Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 14 Здесь нет ребят, здесь все капитаны!

Позже эту войну между братскими славянскими народами, в очередной раз спровоцированную немцами, назовут, наверное, войной капитанов против генералов. Оставшись без верховного командования, состоявшего исключительно из отозванных из страны русских офицеров, болгары не растерялись, не отступили и возвысили вчерашних обер-офицеров до полковников и генералов. Они начали быстро перебрасывать войска на запад, и, стоит отдать им должное, действовали весьма организованно, горя желанием наказать сербов за подлость.

Обренович перешел красную черту, нет ему прощения — он превратил свою страну в игрушку для венцев, за которыми стояли наиболее агрессивно настроенные пруссаками. Они жаждали получить реванш за Боснию, но действовать решили чужими руками. Сербскими! Против болгар! Кирдык тебе, князь Милан, тебя ждет ой какой неприятный сюрприз!

Я немедленно покинул Царьград, не слушая увещеваний Нелидова. Жене пусть советы дает, ей они не помешают, а мне же выпала доля защитить честь России. Боясь европейской войны, в Петербурге совершили непростительную глупость, демонстративно бросив болгар на растерзание. И после этого кто-то рассчитывал, что болгары продолжат смотреть нам в рот? Или затаившаяся немецкая партия возмечтала толкнуть Болгарию в руки «колбасников»?

Нет, такое допустить невозможно. Накануне решительного сражения у Сливницы поезд доставил меня в Филиппополь, в этот печальный для меня город, у стен которого погибла моя мать. Я немедленно оседлал белого коня, подарок султана, и показался болгарами, отправляющимся на фронт.

— Скобелев с нами! — только этого оказалось достаточно, чтобы всю болгарскую армию, состоящую из ополченцев, накрыла волна ликования.

— Скобелев с болгарами! Одного этого известия хватит сербским генералам, чтобы задрожать от страха, — надрывались в крике капитаны, командиры полков.

До линии соприкосновения с противником полторы сотни верст. Я воспользовался оказией, доехал с армейским эшелоном до станции Саран-Бей, а далее помчался верхом. Поспел к шапочному разбору. Казалось, все было против болгар — генералы исчезли, армия Обреновича имела численное преимущество, план войны с Сербией отсутствовал, армия вооружена дикой мешаниной из ружей Шапсо, Крнка, Бердана, трофейных турецких Мартини-Генри, ополченцы не имели формы, а главное, самый сильный корпус, пришлось срочно перебрасывать от турецкой границы. И тем не менее, они устояли. Отступали с боями от границы, позволив подтянуть основные силы. Три дня бились в обороне, но удержали позиции, вынудив сербов отступить. Что дальше? Наступать или обороняться?

Мела поземка. Я разыскивал в темноте штаб главной квартиры. Мимо меня, неразличимого в темноте, по Софийскому шоссе молча двигались войска, позвякивая на ходу амуницией, негромко цокали копыта ишаков, на которых везли боеприпасы. На земле у костров спали отведенные назад дружины, принявшие на себя главный удар сербов. Стонали раненые, лаяли собаки, ржали кони, кто-то громко читал вслух манифест князя Александра:

— Като оставям върху сърбите и правителството им всичката отговорност за братоубийствената война между двата братски народа и за лошите последствия…

Мне знаком был сей проникновенный документ, начинавшийся словами: «Правительство соседнего нам сербского народа, ведомое личными и эгоистическими силами и желающее осуетить святое дело — соединение болгарского народа в единое целое…». «Осуетить» — это мягко сказано, сбрендивший Милан жаждал получить все — вплоть до переноса болгарской столицы в Тырново, гигантской репарации и парада победителей в Софии. Грубо говоря, Вена его руками задумала создать Великую Сербию под своим протекторатом как альтернативу Великой Болгарии. Вот только просчитались «шницели», не учили, что мало дать сербам новейшие винтовки, их нужно еще научить воевать и объяснить, за что погибать. За амбиции Милана? За интересы Габсбургов и Гогенцоллернов?

— Сербы не умеют стрелять, они палили с расстояния в полтора километра, расстреляли все патроны, и мы им как следует наваляли, — смеялись молодые обер-офицеры в болгарском штабе.

Я смотрел на них и любовался. Многие из них только-только примчались из России, где учились в академии. Видел в них себя времен Хивинского и Кокандского похода — такие же оторвы, кому сам черт не указ. Приехал их выручать, а им и не надо.

