обоз, но вышедший из караулки за стенами краснорожий сержант в землистого цвета кителе поверх мундира все равно остановил повозки и указал на них двум рядовым.

Они скинули винтовки и нацелились проверить штыками в груз, но к ним подошел хаджи, неразборчиво мыча.

— Он немой, — пояснил горбоносый.

— What?

— Ахмог, самсук! — на всех языках и жестами объяснял горбоносый.

До сержанта дошло как раз в тот момент, когда всадники нагнали обоз, он было кинул руку к шлему, приветствуя майора, но, увидев совсем незнакомое свирепое лицо, открыл рот, чтобы заорать.

Всадники упали с коней прямо на англичан.

Секунда — и слетели покрывала с повозок.

Рядовой шарахнулся об стену, его напарник у арбы схватился за пробивший горло стальной дротик.

Два десятка человек ловко скользнули в караулку.

Сержант, держась за грудь, лежал в крови и слабо дергал ногой.

Из караулки донесся вскрик, лязг железа, и все стихло.

Рядовой наконец сполз по стене на землю и шлепнулся лицом в пыль.

— Кажись, все. Давай, ребяты, басурман в ножи.

Уже взявшиеся за створки ворот сарбазы не ожидали нападения изнутри и полегли еще быстрее, чем английский караул. Муса подал сигнал фонарем, начертив в воздухе условный крест.

Со стороны Мазулы накатывался дробный топот конницы.

По узким улочкам между глухих стен из саманного кирпича неслось невиданное в Герате войско, пугая запоздавших прохожих до обморока. Все в черном как иблисы, с замотанными до глаз лицами и, что еще страшнее, бесшумные!

— Шайтан! — только и выговорил хазареец в тюбетейке, которого поднятым вихрем прижало к дувалу.

И в самом деле, воины всегда издают шум — то сабля звякнет, то кожа перевязи скрипнет, то подошва гвоздиком высечет искру из камня, а эти вообще не издавали звуков! Казалось, они даже не дышали!

Но следом топал совсем обычный светловолосый инглис, только с веревкой на шее и раздетый до исподнего, вот он сопел, пыхтел и хрипел за троих, если не за четверых. Майор Пикок любезно вызвался провести спецвасей в караван-сарай — после того, как в мавзолее вырезали подрывную команду. А после взятия ворот и караулки желание побыстрее довести этих ужасных cossaks до места только укрепилось, и ему не мешала даже унизительная для джентльмена удавка, которую левой рукой крепко держал бегущий рядом.

Мешал только жуткий вид кинжала, кривого и зазубренного, который конвоир сжимал в правой руке. Странный переводчик с заплетенной косичками бородой и в зеленой чалме на безупречном английском предупредил майора:

— Если вы попытаетесь сбежать или поднять тревогу, он пропорет вам живот и бросит в первом попавшемся темном углу.

Страхолюдный казак, заросший бородищей до самых бровей, довольно оскалился и уставился горящими глазами на майора. Вот не знай я Пантелея уже сколько лет, сам бы обделался.

Пикок с трудом сглотнул. Как человек военный, он отлично знал, что такие раны не лечат, проще сразу застрелиться, но «темный угол» означал, что ему придется умирать долго и мучительно, не имея возможности даже позвать на помощь.

За инглисом такие же тени в черном прокатили повозку, дробно рокотавшую по гератской улице, и хазареец облегченно выдохнул: нет, не шайтаны…

— Домой иди, быстро! — дернул его за ворот халата черный. — Сиди там, пока гяуров дорежут!

По одной прямой и двум кривым улицам три группы домчались до старинного караван-сарая, где квартировали англичане. К запертым воротам, возле которых валялся перебитый караул, прислонили груженую арбу, поставив ее на попа так, чтобы уложенные в нее шашки динамита плотно прилегали к створкам.

— Бойся! — рыкнул черный и, убедившись, что остальные спрятались за углами и стенами, чиркнул коробком по шведской спичке.

