Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 13 На острие ножа

— Треее-тье сентября… — выводил Дядя Вася, будучи в зюзенцию.

Справедливости ради признаюсь, я от него не отставал — тело-то у нас одно на двоих, как и последствия непомерных возлияний. Зачем только я разрешил ему взять на себя управление? Захотелось, видите ли, ему по броненосцу полазить, вопросики позадавать. Вот и результат!

Эти флотские, чтоб их якорем перекрестило! Напоили до журавлей, хоть мы не в Москве, а у болгарских берегов. Еле телепали в сторону Босфора со скоростью шесть узлов на одном из самых несуразных боевых кораблей в мире — на «поповке»*. Собственно ехидные замечания Дяди Васи насчет достоинств круглого броненосца и послужило причиной офицерам «Вице-адмирала Попова» упоить меня в кают-компании. Очень уж обидно для них звучали такие перлы, как «а при выстреле вас волчком не крутит?» или «отчего на плавающем блюдце я башен не наблюдаю?»

* Поповки — русский проект круглых броненосцев, введены в строй в 1870-х. В русско-турецкой войне участия не принимали, курсируя между Одессой и Очаковым. В составе флота оставались до начала XX в.

— Зато нас не беспокоит бортовая и продольная качка, — оправдывались мореманы и знай себе подливали мне в стакан адмиральский чаек — глоток сделал, тут же объем жидкости восполняется коньяком.

Качка и вправду отсутствовала, посуду ничто не тревожило, а штормить меня начало, когда встал из-за стола. Подлетевшие вестовые подхватили под микитки и со всем почтением потащили обмякшее светлейшее тело в выделенную каюту.

— Треее-тье сентября…

Вот же его заело!

— Ничо не понимаешь. Мир никогда уже не будет прежним, — не унимался Дядя Вася. — Рота в ружье, свистать всех наверх, последний парад наступает! Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!

Господин генерал, вы пьяны!

— Сам такой!

Койка подо мной предательски качалась, мешая трезво мыслить.

— Ха-ха-ха! Трезво? После бутылки коньяка⁈ Хотя повод нажраться в дым есть, да еще какой — скоро война! Даешь Берлин! Гансам по мордасам!

Никогда вас таким не видел. Как старший по званию требую немедленно прекратить!

— Ой-ой-ой, какие мы важные!

Это было последнее, что я услышал. Спекся генерал!

Я прикрыл глаза и попытался собрать в кучу разбегающиеся мысли.

Почему Дядя Вася так уверен, что восстание в Филиппополе-Пловдиве, случившееся третьего сентября, изменит все до основания?

Вместе с армейской верхушкой в последний день маневров, аккурат после подведения итогов, мы получили поздравление от Его императорского величества, полную восторгов телеграмму Милютина и новости о неурядицах в Румелии. Конечно, все несколько портило, что я нажил в Драгомирове желчного и неумолимого критика, да плевать на него с высокой колокольни — зато на докладе военного министра появилась императорская резолюция: «Принять за образец все предначертания св. кн. Скобелева-Закаспийского в деле обучения, снабжения и вооружения армейских корпусов в европейской части Империи. В кратчайшие сроки вооружить их повторительной комиссионной винтовкой, заказать на заводе Барановского потребное количество скорострельных орудий, немедленно собрать комиссию для рассмотрения возможности заказа на Ижевском заводе одноствольной картечницы, проектированной американским инженером Хайремом Максимом. Срок на исполнение — шесть месяцев».

Нереально? Как бы не так! Зачем мы тогда вот уже два года копим запасы готовой продукции на своих заводах? Еще и денежки казенные теперь потекут рекой, можно серьезно расширить производство. Нужных станков в одних только САСШ заказано столько, что сомнение гложет, сможем ли набрать достаточно мастеровых, несмотря на созданные в большом числе наши частные ремесленные училища.

Мне бы радоваться, да только признание моей программы преобразования всей армии — это хорошо, а восстание в Восточной Румелии третьего сентября — совсем не ко времени. Группа офицеров-болгар совершила бескровный переворот, низложила турецкого губернатора и его правительство и тут же предложила князю Болгарии объединить страну в одно целое, вопреки решениям Берлинского конгресса. Через два дня он прибыл в Пловдив и объявил Съединението, дав старт общеевропейской заварушке, которую вскоре прозвали «кризисом 3-го сентября».

