Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 20 Проклятие кайзера

Командующий Варшавским военным округом, генерал от кавалерии Гурко, полководец с амбициями, не простил мне отнятой у него славы освободителя Шипки. С тех пор договариваться с ним ой нелегко, как и преодолеть подозрения. Когда я вызвал его в ставку и сделал предложение, от каких не отказываются, он удивления не скрывал.

Стройный, худощавый, с большими седыми бакенбардами, получивший раньше меня полного генерала, Иосиф Владимирович был, мягко говоря, уже немолод, вот-вот седьмой десяток разменяет.

— Не заржавела сабля в ножнах? — он вспыхнул, я поспешил успокоить: — Хочу доверить вам небывалое дело, уверен, что вам по плечу!

В серых живых глазах родился неподдельный интерес, смывающий неверие.

— Уж не о собираемой у Ивангородской крепости кавалерии речь?

— От вас ничему не укрыться. Все верно. Но про остальное не в жизнь не догадаетесь.

Гурко уставился на карту, расстеленную на столе.

— Несколько кавалерийских дивизий, включая казачьи… — принялся рассуждать он вслух. — Немцы свои в корпуса свели, да толку от них вышло мало. Неповоротливы, не могут выдержать пулеметного огня. Вы хотите дать большое конное сражение? Где?

Он принялся водить пальцем по карте, по рекам Варте и Одеру, по железнодорожным линиям.

— Не угадали! С дивизиями все верно, сводим их в большую армию. Но бьем там, где не ждут. Дукмасов прогрыз дыру в Силезию, треплет всех подряд в Богемии в духе наших славных партизан двенадцатого года. Скрытно выдвигаемся от Ивангорода, сбиваем ослабленные заслоны у Каттовица, а далее глубокий рейд на Саксонию в обход Бреслау, с угрозой выхода к Берлину с юга. Стараясь избегать больших сражений, не ввязываясь в штурмы городов с сильными гарнизонами, но руша все, что представляет военное значение — мосты, стрелки, водокачки, телеграфные станции, армейские магазины, призывные пункты…

— Чтоб впереди все пылало, а позади навзрыд рыдало!

— Как мой рейд за Балканы десять лет назад? — прославленное спокойствие Иосифа Владимировича дало трещину.

— Да, но с бОльшим эффектом, — и не боясь упасть в его глазах, я озвучил формулу Дяди Васи: — Не нужно в рейде изображать из себя поборников цивилизованной войны и нянчиться с гражданскими. Без жестокости, но жестко — пусть население проникнется, дрогнет и устремится потоком на запад, подальше от этих страшных казаков.

Гурко протер платком высокий лоб и недрогнувшим голосом разом отринул сомнения:

— Сделаем! Цель, как понимаю, запрудить дороги и воспрепятствовать подвозу подкреплений?

— Все верно, — удовлетворенно кивнул я, удостоверившись в правильности выбора.

Не дундук! Правильная людская расстановка — залог успеха.

— Отправляться нужно немедленно. И постарайтесь толковее использовать казаков, а не как Драгомиров подо Львовом.

История вышла гадкая — когда узнал, еле сдержался, чтобы не отстранить старого ворчуна от командования Южной группой. Потом разобрался, понял, что его прямой вины нет, что подвел подчиненный генерал, хотя и за него Михаил Иванович в ответе.

Южная армия топталась под Лембергом, хотя ей никто особо не мешал — только части австрийцев, собранные со всей Лодомерии. В империи царил бардак, венгры отказались отправлять гонвед в Галицию, еще немного и — и отделение провозгласят, все их взоры были направлены на Хорватию, на поход боснийцев к Загребу. И в такой идеальной ситуации Драгомиров не мог взять Львов — имея численное превосходство и активную помощь русинов! Рычал на своих генералов, те и рады стараться — бросили два батальона пластунов в лобовую атаку на укрепленный опорный пункт австрийцев. Днем! Будто и не было моего наставления об использовании кубанских умельцев тихой войны! Пластуны — штучный товар — поставленную задачу выполнили, умывшись кровью…

— Тоже слышал об этой истории, — раздраженно дернул щекобардами Гурко. — Есть новости с франко-германской границы? Следует ли мне опасаться переброски с Рейна кавалерийских частей?