— Доканать противника сможете?

Офицеры отвечали неуверенно, у них не было четкого понимания, можно ли считать свою победу решительной. Начальник штаба армии капитан Стоянов осторожно заметил:

— Утро вечера мудренее, так у вас говорят, ваша светлость?

Вмешиваться не стал. Дал себе слово лезть с советами только в случае большой беды, но ее вроде не наблюдалось. С языка рвалось признание, о том, что случится в ближайшую неделю, но я держался как кремень.

— Командуйте, господа! Лишь позвольте мне по рассвету показаться войскам, чтоб ободрить.

— Сами хотели просить, — зарделись как институтки бравые офицеры.

Утром подтянулись свежие части, включая те, с которыми расстался в Саран-Бее. Поступили данные разведки: сербы начали отходить к границе, городу Пироту. Победа! У Сливницы одержана победа! Надо бы ее развить, но Стоянов, на мой взгляд, совершил ошибку, решив потратить время на сосредоточение войск. А в результате дал сербам возможность укрепиться на высотах в Драгаманском проходе — позже мы узнали, что Нишавская армия Обреновича была небоеспособна вплоть до 22 ноября, а князь, заявивший, что 20 ноября будет обедать в Софии, срочно выехал на запад! Предстояло еще одно сражение, от которого зависел исход кампании.

У Стоянова имелось сорок тысяч солдат, отдохнувших, пополнивших запасы огнеприпасов и провианта, но он отчего-то медлил. Я умышленно не вмешивался — война в любом случае будет выиграна, и не хотелось давать врагами повод утверждать, что сербов изгнал из Болгарии один только Скобелев. Да, мое присутствие имело огромное моральное значение, старые знакомые, с кем вместе ходил на Шипку, сходили с ума, когда видели меня проезжающим мимо на белом коне, и рвались в бой. Стоянов осторожничал. Ему бы обойти с флангов Нишавскую армию, но молодо-зелено — он не видел перспективы во всем многообразии возможностей, боялся раздроблять колонны.

Сражение началось в Драгоманском проходе — узком дефиле с крайне пересеченной местностью. Болгары действовали энергично, бросались в атаку с криком «ура!». Сербы отвечали учащенным беспорядочным огнем, совершенно безвредным, и очищали одну позицию за другой.

Так прошел день.

Ночью сербы отошли еще дальше. Встали на бивак в шалашах, проявив потрясающую беспечность. Капитан Паков, командир VI-го полка, решил повторить мой шейновский маневр и атаковать Дринскую дивизию. Ночную тишину разорвали залпы, крик «ура!» — полный успех! Болгарам достались сотни ружей, ящики с патронами, десятки пленных — сербы бежали в полном беспорядке.

И снова назначенный командиром Западного корпуса подполковник Цонев упустил возможность. Частная инициатива отдельных командиров не получала развития, в то время как уже стало ясно подавляющее численное преимущество над сербами, свободно отходящими к Царе-Броду. Кавалерия бездействовала.

Стоянов и Цонев слали ко мне ординарцев за советом.

— Передайте капитану и подполковнику, что война любит решительных!

— Перехвачена телеграмма от князя Милана в Константинополь! Он просит о помощи!

— Ответ известен?

— Порта уведомила Обреновича, что не отдаст ему и пяди болгарской территории.

Я удовлетворенно кивнул. Быть может, с другими Абдул-Хамид играл в «дипломатию обещаний», но только не со мной. Княжество Баттенберга могло не опасаться удара в спину от турок.

Болгарская армия начала наступление на Цари-Брод тремя колоннами, имея четвертую в резерве. Ее выдвижение представлялось мне ниже всякой критики — будь сербы смелее, могли бы по частям разобрать Западный корпус. Но они явно трусили, сдавали высоты, и в скором времени я заметил, что сражение распалось на ряд отдельных, без единого руководства боев. Болгаров выручало бешенство, с которым атаковали солдаты, высокий нравственный подъем и поддержка соседей. Благодаря этому они захватили ключевую высоту Нишава, еще чуть-чуть — и война пойдет уже на территории Сербии.

