Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 16 И барский гнев, и барская любовь

От переезда в Петербург отвертеться не вышло, царь был категоричен: обещал за сыном смотреть, так смотри. И воспитывай будущего самодержца. Нового Петра Великого не обязательно, но Второй и Третий точно не подходят. Чтоб не случилось с ним лейб-кампанцев и братьев Орловых, чтобы чуял под собой гранитную опору. Пришлось исполнять.

Может, оно и к лучшему. Настала пора подтягивать уровень остальным корпусам, а не только 4-му. Передал Виленский военный округ в надежные руки генерала Троцкого и занялся техническим перевооружением всей армии. Кабы утроба есть не просила, голова бы в золоте ходила — комиссий столько насоздавали, что пришлось вертеться как белке в колесе. И заводы требовали присмотра, без этого никак.

«Механический и гильзовый завод т-ва Скобелева и братьев Барановских» гудел как улей: необходимость срочного производства благодаря моему присутствию рядом братья понимали лучше многих. Оттого и работали в три смены, выделывали черные взрыватели, белые снаряды да желтые гильзы.

Не успел я въехать в двойные ворота, как навстречу вышел Владимир Степанович — наверняка предупредили, пока сторожа, знавшие меня в лицо все равно проверяли пропуск.

— Вот вас-то мне и нужно!

— Рад видеть, Михаил Дмитриевич!

— Как там ваши заказы у Круппа?

Барановский скривился:

— Последние стволы никак получить не можем. Тянут и отнекиваются, отговорки изобретают.

— Полагаю, напрямую мы их и не получим, немцы наши заказы придерживают.

— Тоже так думаю. Впрочем, не все так страшно, Обуховский завод уже трехдюймовые стволы делает, обойдемся и без Круппа.

— Жалко упускать. Вы их оплатили?

— Ни в коем случае, Михаил Дмитриевич! Только после отгрузки!

— А, ну тогда все проще. Может, попробуем выкупить через Боснию или Болгарию? Или закажем у Армстронга?

Мы шли по заводу заглядывая в цеха — в пышущую жаром литейку, в токарный с десятками неумолчно жужжащих ремней от потолочного привода, в тихий сборочный, где трудилось немало женщин.

— Не думаю, что надо привлекать англичан, они и так пытаются нос на завод сунуть, а тут мы своими руками им чертежи отдадим. Справимся и без них.

— Ну смотрите, Владимир Степанович, не подведите!

На складе рядами маслянисто блестели ящики с латунными снарядами, а в соседнем помещении испытывали новый затвор, вернее, самовзводный ударник в нем — заряжали и разряжали холостые болванки. Я невольно залюбовался трехдюймовкой Барановского — ну чудо же, а не пушка! (Дядя Вася скептически вздохнул, хотя сам немало насоветовал для ее улучшения — взять те же раздвижные станины или съемный щит). Легкая, поворотливая, с откатниками, с бешеной по нынешним временам скорострельностью!

Занимались испытаниями совсем молодые ребята — лет четырнадцать-пятнадцать, страшно важничая при этом.

— Училищные?

— Они самые, Михаил Дмитриевич. В день по три часа на простых работах или вот на таких, где ничего испортить не получится.

Но испортить получилось, прожгло мне полу генеральской шинели — уж не знаю, брызгами у литейки или куском угольного стержня от сварки. Барановский заметил только при прощании:

— Ох ты ж, Михаил Дмитриевич!

Я глянул вниз:

— Пустое, урон невелик. Будем считать это малой платой за ваши орудия и снаряды.

Выбив колесную дробь по мосту через Лугань, литерный в черном дыму миновал заводскую площадку. Я стоял у окна и смотрел, как четыре людские вереницы непрерывно двигались к поезду и четыре нагруженные спешили обратно. Из вагонов в завод непрерывно текли доски, кирпичи, чугунина, ящики со стеклом. Неумолчный шум стоял над площадкой: звонко падали высушенные доски, дребезжало листовое железо, стучали молоточки каменщиков, у паровых котлов нудно долбили заклепочники, но все перекрывали заводские гудки.

Между тремя корпусами, одним старым, оставшимся еще от литейного завода, и двумя новыми, по узким путям бегали коломенские танк-паровозы, пугая людей и лошадей пронзительным свистом, пряча за клубами пара цеха и прочие здания.