Министры великих держав, пораженные наглостью инсургентов, прервали свои каникулы и тут же приступили к обмену мнениями. Единая позиция не вырисовывалась, все боялись, что турки ответят, как в 1876-м году, и устроят резню. Было решено созвать в Константинополе нечто вроде Конгресса. Но вопрос слишком серьезен, чтобы ограничиться уровнем послов — требовались персоны рангом повыше. В Петербурге сразу решили, что не надо искать лучшей кандидатуры в представители России, чем Скобелев. Имя Ак-паши на берегах Босфора произносилось с придыханием — вплоть до того, что турки разрешили мне прибыть в свою столицу на броненосце! Неслыханная любезность! Ее замаскировали под необходимость произвести своего рода демонстрацию для князя Баттенберга — чтобы поостерегся бряцать оружием и не втравил нас в новую войну на Балканах.

Так думали в Петербурге, напутствуя меня словами: «Изыщите все мыслимые способы сохранить статус-кво. В случае невозможности отменить объединение, нужно действовать так, чтобы не вспыхнула война между болгарами, сербами и греками. Ее последствия могут оказаться самыми трагическими».

С одной стороны, все верно: Македония моментально превратилась в яблоко раздора, на нее положили глаз все соседи разом. Вот-вот прольется кровь тех, кто раньше плечом к плечу сражался против османов. Возникнет новая конфигурация границ — как тогда великим державам загнать разошедшихся балканцев в старые ясли?

А с другой, мы с Дядей Васей видели все в несколько ином ракурсе. Он поразил меня предсказанием, что болгары нас предадут и встанут на сторону наших противников и во многом мы сами будем в этом виновны. Румыны уже крутили задом, как дешевая канканьерка в портовом борделе, заигрывая с Веной и Берлином. Еще и сербы вели двойную игру. Там, где все великие державы видели только головную боль, мы с Дядей Васей нащупывали интереснейшую возможность поменять ход истории, чтобы пороховой бочкой Европы стали не Балканы, а лоскутная империя. В мировых столицах почему-то выпустили из вида Боснийское королевство! Решили, что оно, отделенное от Восточной Румелии Сербией и Монтенегро, выпало из игры и полностью удовлетворено результатами Конференции послов 1879-го года.

Очень напрасно все исключили Сараево из складывающегося пасьянса. Очень-очень! Были бы прозорливее, могли бы сообразить, что прибытие в Босно-Герцеговину полковника Домонтовича — это ж неспроста! В феврале закончился срок его годичного контракта как Заведующего Персидской казачьей бригадой, и он немедленно через Суэцкий канал отбыл морем на Адриатику. Я поручил ему создать из черкесов и бошняков Дикую дивизию и превратить ее в лучшее армейское соединение Боснийского княжества и Королевства. Если он в кратчайшие сроки смог из мухаджиров слепить вполне удобоваримое, то людей Кундухова он в таких волчар превратит! Да еще и обученных по новым тактическим методикам! Алексей Иванович загорелся научиться воевать и научить своих людей по образу и подобию спецвася. Уж больно его впечатлило случившееся в Герате.

Гхмм… Дикая дивизия… Придумщик Дядя Вася, да еще какой! Веселые времена нас ждут! Скоро та-а-а-к бахнет!..

Глаза окончательно слиплись, и я провалился в сон.

Конечно, турки, несмотря на всю любовь к Ак-паше, «Вице-адмирала Попова» на босфорский рейд не пустили. Да не больно и хотелось — броненосец встал в Бююк-Дере, напротив летней резиденции русского посольства. Там же я разместился — со всем мыслимым комфортом. Великолепный дворец со множеством служебных пристроек, чудесный сад, восхитительный воздух, вышколенная прислуга и серебряный сервиз самого Кутузова, которым сервировали парадные обеды. А вид какой! Босфор медленно катил свои воды, по набережной дефилировала разноплеменная толпа, превращая ее в вечный Венецианский карнавал, а напротив, через пролив, величаво возвышались крутые склоны азиатского берега. Райское местечко, если бы не ежедневные рауты под открытым небом, с обязательными салютами и пустопорожними разговорами. И не домогательства послицы, урожденной Хилковой, открыто со мной флиртовавшей в присутствии мужа, Александра Ивановича Нелидова. Ежели он собственную супружницу приструнить не в состоянии, куда же ему интересы наши в Царьграде защищать? *

* Ветреное поведение жены стало причиной отказа венского двора принять А. В. Нелидова послом

К пристани русского посольства прибыл роскошный каик с гребцами, разодетыми в шелка и золото, но в традиционных красных фесках. 34-й султан и 99-й халиф Абдул-Хамид II прислал за мной собственную лодку, чтобы меня с почетом доставили в его резиденцию. Не в Топ-Капы и не в Долмабахче — падишах настолько опасался за свою жизнь, что перенес место своего пребывания в Йылдыз-сарай, так что любоваться Золотым рогом у меня не выйдет.