Новость о нишавской победе я встретил в обществе князя Александра в Цари-Броде. Он и его министры поспешили удалиться из Софии, чтобы великие державы не навязали им перемирия. Обренович слал парламентеров, вымаливая передышку. Весело, под звон бокалов подполковник Цонев составил диспозицию на 25 ноября с предписанием о переходе границы и наступлении ни Пирот. Короткая война вступила в заключительную фазу.

— Вы готовы идти до конца? — тихо спросил я князя.

— До Белграда? — удивился он. — Нет, так далеко мои планы не простираются.

— До ликвидации сербского государства, — рубанул я с плеча.

Баттенберг замер, не веря своим ушам. Но удивление прошло быстро, он догадался:

— Боснийское княжество и Королевство!

— Тише! Ждать недолго. Но вы понимаете, чем все закончится?

— Карагеоргиевичем на престоле, — еле уловимо шевельнулись губы болгарского монарха.

— И общеевропейской войной, — я был категоричен.

— Быть не может, в Петербурге на это пойдут!

— У нас не будет выбора, если Австро-Венгрия объявит войну Сараево. Жду вашего ответа — вы с нами или нет?

Князь Александр часто задышал, лицо покрылось потом. Он схватил бокал с шампанским и осушил одним глотком.

— А как же Турция?

— А что — Турция? Разве не в ее интересах сохранить формальную зависимость босно-герцеговинского и болгарского княжеств от Высокой Порты?

Баттенберг презрительно скривил губы:

— Болгарии нужен царь!

— Болгарии нужен мир и Соединение! — отрезал я. — Болгарскому народу — считать русских братушками, не поступившись достоинством и честью. Балканам — покончить с экспансией немцев. Итак, да или нет? Если вы с нами, у вас есть все шансы сохранить достигнутое. Если же нет, вы останетесь один на один с Веной и Берлином. Вы сможете под них лечь и выиграть что-то в краткосрочной перспективе. Но долго ли удержитесь на престоле? Те самые капитаны, которые сейчас ведут армию в бой, однажды придут в вашу спальню с заряженными револьверами в руках!

На нас оглядывались. Князь Александр мандражировал. Нарисованные мною картины пугали, амбиции требовали своего, политические расчеты, оценка сил европейских держав рисовали туманные перспективы, оставалось юлить, выкручиваться, но такой возможности я ему не дал.

— Господа, — обратился я к обер-офицерам, превратившимся в генералов. — Смело в бой! Вы не одиноки! Боснийское королевство спешит на помощь, и вместе вы добьетесь своего!

— Белият генерал! — заревели «капитаны». — Да живее цар Александер! Да живее матка Руска!

Для них я не был светлейшим князем — Белый генерал навсегда, чье слово значимее указаний монарха Болгарии.

Я оглянулся на Баттенберга:

— Сейчас или никогда!

Он заломил руки:

— Нас столько раз предавали!

— Вместе вы победите! Славянство! Союз! Разорвем на клочки Австро-Венгрию!

— Да, на Вену! — орали обезумевшие офицеры. — На Берлин!

— Опомнитесь! — закричал Александр. — Какой Берлин⁈

Я поднял руку.

— Тишина! Никакого Берлина, оставьте эту миссию мне, вернее, великой России. Ваша задача — держать Балканы, и тогда железный барьер братских сербского и болгарского народов, мощный заслон от Ядранского до Черного морей, положит предел «Дранг нах Остен» на юг. Лоскутной империи не выжить. Священная обязанность России — добиться этой цели!

Вырвав у Баттенберга подписанный договор с Боснийским королевством — филькину грамоту, но куда деваться, — помчался в Софию, чтобы держать руку на новостном пульсе. Вскоре сообщения потекли рекой, и от каждого у телеграфистов глаза лезли на лоб. Не успели загреметь пушки у Пирота, как пришло ожидаемое сообщение о вторжении в Сербию боснийцев без объявления войны. Только успели охнуть мировые столицы, как снова-здорово — какая-то Дикая дивизия ворвалась в Белград и захватила княжескую резиденцию. Сербское правительство в полном составе арестовано. Князь Милан в бегах, его ищут. И тут же следом — сербская армия разгромлена болгарами и отступает к Нишу.

Ополоумевшая Вена принялась кидаться ультиматумами. От диктатора Кондухова требовали в 24 часа покинуть территорию признанного в мире княжества, от болгар — немедленно приостановить наступление и заключить перемирие.