Пока шипел запал, черный метнулся за угол, открыл рот и зажал ладонями уши.

Плеснуло жарким оранжевым пламенем, адский грохот потряс спящий город. Куски дерева свистели мимо, кирпичная пыль заволокла улицу. Заголосили невидимые за дувалами женщины, заревела скотина, подняли крик ночевавшие у базаров ишаки и верблюды.

В караван-сарае вопили на английском.

Упали двое нападавших — угловая башня огрызнулась огнем с верхней смотровой площадки. Туда метнули динамитные шашки.

— Бойся!

Еще две шашки улетели в дымящийся проем.

Взрыв, крики, горячий запах крови, с неба прилетела искореженная винтовка, загремела по брусчатке.

— Вперед!

Черные, скользя вдоль стен и сжимая револьверы, двумя расходящимися потоками влились внутрь. Захлопали выстрелы.

— Бойся!

Из окошка рванулся огненный протуберанец, взрыв вышиб запертую изнутри дверь.

Бах! Бах!

— Осмотреться, перезарядиться! Вперед!

Десяток англичан со знакомыми еще с турецкой кампании винтовками Генри попытался выстроить плутонг, но на короткой дистанции револьвер быстрей.

— Бойся!

Две шашки в проход, взрыв, огонь, крики, пороховая гарь и густой мыльный запах динамита.

Когда Дукмасов только-только начинал готовить полк, Дядя Вася показал ему множество приемов и ухваток, в том числе наставлял бросать в помещение динамитные шашки по две штуки разом. А на вопрос «Почему?» ответил, что одну могут успеть выкинуть или выпнуть ногой, а вот две уже вряд ли…

Весь широкий двор с айваном* превратился в поле боя: черные тени, прячась в тени настоящей и в клубах дыма, выныривали рядом с «вареными раками», делали один-два выстрела и снова пропадали. Тела в красных мундирах и белые шлемы валялись в галереях караван-сарая, английские офицеры пытались выстроить оборону — привычно, шеренгами с залповым огнем, да где там! Даже зулусы в ближнем бою при Изандлаване справились, а уж обученные по методам Дяди Васи орлы Дукмасова устроили форменное избиение!

* Айван — сводчатый зал, имеющий три стены и одну открытую, терраса с плоской крышей или галерея на столбиках по периметру внутреннего двора.

Грохнул очередной взрыв, разнес древнюю арку, подпиравшую крышу, и все камни, бревна, доски рухнули на головы засевших в темном помещении.

Последнюю попытку отбиться англичане предприняли во внутренних переходах и каморках, но длинная винтовка со штыком в тесноте и узостях проигрывала револьверу вчистую. А когда требовалось дать залп, к нашим услугам имелись десятки трофейных «мартини-генри» и собственные «винчестеры».

Там, где нельзя было подорвать забаррикадированную дверь, пластуны забирались на крышу и закидывали динамит в продухи вентиляции.

Весь караван-сарай, практически форт с высокими стенами и башенками по углам, внутренними галереями и складами, с двориками и площадками, фонтанчиками и резервуарами зачищали до самого рассвета, уж больно замысловатое здание.

Потный и грязный как черт Петенька Дукмасов, сверкая белками глаз и зубами доложил:

— Караван-сарай взят.

— Потери?

— Четверо убитых, пятнадцать раненых, один тяжело, не жилец.

— А что у англичан?

Дукмасов пожал плечами — не считали.

Пленных набралось с полсотни, по большей части раненых и оглушенных взрывами. Их вывели в главный двор и приставили убирать трупы.

Всклокоченный майор Пикок обвел побоище безумными глазами и вдруг начал истерически хохотать, а когда к нему подошел Пантелей, вжался в угол и завыл.

— Тронулся, болезный, — изобразил сострадание казачина, и от этого вида майора затрясло еще больше.

Муссаля в Герате после взрыва англичанами