Там, куда тянулись вереницы, возводили четвертый и пятый корпуса: штабеля делового леса, лабиринт из куч гравия, песка и щебня, поддоны с кирпичами, простыми и фигурными, связки проката, трубы… Будто сверху щедрой рукой швырнули абы как гигантские пригоршни материалов, на которых и среди которых копошились сотни людей.

Здесь, в кипении труда техников, плотников, землекопов, механиков, инженеров, столяров, каменщиков, первозданный хаос плавился и отливался в строгий порядок.

На станции уже дребезжал звонок, предупреждающий о подходе поезда — через пару минут он загрохотал на стрелках, плавно сбросил ход и замер у платформы, поставив синий вагон ровнехонько напротив встречающей группы.

Лязгнули буфера, кондукторы протерли поручни, распахнули двери и развернули лесенку. Сбоку взмыленный начальник станции лично командовал путевыми рабочими, отцеплявшими вагон, и при этом не забывал бросать тревожно-почтительные взгляды в мою сторону.

— Ваша светлость! — шагнул навстречу полковник Кабалевский.

— Без чинов и титулов, Клавдий Егорович, — я протянул руку тезке моего денщика.

— Как прикажете, — улыбнулся в бороду некогда председатель заводской хозяйственно-строительной комиссии, а ныне начальник над казенным патронным заводом.

— Показывайте и рассказывайте, время дорого.

— Прошу, — он показал рукой в сторону пристанционной площади, где ждали экипажи.

Десять минут — и вся кавалькада чинно въехала в заводские ворота. Все, кто не удостоился чести встречать меня на вокзале, высыпали из кабинетов конторы.

— Клавдий Егорович, давайте без церемоний, я хочу посмотреть на цеха и строительные работы. И подготовьте записку о количестве произведенного.

— Уже готово, Михаил Дмитриевич, а насчет цехов сейчас распоряжусь.

Он вышел, оставив меня с ординарцами и несколькими инженерами в большом зале для совещаний. Я прошелся вдоль стен с шестью дверями — схема площадки, строительные чертежи, графики поставок, таблица выделки… Как инженеры все это в голове держат — уму непостижимо.

— Как, как… Да как мы таблицы стрельб и топокарты.

Пока разглядывал большой строительный план, услышал из-за ближайшей двери:

— Помилуйте, да какие уж тут пустяки? Ведь он государю первый советник, как прикажет, так и будет. Прикажет ускорить работы — будем, как ошпаренные бегать. И не дай бог какие недочеты вскроются! Помните, позапрошлый год, когда все начиналось, когда литейный завод нам передали? А, ну да, это до вас было… Прежнего начальника сместил, а с ним несколько инженеров. Вы уж не подведите, по молодости лет, постарайтесь.

— Михаил Дмитриевич, все готово, прошу за мной.

Через все заводские владения, из цеха в цех, из склада в контору проложены деревянные мостки, но они не спасали от строительной грязи, от вездесущей известковой и цементной пыли. Пока дошли до корпуса, изгваздал все сапоги и полы генеральской шинели. Кабалевский, заметив это, кусал губы.

Зев плавильной печи раскрывался поминутно, обдавая всех вокруг пылающим жаром. Рабочие в кожаных фартуках заправляли в огонь многопудовые болванки латуни. Полчаса или около того, и они, пройдя несколько станков, свивались на другом конце корпуса в катушки узкой, маслянисто блестящей ленты.

Техник в фуражке проверял ее толщину.

— Инструмент немецкий?

Кабалевский удивленно протянул:

— Нет… американский, мы на заводе Юза брали.

Ну хоть так.

Полковник тронул техника за плечо, он раздраженно обернулся, но тут же принял почтительное выражение лица.

— Как партия?

— Все соответствует!

— Отлично, отлично.

После осмотра завода и чистки одежды мы устроились в кабинете Кабалевского. Удивительное дело — на заводе все трудятся не покладая рук, все кипит, начальство деятельное, техники опытные, а патронов все равно мало.

— Клавдий Егорович, объясните, как такое получается? Почему до сих пор завод не вышел на проектированную мощность? — загнул я со слов Дяди Васи, чтоб инженер проникся. — Вы же как военный человек понимаете, что нам без патронов не жить.

Кабалевский отставил стакан с чаем:

— Тому много причин. Установка станков запаздывает, людей, коих можно поставить на сложные работы, не хватает.