Сараево ответило лихо: «Ждем в гости! Не забудьте захватить с собой Штримеркский полк». Тонко намекнули, что его обещали вырезать до последнего человека. Представляю, как поперхнулся Франц-Иосиф, прочитав телеграмму. Что предпримет? Рискнет или нет?

Рискнул объявить частичную мобилизацию. Братушки подкачали — повелись на угрозы и остановились. Но сербов это не спасло. Правильней сказать, спасло, да еще как. Они с радостью сдались герцеговинскому корпусу молодого князя Карагеоргиевича и влились в его ряды! Правда, главнокомандующий 1-й освободительной армии (вторая под началом Кундухова — просто армия, без громкого названия — охраняла границу), он же военный министр, бойцов Обреновича оценил крайне низко и большую часть распустил по домам.

Но что же князь Милан? Куда подевался? Пропал. Его усиленно искали черкесы по всей Сербии, а местные им даже помогали. Ярость народная против князя была столь велика, что его растерзали бы, попадись он в руки общинам в восточной части страны, совершенно разоренной в ходе недолгих боевых действий. На их плечи упала тягота снабжения армии — сперва собственной, потом болгарской.

Цетинье молчало, Никола Черногорский как в рот воды набрал. А что ему говорить? Ругаться на зятя, женатого на Зорке, за политическую авантюру? Радоваться его успехам? Трястись за свой трон?

— Это называется «я в домике», — пошутил Дядя Вася. — Не пора ли нам пора, Миша? Нам скоро округ отмобилизовывать.

1 декабря черногорскому князю стал окончательно не до шуток. Петр Карагеоргиевич из Белграда оповестил мировые столицы, что отец подписал отречение в его пользу, что он собрался короноваться как Боснийский король, что Боснийское королевство из крошечного государства превращается в большую страну, присоединив к себе всю Сербию и сохранив в своем составе Боснийско-герцеговинское княжество как номинального вассала турецкого султана. Кажется, у юристов-международников это известие вызвало взрыв мозга. Так сказал Дядя Вася, любит он ввернуть лихое словечко из будущего.

Это сообщение застало меня уже в Царьграде, я выехал из Софии, как только пришло известие о мобилизационных мероприятиях в Австро-Венгрии. Султан хотел меня видеть. Немедленно. Но пришлось уступить настояниям участников Конференции и завернуть с вокзала в «Англетер».

Жалкое зрелище. Морды бледные, пальчики дрожат, сидят, бумажки перебирают, будто что-то там найдется интересное. Маркиз демонстрировал холодную бесстрастность, принц Рейсс прятал глаза, француз смотрел жадно, как на богатую тетушку.

— Рискнете повторить свой «славный» боснийский поход? — поинтересовался у своего австрийского коллеги. — У Сараево туго с портами, королю Карагеоргиевичу не помешает Далмация.

— Какой король? — выпучился австрияк. — Что вы несете?

— Некогда мне, чего хотели? — ответил грубостью на грубость.

— Нам нужно выработать единую позицию, — отмер Солсбери.

— Отлично. Давайте порекомендуем султану забыть эту историю. Страница перевернута, он в выигрыше.

— Никогда! — взвился австрияк.

— Воюйте, — пожал я плечами. — Соединенные силы Боснийского королевства и Болгарского княжества с радостью готовы помериться с вами силами.

Продемонстрировал текст договора с подписью Баттенберга.

— Ничтожная бумажка! — взвился австрияк. — Вам нас не запугать!

— Это договор об оборонительном союзе, — спокойно пояснил я. — Как ваш, с Берлином. Что касается подписи, так вот она, — поставил свой росчерк. — У меня есть полномочия от князя-короля Карагеоргиевича. Осталось завизировать документ у султана. Он меня ждет.

Принц Рейсс умоляюще на меня посмотрел:

— Михель, остановитесь! Канцлер поручил мне уведомить вас, что Германская империя намерена протянуть руку помощи своему союзнику.

Я развернулся к маркизу.

— А у вас тоже что-то есть?

Он завел шарманку о необходимости сохранить мир на континенте, но на чьей стороне окажется Лондон не сказал ни слова.

— Полагаю, нашу Конференцию можно считать закрытой, — подвел я итог, не имея полномочий председателя. — Не знаю, как вы, господа, а я намерен срочно вернуться в Россию. Меня Виленский округ ждет. Не могу оставить без присмотра в такое напряженное время.

