Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 18 Безумству храбрых поем мы песню

Вода камень точит, а мои постоянные предупреждения о воинственных планах Германии не пропали втуне, тот же Милютин, сдался, а вслед за ним и Михаил Николаевич. Хотя критиков и без них хватало. Закулисных. Их ходульный аргумент — Скобелев, хоть и не бесталанен, удивительно резок, упрям, ограниченного ума, все его стремления направлены только к войне с Германией, и это крайне опасно. К счастью, я не одинок — за мной мощнейшее патриотическое движение, пробужденное Берлинским конгрессом.

— Пусть кто-нибудь из критиканов посмеет вякнуть публично — его же порвут на части и «здрасти!» не скажут!

Заговор придворной камарильи? Недовольных военных?

— Ты диктатор или погулять вышел?

Тоже верно, у меня на всех агентов хватает, даром что от народовольцев остались воспоминания, а большинство народников открыто к сотрудничеству. Даже некий господин Плеханов, известный как теоретик социализма, изъявил желание поддержать в европейской прессе кампанию против прусского милитаризма. Не бесплатно — агент Алексеева, представившийся французским радикалом, ссудил ему приличную сумму.

— Плеханов? Ой, уморил!

Мир ощутимо трещал и рвался, как парус под ураганным ветром, наступил период крайней политической турбулентности, и тон задали, как всегда, французы. Не успел толком начаться новый, 1888-й год, как все завертелось с мсье Жоржа.

Хорошее генеральское имя для русского уха. Но не тот случай — Жорж Буланже, генерал Реванш, так взбаламутил прекрасную Францию, что я испугался, как бы не лишиться потенциального союзника.

Ситуация менялась столь быстро, что счел нужным устроиться прямо в конторе телеграфного агентства WTB, чтобы не тратить время в ожидании курьеров. Сообщения неслись весенним потоком, машинистки, перепуганные моим присутствием со свитой ординарцев, не успевали печатать сообщения для русской прессы, из Дома Ганзена на Невском протянули временную телефонную линию, чтобы я мог оперативно обсудить ситуацию с заинтересованными лицами.

— Уволенный из армии Жорж Буланже избран депутатом!

— Президент Карно, угрожая ему арестом, требует покинуть столицу!

— Парижане ложатся на рельсы, чтобы не дать отставному генералу покинуть Париж!

— Генерал едет в парламент!

— Он требует пересмотра конституции!

— Он призывает к плебисциту!

— Улицы заполнены демонстрантами. Они проклинают демократов!

Лондон подзуживал, Вена испуганно молчала, Берлин негодовал, Париж скандировал три «R» — реванш, ревизия, реставрация — и призывал Буланже возглавить поход на президентский дворец. Судьба Третьей республики висела на волоске, как и европейский мир — Бисмарк по своему обыкновению пускал пыль в глаза, угрожая Франции немедленным вторжением в случае успеха буланжистов и временно объединившихся с ними радикалов, клерикалов, монархистов и прочих. И вдруг Берлин как отрезало — оттуда перестали приходить телеграммы.

Я взбесился не на шутку и обрушился на заведующего конторой WTB с упреками. Масла в огонь подлил мой советник по экономическим вопросам Витте:

— Агентство Вольфа монопольно в Восточной Европе, принадлежит немцам и цензурирует сообщения из и в Россию в интересах германского правительства.

— Это же черт знает что такое! Возьмите на карандаш: немедленно озаботиться созданием русского телеграфного агентства. Нам нужно независимое РТА.

Заведующий конторой, заикаясь и всхлипывая, выдавил:

— В Старом дворце на Унтер-ден-Линден скончался император германский и король прусский Вильгельм!

Я ждал этого момента, о нем меня предупредил Дядя Вася — второму Рейху предстояло пройти через год трёх императоров. Старый кайзер прожил слишком долго, или так сошлись звезды — на престол вступил глубоко больной Фридрих III, страдающий от рака горла, не способный говорить и прикованный к постели. Элита Германии смотрела на него как на временное явление, понимая, что в скором времени трон пращуров достанется кронпринцу Вильгельму. Ситуация была слишком хороша, чтобы ей не воспользоваться — пришла пора действовать.

