Пробуждение стихий

«Связь, безусловно, стала для меня неожиданностью. Мои исследования и интуиция снова и снова возвращают меня к мысли о чём-то, созданном специально к пробуждению Духорождённой. Но что это такое и каково его предназначение? И сколько ещё сюрпризов нас ждёт?»

— Дневники Валена.

АМАРА

Тэйна нет всего день. Один единственный, дурацкий день. И всё равно что-то не так. Не то подкрадывающееся чувство ужаса, которое было перед нападением на нашу деревню. Не тот озноб по коже, что пробежал прямо перед ударом Кетраки.

Просто… пустота.

Это дико меня раздражает. Потому что он уже уезжал. Уходил на задания, ездил в столицу, исчезал на бесконечных советах по стратегии. И каждый раз со мной всё было нормально.

Так почему сейчас его отсутствие ощущается, как будто мне оторвали часть тела?

Я тренируюсь. Я дерусь. Я жгу магию до тех пор, пока руки не начинают дрожать — лишь бы отвлечься. По утрам Вален гоняет меня с контролем стихий, заставляя выкладываться сильнее, держать дольше. К полудню я спаррингую с Ярриком, его безжалостные удары не дают мне остановиться. Вечером Лира тащит меня в тренировочный круг с солдатами, и мне приходится сражаться в составе отряда. Потом мы пьём эль — Лира, отряд и все наши друзья.

Я должна быть собранной. Должна становиться сильнее. Вместо этого я вся в мыслях.

Мои клинки запаздывают на долю секунды. Огонь мерцает, вместо того чтобы вспыхивать чисто. Стойка сбита, равновесие плывёт.

В тот момент, когда я медлю на тренировке, когда Яррик почти сбивает меня с ног, голос Валена режет точно в цель, озвучивая то, что я и так знаю.

— Твои мысли где-то ещё, — говорит он.

Разумеется.

Я вытираю пот со лба, мотая головой.

— Я в порядке, — вру.

— Тогда почему ты тренируешься, как рассеянный ребёнок? — Вален склоняет голову.

— Не знаю, Вален. Может, она просто потеряла хватку, — ухмыляется рядом Яррик, потягиваясь.

— Я ничего не потеряла, — хмурюсь я.

Но это не так.

Собранность. Контроль. Умение удерживать свои мысли подальше от того места, где им быть не положено. Подальше… от кое-кого.

После тренировки я сижу на ступенях казармы, пытаясь не замечать ломоту, оседающую в мышцах. Лира плюхается рядом, протягивая мне флягу с водой.

— Тяжёлый день? — слишком уж небрежно спрашивает она.

Я мычу что-то неопределённое и делаю длинный глоток:

— Нормальный.

— Конечно. А я скромная, тихая благородная леди, которая падает в обморок при виде крови, — усмехается она.

— Ли… — я сверлю её взглядом.

— Ты скучаешь по нему.

Слова врезаются, как клинок: тихо, безжалостно, прямо между рёбер.

Я напрягаюсь.

— Скуча-а-аешь, — ухмыляется она.

Я этого не подтверждаю. Но и не отрицаю.

Лира откидывается назад, потягиваясь, с привычной ухмылкой:

— Хм… потому что весь день ты была какая-то не такая. И, давай честно, Мара, Тэйн уже уезжал раньше. И ты ещё ни разу не была настолько рассеянной, — она смотрит на меня. — Скучать по нему вообще-то нормально, знаешь ли.

Я открываю рот, но возразить нечего. Потому что она права. Потому что сейчас всё по-другому. Я мрачно смотрю на неё.

Запах дыма от тренировок повелителей огня щекочет горло, словно что-то, что я никак не могу проглотить. Я провожу рукой по влажным от пота волосам и резко выдыхаю:

— Это не так.

— Тогда скажи, как, — Лира наклоняет голову ко мне.

— Не знаю. По-другому, — я сжимаю зубы.

И в этом самое худшее. Потому что я знаю, что изменилось. Связь. То, что я её почувствовала. То, что позволила ей войти. Боги, я просто не думала, что будет вот так.

Мысли снова и снова возвращаются к тому, как он смотрел на меня перед отъездом, как замешкался, будто хотел сказать что-то ещё.

Будто с его уходом я задержала дыхание, а теперь не могу выдохнуть.

Связь не просто связала нас. Она пометила меня. И теперь каждый его шаг прочь от меня ощущается, словно отрывается какой-то кусок.

Я ненавижу это.

Ненавижу, что скучаю по нему. Ненавижу, что Лира права. И ненавижу, что эта связь реальна.

Я не хочу так в нём нуждаться.

Казарма тихая, большинство солдат либо спят, либо всё ещё отходят после тренировок. В тёплом ночном воздухе стоит запах потёртой кожи, стали и горящих факелов. Лира сидит на своей койке подо мной, скрестив ноги, и точит один из кинжалов, ровное шуршание металла о точильный камень заполняет пространство между нами.

Мне следовало бы отдыхать. Но вместо этого я лежу на верхней койке, уставившись в потолок, скрестив руки на животе, и мысли не дают мне покоя.

— Ты всё ещё думаешь о нём.

— Замолчи, Лира, — резко выдыхаю я.

Она ухмыляется. Я слышу, как кинжал перекатывается у неё в ладони.

— С удовольствием. Но ты практически кричишь об этом. Я прямо это чувствую.

Я переворачиваюсь на бок и смотрю вниз на неё:

— Я даже не знаю, о чём думаю.

Она наклоняет голову, наконец поднимая на меня взгляд:

— Тогда скажи вслух.