Принц Рейсс встал, подал руку:

— Надеюсь, мы не встретимся на поле боя.

Яхта повелителя правоверных «Сульмание», напоминавшая своими изящными обводами огромный каик, несла меня в Одессу. Жест любезности от султана, пребывающим в восторге от перспективы, что не придется платить по долгам австрийцам, своим главным кредиторам, этим, как он выразился, «клевретам сатаны, лицемерам, приходящим под видом правды». Он не забыл историю с Боснией, жаждал реванша чужими руками и хорошо понимал, что нападение на вассалов поставит его перед непростым выбором, заставит искать защитника извне — то бишь Россия из недавнего врага превратится в друга, такое уже было не раз. Стоило заикнуться о желании поскорее добраться до родного округа, как все было устроено по щелчку пальцев.

Спешка вызывалась намеком принца Рейсса. Как и ожидалось, Германия не осталась безучастной в ситуации, когда на кону оказалась сама судьба ее главного и единственного союзника. Великая Босния, Боснийское королевство от Адриатики до Савы и Дуная в союзе объединенной Болгарией — это приговор лоскутной империи. Рано или поздно она будет съедена славянами, как я говорил в Париже сербским студентам полдесятилетия назад. Бисмарк все понял, и с минуты на минуту стоило ожидать берлинского ультиматума и последующей за ним мобилизации кайзеровской военной машины. И нашей в ответ. Что ж, мы готовы, мы шли к этой минуте долгие семь лет.

Как лицо, допущенное к высшим секретам Империи, я знал план Вены на случай войны с Россией, его раздобыла наша разведка. Эти безумцы намеревались наступать! Одно направление удара — на Варшаву из Кракова, другое — из Галиции на Киев. Быть может, мирные обыватели еще ничего не сообразили, но от моего опытного взгляда не укрылась суета военных в Одесском округе, уже начавшаяся скрытая мобилизация, а в момент отправления моего поезда из Гомеля — настоящая. Приказ!

Сколь ни проклинал я турецкую войну за тяжелые и зачастую бессмысленные жертвы, но без нее мы бы с мобилизацией не справились. Тогда, в 1876-м мы впервые собирали армию по новым правилам и законам, оттого и наделали ошибок, вольных и невольных, которые нынче постарались избежать.

Главная беда прошлой мобилизации — недостаток численности того запаса подготовленных и обученных военному делу людей, который можно быстро влить в армию для должного уровня — ощущалась уже не так остро. Немало тех, кто прошел со мной Зимницу, Ловчу, Плевну, Шейново и Адрианополь, явились по первому зову — опытные, обстрелянные, знающие своих командиров! Да, многие из них имели раны и увечья, но как командующий округом я решил призывать их тоже — для замещения должностей унтеров в запасных батальонах, куда направлялись новобранцы этого года и ратники ополчения.

Вторым источником обученного пополнения стали железнодорожные команды, развернутые несколько лет назад. Именно они построили ветку от Бреста до Гродно и некоторые другие, в том числе на Белосток, попутно занимаясь военным обучением.

В Минске и Вильно, между которыми я разъезжал эти дни, мобилизация проходила на удивление спокойно — без отчаянного разгула, несмотря на то, что призванным предстояла не просто временная отлучка, а война с умелым и сильным противником. Толпа вокруг воинского присутствия собиралась трезвая, степенная и рассудительная. Разве что за углом поигрывала гармошка и дроботали сапоги — там плясали.

Запасные в мундирах, выданных при уходе со службы, надетых прямо на крестьянские рубахи, новобранцы во всем домашнем — кто в городском, кто в деревенском. Молодуха в красном праздничном платке тихонько плакала, уткнувшись в плечо кряжистому парню или, скорее, молодому мужику.

— Ничего, Господь не попустит, — крестил минского призывника то ли отец, то ли сильно старший брат. — Ты грамотный, возьмут писарем…

— Говорил же тебе, учись! — его сосед тут же отвесил подзатыльник высокому румяному парню. — А ты все в кузне да в кузне!

— Так и хорошо, — не торопясь раскуривал трубочку дядька с сединой в усах и светло-бронзовой медалью «В память русско-турецкой войны». — Ремесло знает, не пропадет, в полковую кузню пойдет.