Моравия, сортировочная станция в окрестностях Брно, 29 апреля 1888 года

Полковник Прокопий Андроникович Алексеев прилично нервничал. Казалось бы, ко всему, вроде, привык, взять хотя бы последнюю операцию в Берлине, за которую он получил новый чин. Но то, что запланировано на ближайшие дни, выходило за рамки традиционной осведомительной работы, такого, кажется, никто еще в мире не делал, а уровень ответственности такой, что мурашки по коже бегали, стоило об этом подумать. Он планировал обнести огромный склад оружейного завода — не просто выкрасть готовую продукцию, но вывезти ее за пределы Австро-Венгрии.

Речь шла не о краже. Свое забирали, да в таком количестве, что с его помощью можно корпус вооружить. Предоплаченное, но задержанное по распоряжению министра-президента Цислейтании на неопределенный срок. Речь шла о затворах к винтовке Мосина-Роговцева и комплектах для разборки, сборки, чистки и смазки. Все это давно уже производилось в России, но пока в недостаточном количестве. Посему до сих пор отдельные детали — стебли затворов, боевые личинки и пружины, выбрасыватели, лезвия отверток, ершики, масленки, шомпольные муфты — заказывались на разных частных заводах в Богемии, свозились под Брно. Там окончательно проверяли качество, финально паковали и грузили в вагоны. Это счастье продолжалось до конца прошлого года, а потом все, стоп! Заводы продолжали выполнять заказ, а русские жаловались, трясли контрактами и — сосали лапу. На радость «колбасникам»! Пришла пора их наказать.

Алексеев поднимался на холм, вершину которого «украшал» замок Шпильберк. Ничего хорошего в этом уродливом строении с печальной историей не было — раньше в нем располагалась страшная тюрьма, а сейчас казармы. Стены окружало подобие парка, где полковник договорился встретиться с одним цугфюрером, чтобы узнать об организации патрульной службы в районе сортировочной станции. Он торопился, но ближе к вершине к нему прицепилась цыганка-проститутка, и он не знал, как от нее отделаться. Светить свой контакт с унтер-офицером из комендантской роты Алексееву не хотелось. Цыганка была настойчива, рвала блузку, чтобы вывалить груди, клацала кривыми зубами, хватала за руку — вела себя распущенно, по-хамски, почуяв в русском безответную жертву. Был бы на его месте солдат в увольнительной, он бы пинками спустил назойливую девку с холма или шмыгнул с ней в кусты.

— Да отстанешь ты наконец⁈ — зарычал выведенный из себя Алексеев. — Сейчас я…

Договорить не успел.

Из-за дерева вынырнул знакомый цугфюрер, влепил затрещину цыганке, и она мгновенно испарилась.

Алексеев сделал вид, что искренне благодарит унтер-офицера, обменялся рукопожатием, успев незаметно передать золотые флорины.

— Значит, так, — осклабился унтер. — Патрулей не станции не будет с двух пополуночи и до шести. Успеете дельце обтяпать?

Он принимал полковника за бандита из Лемберга, промышляющего кражами в грузовых составах. Алексеев, понятно, его не разубеждал.

Четыре часа — времени в обрез, чтобы успеть загрузить с таким количеством людей целый состав ящиками с деталями. Сторожей повязали, подкупленные машинисты подогнали поезд к нужному складу, и пошла пахота — вагон за вагоном, до ломоты в плечах, до ощущения, когда ни рук не чуешь, ни ног под собой. В распоряжении Прокопия Андрониковича была группа боевиков, прибывших из России с другим, более сложным заданием, десять человек. Он и их привлек, разделив поровну — одну часть на погрузку, другую на внешнюю охрану.

Как ни торопился, но об осторожности не забывал, и это сыграло свою роль, когда забрезжил рассвет — с первыми лучами солнца на станцию пожаловал вчерашний цугфюрер с патрулем, флоринов мерзавцу еще захотелось. На его горе боевики из России оказались профессиональными волкодавами, даже в половинном составе патруль повязали быстро, так, что и пикнуть никто не успел. Хотели бы — и прирезать могли, серьезные ребятишки. Разоруженных солдат привлекли к погрузке, те, заглянув в глаза захватившим, выполняли все беспрекословно. И столь же послушно позволили себя связать и упаковать в пустые ящики на складе, когда надобность в их помощи отпала. Туда же засунули сторожей — Алексеев не хотел никого убивать, несмотря на возражения командира боевиков.