Пришел мой черед сердиться:

— Французы могли бы действовать поактивнее, а не так, будто все их силы ушли на постройку башни месье Эйфеля. Получить такой подарок, как полуразрушенная крепость Мец, и не суметь ее взять. Еще и контратаку немцев проспали. Но — прилично сковали корпусов. Впрочем, если германцы решат двинуть на вас кавалерию с западного фронта, особо не унывайте.

— Это как же-с?

— Шире смотрите на свой рейд. Маневренная война.

Генерал погрузился в раздумья. Поднял на меня глаза.

— Пулеметов бы мне побольше, на тавричанках. Сами-то чем займетесь? В жизни не поверю, что Скобелев на месте усидит.

Я рассказал.

Гурко оттопырил губу и как-то по-стариковски прошамкал:

— Тоже так хочу!

Еще бы ему не хотеть! Я-то Берлин собрался брать.

Эту дивизию, набранную в бывших польских жупанствах в Померании, называли казармой для грешников. Одна из худших в кайзеровской армии — ее засунули на правый фланг восточного фронта, считавшийся наиболее спокойным. Мольтке и его преемник Вальдерзее долго тешили себя иллюзиями, что русские не осмелятся на иные действия, кроме атаки «восточно-прусского балкона» — это подтверждали и шпионы из Петербурга, и добровольные «певцы» из числа прогерманских симпатизантов в русских мундирах и в высоких чинах. В итоге, один из важнейших индустриальных центров Германской империи, Верхнюю и Нижнюю Силезию, защищали абы как. В том числе «грешниками» из VI-го корпуса.

С начала военных действий этому корпусу выпало собирать одни шишки. Сначала его потрепал Дукмасов, прорываясь в Судеты, затем добавил Гурко — обрушился как снег на голову все на тот же правый фланг на «углу трех императоров», буквально слизнул несколько полков и пробил широкий коридор вглубь Нижней Силезии. Командование VI-го корпуса засуетилось, принялось растягивать фронт, чтобы прикрыть дыру — ему ничего не оставалось делать, кроме как отправить «грешников» к пограничным городкам Крейцбург и Розенберг. Все происходило столь стремительно, что хваленый немецкий «орднунг» дал серьезный сбой, германцы прошляпили выдвижение с линии Ченстохова-Велюнь моего родного 4-го корпуса в составе двух пехотных и одной ополовиненной (с Дукмасовым пришлось делиться) кавалерийской дивизий. Полки, тишком подбираясь к местам развертывания для атаки, пользовались удобными рокадными дорогами, проложенными вдоль границы.

Прозрачное июньское утро. Жаворонки пели, поля зеленели, никто не стрелял — «грешники» дрыхли как убитые после двухдневного утомительного перехода из лагеря в окрестностях Оппельна. Толстый фенрих выбрался из палатки в надежде первым добраться до ротных нужников, а стал первой жертвой наступления, которое в будущем историки назовут «битвой за Берлин». Факт обгаженных черных брюк зафиксировал доклад командира разведроты авангардного полка 30-й дивизии — фамилия фенриха так и осталась неизвестной.

— Вот же идиоты! — в сердцах выругался генерал-лейтенант Духонин. — Смешно им, видите ли. Такую чушь писать в историческом документе!

Командир 4-го корпуса заметно нервничал. Михаил Лаврентьевич, мой старый знакомый еще по Шипке, где командовал 4-й стрелковой бригадой, крепко выручившей меня с Реджеп-пашой, принял от меня корпус и твердо следовал всем принципам его подготовки — от альфы до омеги, — включая и секретность, и строгий отбор офицеров, и трепетное отношение к нижним чинам. Но мое присутствие в передовых линиях его крайне нервировало. Я же чувствовал себя адмиралом, забравшимся на капитанский мостик флагманского корабля в самый разгар битвы. Но ничего с собой поделать не мог. Даже если что-то в Восточной Пруссии пойдет не так, Гродеков обязательно справится, мне же хотелось держать руку на пульсе — не вмешиваться в распоряжения Духонина, но вовремя подсказать или затребовать подкреплений.