Слушавший разговоры согбенный дедок прошамкал, опираясь на палку:

— Да, шейшас хорошо шлушить, три года не двадцать лет… Вернешься ундером али шеребряные чашы в награду получишь…

На деда снисходительно покосились, но промолчали — какие три года, война же!

— А что, Порфирий Модестович, как в губернии? — обратился я к губернскому воинскому начальнику, в чьем ведении находились учет, призыв и мобилизация.

— Все спокойно, Ваше сиятельство, — полковник привстал за столом, но я жестом оставил его сидеть. — Даже не гуляют по-настоящему, так, родители купят водки, матери пирогов напекут, вот и вся гульба. Больше на сухую — выпьет на гривенник, а куражу на рубль. Разве купеческие сынки кутят, давеча один такой в Койданове двести рублей пропил!

Я только головой покрутил — ишь ты, как он умудрился в уездном городке за пару дней такие деньжищи высадить? Это же не Мишка Хлудов с ящиками шампанского и табунами мамзелей…

— Тезка! — вопль от дверей прибил Порфирия Модестовича неуместной в нынешних обстоятельствах фамильярностью. — На этот раз не открутишься!

Помянешь черта, а он тут — в присутствие ввалился Хлудов, еще более всклокоченный, чем обычно, из-за попыток двух жандармов удержать этого медведя.

— Я с тобой, немца бить!

— Оставьте его.

Вот не было печали, мало мне головной боли с некомплектом офицеров и врачей, так еще это чудушко… Мы же по советам Дяди Васи дивизионные лазареты переформировали в медсанбаты, а при полках создали санитарные роты. Вернее, попытались создать и со всего размаху вляпались в кошмарную нехватку медиков. А теперь еще Хлудов.

— Кто нам мешает, тот на поможет! Ну-ка, посторонись.

Дядя Вася, пользуясь моей замешательством и ввергая Порфирия Модестовича в еще большую оторопь, обнял Мишку за плечи и троекратно, по московскому обычаю, облобызал.

— Ты-то мне и нужен! Слушай, какое дело! — и уволок в свободную комнату, где вывалил на Хлудова идею организации санитарных поездов.

— Чертяка, первым в России будешь! Прославишься!

Но Хлудов не был бы купцом, если бы не попытался выторговать — орден ему подавай! Пришлось пообещать, и он, окрыленный задачей, вихрем умчался обратно в Москву.

В целом сбор нижних чинов запаса мы закончили в сравнительно короткие сроки от десяти до двенадцати дней. Немного дольше тянулась поставка лошадей по закону «Об общеобязательной военно-конской повинности», но справились за две с небольшим недели.

О чем и докладывал Гродеков:

— Согласно с намеченными ранее предположениями в округе мобилизованы шесть пехотных и три кавалерийских дивизии, две стрелковые бригады, артиллерийская бригада и восемь конных батарей, не считая крепостных и местных частей. Хуже всего в 20-м корпусе, но справятся.

Вроде и неплохо, но я все равно драл щекобарды: немцы перед войной с Францией отмобилизовали всю армию за неделю!

— Много ли неявки?

— Меньше процента, Михаил Дмитриевич. И то думаю, что не намеренно, а по отлучке.

— Материальные запасы?

Гродеков замялся:

— Почти полностью.

— Почти???

— Еще два дня и все закончим.

Ну как тут с немцем воевать? Одним четвертым корпусом и одним полком спецвася?

Зарылся в охапку телеграмм — от бурной деятельности Хлудова, как от брошенного в воду камня, пошли круги. В округ просились добровольцы из числа студентов-медиков, сам Боткин благословил затею с поездом (и отправил своего сына Евгения), щедрое пожертвование сделал Найденов, за ним Бахрушины и Алексеевы. Нежданно-негаданно, к инициативе московского купечества подключились две вдовствующие невестки государя — Дагмара и Мария Павловна. Их поезда обещал взять под присмотр профессор Склифосовский, так что Наревская армия, формируемая на базе Виленского округа, помимо штатных медицинских учреждений, скоро получит четыре подвижных госпиталя.

Телеграмма сыпались одна за другой, настроение боевое и вдруг — гром среди ясного неба! — в руки сунули бланк с царским посланием.

— Дым в трубу, дрова в исходное…

Приезд сербского парламентера в штаб-квартиру болгарского главнокомандующего