— Когда их обнаружат, — не таясь от цугфюрера, пояснил полковник лучшему диверсанту из первого полка спецвася по прозвищу Раздор, — мы уже будем на территории другого государства.

Они распрощались, здесь их пути-дорожки расходились. Грузовой состав, лязгая сцепками и посвистывая как Соловей-разбойник, потащился на сортировочную станцию, Алексеев убежал раздавать взятки железнодорожникам, чтобы поезд пропустили без задержек. У него была на руках подробная инструкция и все нужные бумаги — все идеальное, все заранее проверено и вылизано до блеска главным путейцем в России, господином Витте. Боевики Раздора словно растворились, им требовалось добраться до Страсбурга, и полковник не сомневался, что они окажутся в нужном месте и точно в срок.

Пропажу на складе обнаружили довольно быстро, колеса правосудия завертелись, цугфюрер после интенсивных допросов выдал все, что знал, и был отправлен на гауптвахту ждать военного суда связанный «козлом»*. На «угол трех императоров», где сходились границы Австро-Венгрии, Германии и России, были направлены грозные телеграммы с требованием задержать и арестовать. Такие же на всякий случай отправили в Галицию — дознаватели не сомневались, что во всем виноваты русские.

* Связать «козлом» — распространенное в KuK армии дисциплинарное наказание, когда все четыре конечности связывают вместе

Между тем, поезд Алексеева преспокойно направился в Болгарию. Во всех бумагах грузополучателем значилась османская армия, а конечной точкой маршрута Эдирне. Конечно, детали к винтовкам туда не попадут — они очень пригодятся боснийским корпусам, когда наступит время, а оно было не за горами.

Потом я часто спрашивал себя, как такое возможно — почему тлеющие подспудно угли внутригосударственных конфликтов вдруг разгораются с такой силой, что превращаются в бушующее пламя? Причем, из-за сущей мелочи, вроде взлетевшей цены на картошку или парочки разбитых черепов в кабацкой драке…

Австро-Венгрия почти десять лет находилась в состоянии жесткого внутреннего кризиса. Его усиленно пытались залить водичкой либеральных уступок, обещаний, болтовни с трибун рейхсрата, местных ландтагов, государственного собрания Венгрии, хорватского и далматинского Саборов. То ли людям внезапно надоело переливание из пустого в порожнее, то ли накипело, достигло критической точки, и достаточного малейшего толчка, чтобы все посыпалось в одночасье. Венгрия не могла простить Вене боснийской авантюры и невыполненного обещания о передаче Военной границы, хорваты бесновались и требовали не только Далмацию, но и отделения от Транслейтании, в Богемии постоянно шли споры о языковом равенстве между чехами и немцами вплоть до создания параллельных административных институтов. Все это длилось годами, но почему все обрушила банальная драка солдат в 91-м полку, прозванном «попугайским»?

Полк комплектовался богемцами, в нем вместе служили и чехи, и судетские немцы. Конфликт спровоцировало закрытие многих частных военных заводов после кражи на складе в Моравии. Видит Бог, я такого не планировал, но факт остается фактом: заводики принадлежали чехам, и работали на них чехи, и они пострадали, а аналогичные мастерские судетцев, работавших на Маузера, никто не тронул, Богемия забурлила, начались поджоги немецких фабрик, переодетые агенты полиции принялись хватать всех подряд за неосторожно сказанное слово, и отголосок этого брожения долетел до 91-го полка с последующим мордобоем на гарнизонном плацу, с применением штыков в ножнах и поясных ремней.

Армия отреагировала жестко, несколько человек расстреляли, и тут же начались погромы, стачки, социалисты собирали митинги, появились вооруженные банды, следом полыхнуло в Моравии, гонвед наотрез отказался участвовать в карательных акциях в Цислейтании, хорваты, воспользовавшись ситуацией, принялись явочным порядком разоружать граничаров… И вот уже несколько очагов восстаний, и метания Вены, и вопли из Берлина, требовавшего оградить судетских немцев от насилия.