— Сколько сейчас работает станков?

Полковник приоткрыл папку, сам себе кивнул и доложил:

— Семьдесят восемь.

— Это при том, что должно быть триста!

— Через два года, Михаил Дмитриевич, как рассчитывали. Сейчас на складе ожидают установки еще сорок девять станков, а в ближайшие месяцы подвезут…

Я перебил Кабалевского:

— Сколько можно установить станков прямо сейчас?

— Э-э-э… — несколько растерялся Клавдий Егорович, — нисколько, не готовы помещения, и паровая машина привода заработает только через неделю в лучшем случае…

— У нас при эвакуации станки под открытым небом ставили. А уж потом над ними крышу строили.

Что еще посоветуете, господин генерал?

— Ты не раздражайся, ты думай. Еще у нас женщины и пацаны мелкие за ушедших на фронт работали. В три смены, круглосуточно.

Все собравшиеся в кабинете напряженно следили за моим лицом. А ведь Дядя Вася прав, нет у нас другого выхода, только на разрыв, на полном напряжении сил.

— Клавдий Егорович, заводу необходимо любой ценой производить патронов числом не менее четырех миллионов в месяц.

Кабалевский приоткрыл рот, но я остановил его возражения взмахом ладони:

— В недельный срок запустить паровой привод. За то же время установить сколь возможно много станков и соорудить над ними временные навесы, стены и крышу будете поднимать по месту. Работы производить в две смены.

Тут уж все присутствующие зашумели разом:

— Но как? Невозможно! Где мастеровых взять? Освещение, господа, освещение как делать⁈

— Возможно все, было бы желание. Людей нету? На простые работы ставьте неопытных, да хоть женщин!

— Но, Ваше сиятельство, никто так не делает…

— А у Барановского — делают! Что там еще, освещение? Направьте инженера в Ижевск, к Хайрему Максиму, он там устроил электрическое освещение, ознакомьтесь и сделайте у себя такое же. Пока же будете получать керосин из Батуми морем в Таганрог, озаботьтесь его перевозкой.

Кабалевский сердито мял бороду:

— Если уж потребность настолько велика, я бы полагал возможным сократить выпуск учебных и холостых патронов в пользу боевых, при надлежащих поставках пороха.

— Какова их доля?

— Примерно половина.

Чуть не ахнул кулаком по столу, но сдержался — учить войска тоже на чем-то надо:

— Урежьте до четверти, с порохом из Казани, полагаю, трудностей не будет.

Покинул завод я вместе с рабочим людом, под протяжный рев гудка. Его угрожающий бас сотрясал землю и густо тек над нею, серая цементная пыль вилась в мутном воздухе, таком же, как будущность. Хотя… внешне плохо, но если подумать — хорошо! Французы со своим патроном недодумали, поспешили, дойдут до пулемета, вот тут и будет им несчастье.

В первый день зимы на франко-германской границе арестовали Гильома Шнебеле, комиссара особой полиции, по сути начальника французской разведки. Он за каким-то бесом лично поперся на встречу с осведомителем. Не заметив, пересек условную пограничную черту, и тут же был схвачен переодетыми немецкими агентами. Не нужно быть Ньютоном, чтобы сообразить — его ловко подставили. Париж завопил, что арест был проведен на французской территории, то есть речь идет о похищении, Берлин же, посмеиваясь, использовал ситуацию по максимуму.

— Детский сад, штаны на лямках, — так охарактеризовал Дядя Вася эту историю. — Шнобель открутить этому Шнебеле.

Да уж, Алексеев бы себе подобного не позволил. Инфантилизм французов умилял, но я не думал, что из этой искры возгорится такое пламя.

За прошедшие полгода мне так и не удалось достучаться до государя, направить его на путь истинный, доказать, что война с Германией неизбежна. Закрытая дверь! Весенние краковские вальсы возымели последствием уверенность царя, что Бисмарк совершил крутой поворот в своей политике. Его уступчивость в Восточном вопросе (Германия признает исключительные права России, приобретенные ею на Балканах), публичная порка Франца-Иосифа и серенады о русско-германском союзе убедили Александра Второго, что мои пророчества — пустой звук. Все-таки стоит признать, хоть и скрепя сердце, что Бисмарк — отменный ловкач и с годами хватки не утратил.