К концу третьего дня наступления мы взяли Оппельн, практически нигде не задерживаясь — слабые попытки «грешников» нас остановить пресекались на корню, полки атаковали яростно, с огоньком, пулеметы и скорострелки работали без устали, и если что и тормозило, так это потоки пленных и горы трофеев.

Далее шли как на параде до самого Бреслау — по сухим дорогам! «Пикельхельмы» встречались, но без единого выстрела — за дивизией «грешников» не обнаружилось дееспособных частей, не считая ландвера. Эти лапы задирали вверх при одном виде русской формы, несколько стычек не в счет. «Раз! Два! Три! И наши в дамках!» — шли донесения из полков.

Дядя Вася нервничал:

— А ну как Бреслау в крепость превратят? Миша, забирай срочно железную дорогу на Лодзь, подтянем тяжелую артиллерию.

Эскадроны 5-ой кавдивизии рванули на север, оседлали чугунку, ведущую от столицы Силезии к нашей границе, ничего не поняли — противник отсутствовал, — лихим броском влетели в Бреслау. И — взяли штаб VI-го корпуса!

Одер лениво катил свои воды к Балтийскому морю, у причала качался прогулочный пароходик, по вымершим проспектам и набережной маршировала утомленная и запыленная русская пехота, на нее из окон испуганно пялились бюргеры, а хозяева гаштетов услужливо кланялись и выносили кружки с пивом остановившимся перекурить суровым иванам. Местные онемеченные поляки вдруг вспомнили о своих корнях и повели себя вызывающе с немцами-соседями. Члены магистрата бились в истерике, пытаясь всучить мне ключи от города. Улицы чистые, персонал предупредительный, не город, а сказка — такие захватывать одно удовольствие.

VI-м германским корпусом командовал мой старый знакомый по Царьграду, принц Рейсс. «Вы хороший дипломат, дружище, но никудышный генерал», — так и хотелось ему бросить в лицо, но из вежливости промолчал.

— Вот мы и встретились на поле боя, — грустно выдавил он из себя, когда я заявился в захваченный штаб. — Михель, прошу об одном: постарайтесь избежать эксцессов с гражданским населением. С юга прибывают беженцы и рассказывают всякие ужасы о казаках, летящих на запад. Что, черт возьми, происходит?

Что? Гурко происходит — вот и весь сказ. Все же сохранил генерал порох в пороховницах. Так раздухарился, так попер, будто решил меня опередить и захватить Берлин первым. Мысль? А почему нет? Это в его духе. Выскочит с юга или даже с юго-запада, нахлестывая коней. Как вышло в прошлом веке у авантюриста Готлоба Тотлебена*. С Иосифа Владимировича станется отобрать где можно лошадей, чтобы ускориться. Нам до Берлина ближе, триста верст с гаком, но мы обременены обозами, да и без тяжелой артиллерии соваться под стены Берлина — тухлая идея.

* Немецкий генерал русской службы, в 1760 г. совершил рейд на Берлин, но взять город с налета не решился.

— Чаталджи!

— Чаталджи? — переспросил я вслух.

Генерал Духонин вспыхнул как юнец.

— Михаил Дмитриевич! Блестяще! Повторим ваш маневр с переброской сводного отряда под стены Царьграда! Бреслау крупнейший железнодорожный узел, подвижного состава здесь с избытком, немцы народ послушный, за машинистами дело не станет. Можем резко ускориться.

Глаза генерал-лейтенанта горели, лавры покорителя Берлина, графа Чернышева, щекотали ему затылок, он уже бил копытом как полковая лошадь при звуке трубы.

Размазывать сопли по паркету не в моих правилах:

— Действуйте, Михаил Лаврентьевич!

Узкое дефиле между городками Шверин и Гросс-Кёрис, стиснутое двумя озерами, практически бутылочное горлышко. До Берлина рукой подать, за день можно добежать, если поспешать. Но не все коту масленица — как мы ни пыжились, как ни гнали лошадей, то бишь паровозы, Вальдерзее успел-таки перебросить с запада войска и встретил нас в самом удобном месте для обороны. Счет шел на часы — мы подтягивали полк, германцы два, мы — пушку, они — три. Пространство для маневра отсутствовало, гнать кавалерию в обход озер никакого смысла, все происходило в тесном коридоре не шире трех верст. Бились лоб в лоб, охват невозможен, только выдавливание — атаки, контратаки, взрывы, раскидывающие мертвые тела, шрапнель закрывала голубое небо, пылала железнодорожная станция Тойпиц-Гросс-Кёрис, ухали орудия, стрекотали пулеметы, черный дым стлался над озерной гладью. По степени ожесточения сражения я будто перенесся на десять лет назад, в Зеленые горы, только вместо «Алла, алла!» звучало «Hurra» или ' für den Kaiser!', и в воздухе реяли черно-желтые флаги, а не зеленые.