— Абдул-Хамид параноик, он случайно попал на престол, после того как его брата Мурада объявили сумасшедшим, — частил Нелидов, поспешая за мной в надежде «просветить», пока я не уплыл. — Его прозвали «Кызыл султан», «красный султан», за его жестокость и склонность к тотальному контролю…

Я резко притормозил, обернулся к послу:

— Чем мне поможет это знание?

Худое лицо Нелидова, обрамленное бакенбардами в виде двух клочков сена, приняло обиженное выражение. Но он не растерялся и продолжал гнуть свою линию:

— Эпоха танзимата могла продлиться тремя путями — исламизмом, европеизмом и национализмом. Абдул-Хамид выбрал первое, отбросив конституцию. Не верьте ему, ваша светлость, — он предпочитает «дипломатию обещаний». То есть на словах готов на любую уступку, а на деле ровным счетом ничего не происходит! Турция уже не больной человек Европы, она при смерти.

— «Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены», как написал Марк Твен, про которого ты слышал в Люцерне. Слишком много посол болтает.

— Приму к сведению ваши тонкие наблюдения, господин тайный советник, — с долей ехидства бросил я, запрыгивая в лодку.

Каик — скорее маленькая остроносая галера под турецким и русским флагами — отчалила, узорные весла с лопастями в форме полумесяца погрузились в воду. Я развалился на мягких подушках внутри богато отделанной надстройки-павильона и принялся с удовольствием наблюдать за жизнью Босфора. Мимо проплывали шикарные дворцы европейских посольств, изящные киоски сановников и сады с черными кипарисами и огромными платанами, дымили пароходы, торговые шхуны возмущенно отвечали неумолимой поступи прогресса подъемом белых парусов…

Султан принял меня в Большом Мабейнском киоске, проявив максимум внимания, наградил орденом Меджидие 1-й степени с бриллиантами, удостоил личной аудиенции.

— Что-то печалит ваше величество, — заметил я тень страдания на оливковом лице падишаха. — Вас так терзают события в Восточной Румелии?

— Как же мне оставаться спокойным? Всё развивается так, что вот-вот очерню лист мусульманской истории моих отцов и дедов — османских султанов и халифов, — несколько напыщенно произнес Абдул-Хамид, а потом добавил очень по-человечески: — Жены меня измучили.

—? — задал я немой вопрос, ибо слишком двусмысленно прозвучало откровение главного человека в Османском империи, да к тому же имевшего немалый гарем.

Падишах потер рукой высокий выступающий лоб и решился на признание:

— Одна из наложниц на днях сожгла мою столярную мастерскую.

— Зачем же ей это понадобилось? — изумился я.

— Люблю плотничать. Много времени проводил в мастерской. А ей хотелось, чтобы чаще навещал в покоях.

— И вы ее…

— Выгнал из дворца, дав небольшое содержание, — султан улыбнулся. — Наверное, думали, что кровавый султан непременно приказал бы зашить в мешок и выбросить в Босфор?

Я энергично потряс щекобардами.

В комнату вальяжно вошел белый кот ангорской породы, забрался под свободное кресло и занялся своим туалетом.

— А вот и его величество Памук! — Абдул-Хамид сполз с дивана, опустился на колени и принялся ласкать кота.

Сцена вызвала у меня некоторую оторопь, но Нелидов среди множества ненужной информации успел мне сообщить, что падишах боготворил кошек, их у него порядка полутора тысяч, а также имел зоопарк, 3500 лошадей, 200 попугаев, 6000 голубей, 150 канареек. Все жили в огромном саду, окружавшим Йелдыз-сарай, в котором имелось множество строений разного назначения. Дядя Вася не преминул съехидничать, что представлял себе сараи несколько иначе, и принялся хихикать над трудностями общения с тещами при наличии большого гарема.

— Правду ли рассказывают люди, что у вас есть канарейка, которая умеет петь императорский марш Хамидийе?

— Есть, — султан был тронут.

— Как попугаи, голуби и канарейки уживаются с котами?

— Отлично уживаются! Вот бы так поступали мои подданные разной веры.

Я уловил намек, что пора переходить к самому сложному, и выдал фразу, которой научился в Персии:

— Позвольте разделить с Вами, как и со всеми обладателями трезвых умов, свое беспокойство по поводу очень важного вопроса.