В Будапеште Андраши-младший собрал огромную толпу и призвал к разрыву Компромисса.

— Вена обещала нам равноправие, но посмотрите, что творится с новым зданием нашего парламента* — оно все еще в строительных лесах, и конца и края стройке не видно, — давил граф на больное место будапештцев.

* Новое здание парламента в Будапеште, грандиозное сооружение на берегу Дуная, возводилось долгие 20 лет

Народный сход был приурочен к сорокалетней годовщине венгерского восстания, а поводом послужили некогда захваченные Россией, а теперь возвращенные знамена Кошута — под несмолкающий рев их внесли в здание государственного собрания и водрузили на почетные места. А что я… я ничего! Зачем флагам бессмысленно пылиться в закромах?

Быть может, во всем виновата болезнь нового кайзера, зародившая в массах сомнения относительно решимости Германии помочь Дуалистической монархии? Бисмарк, с годами все более нервный, испугался за судьбу Богемии. Он тут же предложил австрийцам направить в Судеты 36-ю кавалерийскую дивизию (чтобы было проще гоняться за бандами в горах), лучшую в кайзеровской армии, сплошь из лейб-гвардейских конных полков. Для придания политического веса задуманной операции ее возглавил кронпринц Вильгельм. Немецкая военная машина оказалась на высоте — в кратчайшие сроки в Судеты и Моравию были переброшены по чугунке и «черные гусары смерти», и драгуны, и уланы.

— Если вы собрались поднять на пики славянскую нацию, ни Россия, ни ее Правитель не останутся безучастны, — зачитал русский ультиматум Бисмарку наш посол.

— Мы действуем в рамках договора обороны, — воззвал к праву престарелый канцлер.

— А мы ответим оккупацией Кракова, — тут же последовал ответ.

В воздухе запахло порохом. В Варшавском и Киевском военных округах начались приуготовления к мобилизации.

Лондон тут же призвал всех проявить благоразумие, но как-то неуверенно. Возможно, виной тому африканские владения Германии, оппозиционная пресса тут же предложила воспользоваться ситуацией и пересмотреть Берлинский договор, регулирующий колонизацию африканских территорий Европой.

15 мая раздался взрыв на пороховых складах в крепости Мец, вызвав серьёзные разрушения и накалив ситуацию до предела. Берлин тут же обвинил в случившимся французов, не подозревая, что во всем виноваты русские диверсанты. Франция, еле-еле преодолевшая последствия буланжистского кризиса, сплотилась в едином порыве, Париж категорически отвергал обвинения, требуя беспристрастного расследования.

— Разрушения в крепости Мец — это печально, но такое случается. Увы, халатность военных — и их безответственность — часто приносит горькие плоды, — официально сообщил президент Карно, намекая одновременно на авантюру генерала Буланже.

Словно чья-то злая воля (конечно, моя!) задалась целью сразу же опровергнуть слова французского лидера — прозвучали взрывы на военных заводах в Руре. Больше всего досталось складам готовой продукции и цехам патронного завода.

— Парижу не удастся больше водить мир за нос! — бесновался Бисмарк в рейхстаге. — Эти диверсии есть прямая и открытая атака на Германскую империю.

Кайзеровская армия срочно вводила режим усиленной охраны на складах, но последовали взрывы на двух мостах, существенно затруднившие переброску армейских корпусов с востока на запад (разумеется, и с запада на восток). Генеральный штаб объявил всеобщую мобилизацию.

— Если нога немецкого солдата вступит на территорию Венгрии, мы будем защищаться, — вынужден был объявить премьер-министр Транслейтании под давлением мощного политического союза во главе с Андраши-младшим, который уже контролировал гонвед.

— В случае общеевропейской войны, — соблазнял молодого графа посланец Петра Карагеоргиевича, — Боснийское королевство поможет вам утихомирить хорватов. Мы не претендуем на Загреб, исключительно на Далмацию.

— А что же князь Скобелев? — волнуясь, уточнил Дьюла.

— Он полностью на вашей стороне!

За окном на площади Эржебет ревел круглосуточный митинг под венгерскими знаменами. Будапештцев не смущало, что площадь была названа в честь императрицы Сисси — призраки 1848 года вернулись.