Духонин цукал всех подряд:

— Окапываться! Окапываться! Не дайте им вырваться из дефиле!

Топкие озерные берега превратились в кровавую кашу, пехотинцы копали окопы под шквальным огнем, то и дело превращаясь из землероек в берсерков — лупили саперными лопатками прорвавшихся немцев, не успев расхватать винтовки. Высокие откосы железнодорожного полотна завалены трупами в хаки и дункельблау — за этими жуткими баррикадами укрывались наши стрелки. Расстреляв все обоймы, бросались в штыки.

Противостоящие им берлинцы, померанцы, силезцы не лыком шиты, и отваги им не занимать — за родину бились, за великую Пруссию, за империю, которой они так гордились. Все понимали, что на этом крошечном клочке Бранденбурга решалась судьбы детища покойного Вильгельма I и канцлера Отто фон Бисмарка.

— Я на опорный пункт за станцией, — хмуро сообщил Духонину.

Он порывался меня остановить.

— Нужно людей ободрить! — отрезал я. — «Скобелев с нами» — это как молитва.

Побежал на своих двоих, белоснежного Герата разорвало на части случайным снарядом. За мной бросились ординарцы, и первым — мой адъютант, подполковник Кашуба. Сколько раз предлагал ему полк, а он не в какую. «Только с вами, никак иначе!»

В воздухе жужжали пули. Путь преградила пулеметная позиция, накрытая взрывом. Вокруг валялись обломки разбитой тавричанки, патронные ящики, двое мертвых, раненая лошадь трясла в воздухе стройными ногами и жалобно рыдала, сидевший рядом с ней солдат с пробитой насквозь шеей силился зарядить винтовку, слепо тыкая в казенник обоймой.

— Перевяжись, братец! — окликнул его.

Он упрямо помотал головой, разбрызгивая капли крови.

Добрался до линии окопов. Их продолжали укреплять — брошенная с лопат земля так и летала в воздухе.

Перемазанный с ног до головы, от шаровар до уже изгвазданных бинтов на голове, незнакомый капитан тут же продемонстрировал простреленный головной убор:

— Пирожок мне продырявили!

С германской стороны запели горны, нарушив минуты тяжелого затишья. Вдали, на самом окаеме, плохо заметные на фоне голубого озера, показались густые колонны пруссаков.

— Снова идут, многовато их будет, — сверкнул зубами офицер. — Хорошо, что вы до нас добрались, Михаил Дмитриевич. За своих-то уверен, а вот остальные, когда вас видят, прямо духом воспаряют.

— Умрем, но с места не сойдем! — закричали пехотинцы.

Я поднялся выше на насыпь, чтобы меня было лучше видно. Ординарцы полезли за мной, попытались выстроиться живой стеной.

— Вы что себе позволяете! Немедленно в укрытие!

Ломаные линии пруссаков все ближе, слева от нас загремели залпы, противник ответил, над головой запели пули, в сторону противника пронеслась очередь из снарядов, накрыла цепи, «пикельхельмы» бросились прятаться в воронках, но свистки офицеров погнали их дальше.

— Рота, пли!

— Кашуба, немедленно спуститесь!

— Только вместе с вами!

Пришлось стерпеть.

— Почему молчат пулеметы?

— Вышли все пулеметы, — донесся чей-то голос из хода сообщения. — Крепко за нас взялись, не устоим.

Я и сам видел, что германцы решили все поставить на одну отчаянную атаку, кинули вперед последние резервы — тысячи солдат надвигались на нашу слабую линию, и их ничто не останавливало. Сотнями гибли, но шли и шли на нас с отчаянием обреченных.

За спиной свистнул паровоз.