Султан моментально переменил манеру речи:

— Вам, Ак-паша, целителю душ и воспламенителю сердец мусульманского мира, выдающемуся человеку своего времени, позволено все. Вы оказали бесценные услуги Высокой Порте и даже простерли свое великодушие на этого никчемного Насрэддина. Я с нетерпением ожидаю нового проблеска вашей мудрости.

Эти восточные витиеватости султан проговорил, не вставая с колен и продолжая наглаживать кота.

— Восточная Румелия. То, что случилось, неизбежно, — продолжил я как ни в чем не бывало, обращаясь к заднице султана. — Но почему бы не последовать опыту Боснийского княжества? Пусть князь Александр сохранит зависимость от Порога счастья, зато болгары угомонятся. Не препятствуйте, и тогда и волки будут сыты, и овцы целы.

Абдул-Хамид достал кота из-под кресла, вернулся на диван, положил Памука на колени и продолжил его гладить. Белоснежный красавец замурчал — не кошак, а великий Хан, подаривший милость султану-халифу.

Вдруг ласкающая рука замерла.

— Обренович! — сердито выплюнул Абдул-Хамид имя сербского князя.

Я понимающе кивнул и интригующе произнес:

— Он попадет в ловушку.

— Как такое возможно⁈

Я объяснил.

Кот был забыт.

— Бисмилляхиррахманиррахим! Вы великий человек, Ак-паша! Я подарю вам лучшего белого коня. Говорят, вы любите называть коней в честь своих побед. Назовите его «Белград»!

Узкая, всего двухсаженная Рю де Пера показалась мне куда более оживленной, чем во время моего пребывания в Царьграде перед отправкой в Боснию. Тогда шла война, сегодня же, в относительно мирные дни, она была запружена до отказа. Мое ландо еле двигалось шагом, и выделенные посольством кавасы-телохранители в нарядных казанкинах и с револьверами в кобурах ничем не могли помочь. Кого только не было на улице — босоногие грузчики сгибались под тяжестью огромных тюков, доходящих до окон второго этажа, группу русских крестьян-паломников сопровождал афонский монах, цыганки в цветастых одеждах окружали своего властелина, ведущего на привязи дрессированного медведя, англичане в белых шлемах с озабоченными физиями пытались удрать от толпы преследующих их нищих, высокий сухощавый негр строил страшные рожи на лиловом лице турку в феске и так называемой стамбулинке, однобортном сюртуке со стоячим воротником. Вавилон, истинный вавилон!

— Мороженое! Йогурт! Вода! Кукуруза, вареная кукуруза! — надрывали глотки разносчики сладостей и водоносы.

— Сэмэчки, сэмэчки! — передразнил Дядя Вася.

Вот и знакомый мне отель «Англетер». Конференцию великих держав решили провести здесь — на нейтральной территории.

Меня ждали. От Англии — маркиз Солсбери, черствый сухарь, при этом совершенно безликий и лишенный присущей аристократам обходительности. Принца Рейсса я знал давно — славный малый, он горел желанием решить все миром, но, похоже, его сильно сковывали инструкции Бисмарка — это выяснилось очень быстро, на первом же прелиминарном заседании, куда не пустили турецких представителей. Австриец настроен решительно, француз безучастно или делал такой вид. На меня он посматривал со скрытой надеждой. Надеждой на что, на войну? Реваншист, сторонник генерала Буланже?

— Прежде чем перейти к обсуждению проекта нашего решения, которое мы будем рекомендовать султану, — вылез вперед маркиз Солсбери, — позвольте мне доложить вам о тех советах, которые я предложил его величеству Абдул-Хамиду Второму. Я настоятельно рекомендовал ему полностью отдаться в руки участвующим в Конференции и, если это будет сделано, то результат окажется для Высокой Порты вдохновляющим. В противном же случае, сказал я, не берусь предсказать, насколько фатальными могут оказаться последствия для Османской империи.

— Фатальной может оказаться ваша политика опутывать Турцию по рукам и ногам финансовыми обязательствами, — не преминул я вставить шпильку, и с этого момента началась наша игра с англичанином (и не с ним одним), которая в скором времени вышла за рамки здравого смысла.

Мои слова в большей степени задели представителя Вены: австрийцы, обжегшись в Боснии, предпочли военной экспансии на Балканах финансовую и превратились в главного кредитора Османской империи. Для них кризис 3-го сентября означал не только рост русского влияния в Турции, но угрозу многомиллионным займам и всей банковской системе лоскутной империи. Сиречь капиталам австрийской ветви Ротшильдов.