22 мая 1888 года германский посол в Париже вручил президенту Карно ноту с объявлением войны. Не успели в Берлине получить ответ, как взорвался мост на железной дороге, соединяющей Шверин и Росток с Берлином.

Люди заполнили Дворцовую площадь до отказа, даже под аркой Генерального штаба не протолкнуться, в прилегающих улицах — взрослые, дети, старики, в руках иконы, портреты Петра IV, в глазах воодушевление. Приличные господа, дамы с букетиками, рабочие и мастеровые в косоворотках, институтки локоток к локотку в живой цепи, бонны, гимназисты, нянюшки в нелепых кокошниках, кухарки с корзинами, извозчики, разносчики…. Пьяных нет, все сосредоточены, на лицах не видно уныния. Казалось бы, вот-вот должно начаться то, что противно природе человека, против чего восстает инстинкт самосохранения. Но он отключился, иное царило в умах, в сердцах жила вера в победу. Все ждали официального сообщения о начале войны с Германией. В воздухе реяли огромные трехцветные флаги и транспаранты «Победа России и славянству!», «С нами Бог!». Стоило одному из уличных оркестров начать играть, в едином порыве, встав на колени, люди запели народный гимн. И так — не один раз.

И во дворце народу собралось множество — весь цвет Петербурга. Ждали Гирса — он вызвал к себе на Певческий мост германского посла, чтобы вручить ему ноту об объявлении войны.

Николай Карлович мне не нравился, но Регента полностью устраивала исполнительность и умеренная, либерально-западническая позиция министра. К тому же Гирс не стремился играть первую скрипку, а свою прогерманскую ориентацию держал при себе. О многом догадывался, но помалкивал, подвергался постоянно нападкам в прессе, принимал их с достоинством, контактировал с общественными лидерами из думских фракций.

Михаил Николаевич стоял, выпрямив спину, и смотрел поверх голов, я держал за руку Петра Александровича в форме лейб-гвардии саперного батальона (в таком мундире хоронили его отца) и выговаривал графу Игнатьеву, министру внутренних дел. Собравшиеся в зале перешептывались, поглядывая на нас с тревогой.

— Очень прошу не позволить народному чувству вылиться в безобразия погромов в отношении лиц с политически ангажированными фамилиями и их собственности. Они наши подданные и заслуживают такой же защиты. Пресекать на корню, посольство германское охранять. Знаю я наших ухарей — сейчас из Москвы потребуют переименовать Немецкое кладбище, в Петербурге — Немецкую слободу и пойдут магазины грабить.

Гирс появился. Все оживились, посыпались вопросы, но по его утомленно-разочарованному лицу все и так поняли, что встреча с германским послом состоялось. Он мазнул по мне взглядом, в котором читалось осуждение, и доложил Михаилу Николаевичу:

— Нота вручена!

Зал выдохнул.

Началось молебствие о даровании победы.

После его окончания Правитель-Опекун громко объявил:

— С восторженным ликованием встретила наша великая матушка Русь известие об объявлении Нами войны агрессивной Германии, посмевшей нарушить мир в Европе. Убеждён, что с таким же высоко патриотическим чувством мы доведём войну, какой бы тяжелой она ни была, до конца…

Втроем — Михаил Николаевич, Петр Александрович и я — двинулись через открытую дверь на балкон, туда, откуда доносился несмолкаемый ликующий рев, близкий к массовой истерии. Регент шепнул мне по дороге:

— Я с Петром и его матерью отправлюсь немедля в Чудов монастырь помолиться о скорейшем завершении этой страшной войны, а ты — в войска!

Отвечать смысла не было, все ясно. Взгляд приковало море соломенных канотье, дамских шляпок, картузов и стриженых макушек.

Гул моментально стих при нашем появлении на балконе. Его решетку украшал большой двуглавый орел в императорской короне на горностаевой мантии. Перед такими символами, как государственный герб и главные лица империи, толпа обнажила головы и опустилась на колени.

Над Дворцовой площадью вознесся голос Регента:

— Правом, данным мне законами Российскими, я от имени императора и самодержца Петра IV Всея Руси, повелел сообщить германскому правительству, что Российская Империя находится с сего дня в состоянии войны с Германской империей. Да поможет нам Бог…

Буланжисты в Париже