Задрал голову и поразился. На врага выдвигался черный локомотив, толкая перед собой открытую грузовую платформу, обложенную мешками с песком. Впереди торчало дуло пулемета.

Кто этот смельчак, посмевший в одиночку попереть на всю кайзеровскую армию? Он бы еще с саблей бросился, как доблестный майор Горталов на редуте Кованлек!

Стук колес маленького состава перекрыл стрекот «Максима», немцы валились снопами, но упрямо надвигались, рвались к платформе, нацелив на нее свои штык-ножи.

— Кто⁈ Кто за пулеметом⁈

— Капитан Бахрушин!

Николенька⁈

Паровоз загудел — торжественно или скорее тревожно, будто призывая на помощь. И — смолк под жуткий скрежет металла. Прилетевший из-за озера снаряд разорвал котел, все окуталось паром.

Линия русской обороны разразилась горестным криком и как один человек бросилась в атаку. На меня навалились ординарцы, чтобы не позволить побежать следом.

Паровоз умирал, пулемет стих, но громкое «Ура!» огласило все дефиле между озерами. Из-за левого, Шверинер-зе, донеслись звуки горнов.

Пруссаки внезапно побежали назад.

— Что там? Конница⁈ — я разглядел в разрывах дымовой завесы фигуры всадников с пиками. — Это Гурко!

Потсдам, 15 июня 1888 года

В Новом дворце умирал кайзер Фридрих III. В прошлом году идиот доктор Маккензи поставил неверный диагноз, провел ненужную операцию на горле, а следом у кронпринца распознали рак. В скором времени он не мог разговаривать, но Бисмарк настоял, чтобы навсегда замолчавший наследник занял трон после смерти отца. Пока мир сотрясал кризис, вылившийся в войну, состояние кайзера ухудшалось. Новая операция — венценосного пациента чуть не угробил хирург, сделав разрез на трахее не в том месте. Возник абсцесс, Фридриха постоянно лихорадило, из горла выделялся гной. Дней германскому монарху оставалось наперечет.

К началу боевых действий он уже не вставал с постели. Когда русские прорвались в Силезию, рак опустился в пищевод. Кайзер не мог есть, пребывал в постоянном полузабытье. От него скрыли героическую смерть в бою кронпринца, но он догадался — Бисмарку пришлось подсунуть ему на подпись указ о наследовании престола последним сыном, Генрихом.

Лицо белее подушки, на которой полулежал Фридрих, искажала гримаса страдания. Не от болей, на них он уже не реагировал. От душевных мук. До Потсдама доносились отдаленные раскаты орудийных залпов, и кайзер пребывал в лихорадочном, тревожном ожидании известий о потере города, о бесславном конце империи. Он хотел в Берлин, к народу, к войскам, к Генриху, участвовать в обороне столицы, но сил не хватало даже спустить ноги с кровати.

Мерзко пахло гноем, разложением и смертью, и всем в комнате кайзера мучительно хотелось открыть окна. Консилиум врачей распался: ругали англичанина Маккензи, намекая, что он действовал по указке королевы Виктории, чтобы извести род Гогенцоллернов. Остальные гадали, придут ли войска из Мекленбург-Шверинского великого герцогства, чтобы спасти Берлин.

— Предатели! Баварцы и мекленбуржцы — предатели, — повторял как заведенный адъютант императора. — Позор на их головы! Это заговор! Подлое закулисье!

Вошел Бисмарк, страшный как смерть. В считанные дни канцлер превратился в свою тень, в дряхлого старика с трясущимися руками, похудевшего на десяток килограммов — мундир на нем болтался как на вешалке.

— Все кончено! Кронпринц погиб у Рейхстага, мужская линия Гогенцоллернов пресеклась. Гарнизон капитулировал.

От постели донесся сдавленный полувсхлип — еле слышный, но ужасный. Все обернулись. Фридрих что-то царапал в блокноте, с помощью которого вот уже несколько месяцев общался с окружающими.

Карандаш выпал из пальцев, покатился по одеялу.

Доктор подскочил, проверил пульс:

— Император мертв!

Бисмарк взял в руки блокнот. Подслеповато щурясь, прочел:

— Проклинаю русских!

Бой казаков и прусской пехоты