Наступил новый, 1887 год. Из Берлина пришли неожиданные вести. Наш посол в Берлине, посетив канцлера с послерождественским визитом и явно превысив свои полномочия, получил от Бисмарка обещание поддерживать нас на Балканах в обмен на гарантии целостности Австро-Венгрии. Даже набросал проект договора.

— Он там что, голубями отравился на обеде у дядюшки Отто? — выговаривал я сердито Гирсу на срочно созванном Особом совещании. — Нам-то что за дело до целостности лоскутной?

Но министр инициативой посла тоже не восторгался:

— Неравноценный обмен. Бисмарк, похоже, нас дурит.

— А я о чем все время талдычу! И причем тут какой-то обмен или поддержка? Бисмарк ищет возможность ударить по Франции! Мы это собрались поддерживать⁈

Чтобы не разводить турусы на колесах, тайно инспирировал серию публикаций в патриотической прессе и запустил маховик обвинений правительства в предательстве национальных интересов. Даже царь проникся. На очередной встрече в петергофском Фермерском дворце, где зимой проживал государь со всем семейством и куда я регулярно наведывался проведать цесаревича, он мне признался:

— Сближение с Германией противоречит народному чувству.

Боясь его спугнуть, я осторожно намекнул:

— Если Бисмарк потребует французского разоружения, сочтя, что мы его поддержим, не берусь предсказать, как отреагирует общественное мнение.

Александр задумался. Изменения в России последних лет превратили глас народа в серьезную силу. Тот факт, что сей глас выражали не крестьяне, а кучка управляемых господ в пенсне, роли не играл.

— Может, Берлин удовлетворит отставка генерала Буланже?

Я чуть не задохнулся от возмущения:

— Этак завтра от нас потребуют из-за границы моей отставки!

Император улыбнулся.

— Миша, ты наш непотопляемый броненосец. А Бисмарк в своей речи в рейхстаге 11-го января распинался насчет сердечности русско-германских отношений. Дух Кракова все еще на дворе.

Если бы!

Нутром чуял, что мы на пороге серьезнейших событий. Бисмарк бесился, что не поспевает в гонке вооружений даже за Францией и готов все поставить на кон. Последняя ставка!

Керосинчику в огонь плеснули «бульдоги», недовольные поведением Парижа в Египте. В британской прессе появились явно провокационные статьи, буквально кричавшие: Бисмарк, действуй!

И он себя ждать не заставил. Все, как я предвидел — канцлер теперь хотел сокращения французской армии вдвое.

Посол в Петербурге Лабуле попросил о встрече.

— Окажет ли Россия Франции моральную поддержку?

Мне нечего было ответить. В глазах моих соратников по восстановленному триумвирату я читал неуверенность. Но все понимали, что разгрома Франции допустить нельзя. Я намекнул послу, что неплохо бы тряхнуть мошной и вложиться в серьезные проекты в России. Тогда степень сердечности могла бы возрасти.

— Entante cordiale, d’accord?

— Мы могли бы предложить вам внешние займы, — попытался прощупать почву француз.

Я взорвался.

— Если вы нам навыдаете займов, то рано или поздно в Петербурге задумаются: а не позволить ли немцам придушить прекрасную Францию, чтобы ей деньги не возвращать!

Лабуле дрогнул.

— Я никогда не смотрел на финансовые вопросы под таким углом зрения.

— Ну и напрасно. Короче. Хотите нашей поддержки — платите звонкой монетой. Вон, Баку заждался нефтепровода в Батуми. Мне нужен новый, самый современный завод взрывчатых веществ. Электротехника. Станкостроение. Работы непочатый край, а вы все отдали на откуп немцам. Какое прогрессивное направление ни возьми, обязательно найдешь владельца завода с германским паспортом. Вот и спрашивается: зачем нам вас спасать?

— Но политические расчеты… — заблеял Лабуле.

— Пусть засунет их себе сам знаешь куда… — выругался Дядя Вася. — Вот же нация торгашей! Им руку помощи, а они туда расписку ростовщика. Дай ему под зад, пусть мозги включит.

Объяснил в парламентских выражениях. Посол проникся. Ушел думать и советоваться с начальством.

— Я в шоке, — признался Дядя Вася. — Французская жадность сопоставима с французским умением красиво жить. Урок им не повредит.