Столь бурное начало сломало привычный механизм европейских конференций. Обычно две-три недели все текло весьма размеренно: выбор председателя — парадный обед, недолгое заседание — парадный обед. Потчевали по очереди: участники конференции и принимающая сторона (то есть Турции полагалось поить и кормить дипломатов, обсуждавших, как побольнее ее укусить или ободрать как липку). Я сразу дал понять, что мне недосуг переливать из пустого в порожнее:

— Давайте сразу к делу, господа. И не станем злоупотреблять гостеприимством хозяев.

— А председатель Конференции? — заволновались дипломаты, размечтавшиеся о посиделках за казенный счет и лишенные мною надежды.

Все, кроме принца Рейсса. Он раньше мне жаловался на несварение желудка и поэтому весьма положительно отнесся к моей инициативе. Бисмарк приучил своих сотрудников к голубиной диете.

— Франция дальше всех от «кризиса 3-го сентября», — предложил немец, продемонстрировав, что он выше глобальных противоречий между родиной и недобитым врагом.

Проголосовали.

— Переходим к сути, — бодро начал француз, окрыленный выбором Конференции. Наверняка уже прикидывал, что и как напишет в своих мемуарах.

— Вопрос, который мы обсуждаем, не является немецким или русским, но — европейским, — обозначил позицию Вены австриец. — Мы не готовы допустить создания большого прорусского княжества на Балканах…

— Почему княжества? — удивился я. — А не замахнуться ли нам на Болгарское царство?

Француз рассмеялся, будто я сморозил несусветную дичь, австриец задохнулся от возмущения, принц Рейсс болезненно улыбнулся, а лорд Солсбери уставился на меня, сверля взглядом. «Что ты задумал, князь?» — читалось в его глазах.

Вскоре, после нескольких заседаний, он понял. Сперва он выполнял указания своего правительства, искусственно тормозя переговоры, но скоро сообразил, что я дую в ту же дуду. Если вчера он настаивал на том, что князь Баттенберг может рассчитывать только на пост губернатора Восточной Румелии, то сегодня слышал, что я предлагаю то же самое. Он удивленно пытался накидать проект решения, но тут же выслушивал от меня массу замечаний.

— Да, — говорил я, — пусть губернатор, но пожизненный и с правом передать свой пост исключительно своему преемнику.

— От перемены мест слагаемых сумма не меняется, вы все-таки желаете протащить идею единой Болгарии, — возмущался австриец.

— Что вы предлагаете? — не скрывал я усмешку.

Так шло день за днем, обстановка в мире накалялась. В то время как в Лондоне и Петербурге звучали примиряющие речи, я обменивался колкостями с маркизом. Из Вены же то и дело доносились воинственные призывы, ее представитель на заседании во что бы то ни стало хотел разорвать Соединение. А принц Рейсс кулуарно шепнул мне, что Бисмарк не верит в успех Конференции.

Меня беспокоила позиция нашего МИД, Нелидов сообщал мне странные известия. Будто бы в Петербурге на полном серьезе обсуждается мысль объявить Болгарии войну. Первой ласточкой стала отставка нашего генерала, служившего у князя Баттенберга военным министром, затем отзыв из княжества всех русских офицеров. С ума они там что ли посходили? Снова решили предать славянство? На мои панические телеграммы-запросы Милютин отвечал уклончиво, настаивая на выработке взаимоприемлемого соглашения.

Какое соглашение⁈ Максимум, до чего мы могли договориться — это в общих фразах предложить Болгарии, Сербии и Турции придерживаться международных договоров.

Но все когда-нибудь кончается. 14 ноября в зал вошел бледный посланец султана, на нем был генеральский мундир с густым золотым шитьем и замысловатыми узорами, на шее болталась бриллиантовая шестиконечная звезда. Не обращая внимания на остальных участников конференции, он подошел ко мне, сделал «тэмэниу». Этот турецкий поклон удивительно изящно-грациозен и полон глубокого смысла и значения. Турок коснулся правой рукой земли и затем, разгибаясь, поднес эту руку к губам, что должно означать, что он целует прах моих ног, потом ко лбу— буду вас вечно помнить — и, наконец, к сердцу, что означало, что он будет всем сердцем меня любить.

— Мой повелитель просил передать вам, Ак-паша, что сербы перешли болгарскую границу.

Хорошее настроение испарилось сразу — у всех дипломатов, но не у меня. Я ждал этого известия.

«Поповка» — круглый броненосец береговой обороны