О-ля-ля! Немцы оказались прекрасными учителями! Не прошло и недели, как из Берлина последовал ультиматум об отставке Буланже. Французы на это пошли, генерал выехал в провинцию, опасаясь ареста по политическим мотивам. Но политика умиротворения агрессора лишь распаляет его аппетит — Бисмарк откровенно бряцал оружием, параллельно чиня нам множество мелких гадостей. Дошел и до крупных, подняв пошлины на хлеб.

Я по заведенной традиции приехал в Фермерский дворец навестить юного цесаревича. Мы отлично проводили время с пятилетним отпрыском венценосной четы, играя в солдатиков. Короткое свидание с Френки научило меня открывать сердца юных дарований, да к тому же мне было теперь на кого растрачивать свой пыл отцовской любви. Петруша бил меня по всем фронтам, сочинив на ходу новую версию битвы при Ватерлоо.

В комнату вошел бледный император. В руках он держал знакомый мне лист с резюме дипломатических депеш, которые Гирс ежедневно присылал в Петергоф.

— Известия из Германии и Франции. Сперва Берлин, а следом Париж объявили о проведении маневров в Эльзасе и Лотарингии. Миша, это война!

Я встал и от души потянулся.

— Прикажете объявить мобилизацию?

Царь потрясенно на меня вытаращился:

— Ты в своем уме⁈

Ответил спокойно, хотя так и тянуло пуститься в присядку:

— Если дадим Бисмарку шанс, то следующей целью станем мы.

Александр задумался, разглядывая положение на полу, где конница Пети обходила меня с фланга. Вот-вот Старая гвардия могла прорвать тонкую красную линию стрелков Веллингтона, то бишь мою.

— Я думал, что Бисмарк блефует, чтобы протащить через рейхстаг новый военный закон.

— Он не играет, нет, — тут же откликнулся я. — Он боится. Знает, что французы спешно перевооружают свои батальоны на винтовку Лебеля. Он хочет их опередить.

— Что же нам делать?

Я тут же нашелся с ответом:

— Не хотите мобилизации, давайте проведем маневры в западных округах.

— Зимой⁈ Там же снега по пояс!

— Можно подумать, что зимой не воюют. Пора научиться.

— Папа! — вклинился в наш разговор Петруша. — Ты нам мешаешь.

Александр рассмеялся, потрепал сына по голове. И ушел, не дав ответа.

Я быстренько свернул нашу «битву» и помчался к членам триумвирата, чтобы согласовать позицию.

Ни Лорис-Меликов, ни тем более Милютин не возражали против решительных действий. Я посоветовал начать с Киевского округа, подозревая, что Драгомиров опять начнет в своей манере тормозить. Виленский, без сомнений, встанет в ружье по первому свистку, Варшавский следом, с опозданием на пару дней, А Петербургский я так запинаю, что охнуть никто не успеет, как гвардия окажется у границ Восточной Пруссии.

Уехал из военного министерства в великолепном расположении духа. Мне предстояло уговорить Михаила Николаевича на маленькую победоносную войну. Витала у меня в голове одна рокировочка на германском престоле, от которой он будет в восторге.

Великий князь встретил меня оглушительной новостью. Император отправил Вильгельму какую-то телеграмму, и немцы сразу пошли на попятную. Маневры отменены, тон франко-германского диалога существенно изменился, на горизонте призраки дымящихся орудий сменились на оливковые ветви. Буквально каждый час телеграфные агентства присылали все более и более обнадеживающие новости.

Обнадеживающие всех, кроме меня. Я скрипел зубами, чувствуя, как шансы на войну тают как мираж.

— Миша, ты выглядишь параноиком, — глядя на меня с тревогой, признался Михаил Николаевич. — Отчего ты не рад, что теперь мир обеспечен?

Ну как, как объяснить всем этим неглупым в принципе людям, что мы шаг за шагом катимся в пропасть⁈ Что, в конец концов, дело не в отдельных личностях, но в политических законах, что логика развития международных отношений в Европе с абсолютной неизбежностью толкает нас к войне с Германией? Что мы раз за разом, пользуясь терминологией Дяди Васи, пытаемся ссать против ветра со всеми вытекающими?

Текст телеграммы царя стал известен на следующий день, после того как из Берлина пришло известие, что по личному распоряжению канцлера отпущен из-под ареста комиссар Шнебеле. «Нет ничего важнее сохранения мира, не вынуждай», — написал Александр Вильгельму, и этого оказалось достаточно, чтобы все сказали: «Тпру!». Прошлогодняя история не прошла бесследно — в Берлине оценили и нашу решимость, и наши возможности. Безусловно, авторитет императора вызывал всеобщее восхищение, но что мы получили взамен? Французы — мир на дармовщинку, немцы — осознание, кто их главный противник. А мы? Что выиграли мы?

— Шнебелевскую премию, — съязвил Дядя Вася. — За самый идиотский повод к не состоявшейся войне.

В 1875 году была похожая ситуация. Военная тревога, мы вмешались, Бисмарк уступил. «Император покидает Берлин, уверенный в господствующих здесь миролюбивых намерениях. Сохранение мира обеспечено», — такое было подготовлено заявление. Но газетчики все переврали, написав кратко «теперь мир обеспечен». Эту фразу Михаил Николаевич повторил слово в слово.

Ныне щелкоперы склоняли на все лады царское «не вынуждай». Наш МИД ответил: «Россия является главным поборником мира».

Я прибежал на совещание к царю, размахивая газетой с текстом телеграммы.

— Опять в долгий ящик? — чуть не криком кричал прямо с порога.

— Успокойся, Михаил, — царь выглядел неважно, пальцы подрагивали, лицо как у мертвеца.

— У его сиятельства навязчивая идея столкнуть нас с Берлином, — насмешливо поклонился Лорис-Меликов. — Бисмарк спит и видит нас в объятьях с прекрасной Францией, а генерал Скобелев — русские флаги над Бранденбургскими воротами.

И ты, Брут⁈

Я оглянулся на Милютина в поисках поддержки. Не нашел.

— Михал Дмитрич, мы все глубоко тебя уважаем, но зачем нам война? Австро-Венгрия дышит на ладан, без нее Германия не решится на нас нападать. Нужно набраться терпения, и все произойдет само собой.

Рванул застежку мундира — горло перехватило, не хватало воздуха. Милютин протянул стакан с водой. Отмахнувшись, сказал как плюнул:

— Как вы не понимаете, что счет идет на месяцы! Еще немного, и немцы сравняются с нами в качестве вооружений, а имея такую прекрасную экономику, в считанные годы обгонят. И нападут, когда посчитают, что готовы. А через пару лет рожденные в Германской империи, пока еще сидящие за школьной партой, встанут под ружье, и кайзер получит новый тип солдата, справится с которым будет куда труднее!

— Но Бисмарк… — начал государь, но я перебил, потеряв все берега.

— Бисмарк не вечен. Его не станет, и некому будет сдерживать германский Генштаб.

— Но пока-то он жив, — бросил Лорис-Меликов. — Если тебе так невтерпеж воевать, посмотри на Проливы. Нам не помешает ключ от своего заднего двора.

— Дались вам эти Проливы!

— Но ты же сам десять лет назад бредил Царьградом! — продолжал насмешничать Михаил Тариэлович, внезапно утратив кавказскую обходительность.

Милютин помалкивал. Но и не возражал.

Какие Проливы, они в своем уме?

— Молод был. Глуп и горяч. Дальше собственно носа не видел.

— Михаил! Не перегибай! — строго осек меня царь. — Пока я жив, в войну мы не полезем.

Его холодный тон меня не остудил.

— Раз вы все заодно, примите мою отставку! В Спасское поеду. Коровам хвосты крутить.

Царь разгневался. Давно его таким не видел. Он уставился на меня бесцветными глазами и глухо произнес:

— Скатертью дорога! Съезди, проветрись. Может, на пленэре за ум возьмешься. Попросишься назад, я еще подумаю.

Лорис-Меликов удовлетворенно кивнул. Посчитал, что убрал конкурента? И Милютин промолчал — от кого-кого, а от него такого не ожидал.

На следующий день поезд увозил меня в Москву. Но до старой столицы я не добрался. В Твери меня ждали.

Текинцы-конвойцы выскочили из вагона, рассыпались по перрону, отгоняя зевак. Пропустили лишь хозяев губернии.

Растерянный губернатор с заплаканным лицом молча протянул телеграмму.

Я понял без слов, что в ней. Россия потеряла своего помазанника Божьего, императора-освободителя Александра Второго.

Арест Гильома Шнебеле