Я медлю. Горло перехватывает. Потому что, если я это скажу, это станет настоящим. Я зажмуриваюсь на секунду.

— Я боюсь, — шепчу я.

— Чего? — выражение её лица меняется, чуть смягчается.

Смачиваю пересохшие губы, пальцы сжимаются в одеяле подо мной.

— Этой связи. Того, что она значит, — делаю вдох. — Ли, я почувствовала её впервые вчера, дважды. А теперь внутри словно пустота с тех пор, как он уехал. Как будто кто-то вырезал из меня кусок и забыл вернуть на место, — я замолкаю, прижимая ладонь к груди. — Такое странное чувство.

Лира какое-то время молчит. Потом говорит:

— И это тебя пугает. Особенно теперь, когда ты тоже её чувствуешь.

— Разумеется, это меня пугает, Лира, — резко выдыхаю, проводя ладонями по лицу. Голос звучит ровно. Слишком ровно. Потому что если я позволю ему дрогнуть хоть на секунду, уже не смогу удержать всё внутри.

Лира не реагирует. Просто ждёт.

Я сглатываю, пальцы ещё сильнее вжимаются в ткань одеяла.

— Когда я её чувствую, всё становится куда более настоящим. Сразу кажется, что поставлено на кон ещё больше, если такое вообще возможно, — я замолкаю. Грудь сдавливает. — Не ожидала, что это будет ощущаться таким… близким. Таким окончательным, — снова прижимаю ладонь к груди, туда, где слабой нотой всё ещё ноет эта пустота. — Это не просто связь. Это нить, которую я не могу распутать, даже если бы захотела.

Лира улыбается чуть заметно, по-хозяйски понимая:

— И теперь ты понимаешь, что он всё это время нёс на себе.

Я киваю, всего раз. Потом прижимаю ладонь к груди, туда, где чувствовала его.

— Дело не просто в том, что я знаю, что он где-то там, — глубоко вдыхаю, пытаясь удержать голос ровным. — Это больше. Больше, чем я хотела. Больше, чем была готова принять, — я качаю головой, сжав челюсть. — Это он, Ли. Не просто ощущение. Это он. Весь. Его эмоции, его настроение, его присутствие, его магия — всё там.

Она молчит. И это бесит. Потому что теперь мне приходится продолжать. Я неуютно шевелюсь, голос становится тише:

— То, что между нами… это едва началось, — опускаю взгляд на ладони. — У меня даже не было времени понять, что я чувствую, прежде чем всё превратилось во что-то другое. Во что-то большее.

Я коротко усмехаюсь. Жёстко. Не потому, что смешно.

— Духорождённая. Война. Эта грёбаная связь, — провожу рукой по волосам, чуть дёргая себя за корни. — Я едва успела вдохнуть. А теперь должна тащить ещё и это?

Лира хмыкает, вытягивая ноги:

— Ты говоришь, что тебе страшно, но звучит так, будто ты злишься, — она поднимается и заглядывает наверх, на мою койку. — Мара, ты уже перестала бороться со связью. Теперь ты просто боишься признаться, что хочешь её.

Слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить:

— У меня никогда и не было выбора, — голос звучит слишком окончательно. Слишком уверенно.

Лира не моргает.

Я резко выдыхаю, снова прижимая руку к груди. Туда, где я это чувствовала. Чувствовала его.

— Это реально, Лира. И окончательно. Не думаю, что кто-либо из нас вообще может это развязать, даже если бы захотел. Я всё повторяла себе, что у меня не было выбора. Что всё просто случилось со мной. А теперь… думаю, правда ещё хуже.

Я запинаюсь, прикусывая губу.

— Потому что, может быть, выбор есть. Может, он всё ещё есть. И я просто не знаю, что с этим делать.

Я снова дёргаю пальцами волосы. Пытаюсь дышать.

Лира молчит несколько долгих секунд, и я уже почти думаю, что она уснула. Или сейчас разнесёт меня так, как умеет только Лира.

— Ты боишься не связи, Мара. Ты боишься того, что он говорил серьёзно. Что он действительно хочет тебя. Потому что это значит — выбрать его в ответ. А боги упаси, чтобы ты распахнула сердце настолько, чтобы тебя можно было выбрать.

Лира откидывается на спинку своей койки, перекидывая кинжал из руки в руку:

— Так что ты собираешься с этим сделать?

Я моргаю, сбитая с толку тем, насколько просто звучит этот вопрос. Вжимаю пальцы в одеяло под собой. Позволяю тяжести всего этого осесть. Потом тихо говорю:

— Пожалуй, я разберусь, что это для меня значит.

Лира один раз кивает. Этого ей достаточно.

Небо затянуто серым, и воздух режуще прохладный для этого времени года. На тренировочной площадке всё в движении: солдаты тянутся, спаррингуют, кричат.

Я вваливаюсь в отработку приёмов с Ярриком и Лирой. Нога срывается, шаги сбиваются. Когда пытаюсь вызвать пламя, оно лишь слабо вспыхивает в ладони и гаснет.

Всезнающий взгляд Валена прожигает мне спину. Когда это случается снова, когда пламя в третий раз гаснет, его голос прорезает шум:

— Достаточно.

Я напрягаюсь. Разворачиваюсь к нему, тяжело дыша, с гудящими от усталости руками:

— Я могу продолжать.

Он изучает меня:

— Нет, не можешь.

— Со мной всё в порядке.

— Ты рассеяна, — голос у него спокойный, но под ним слышен стальной оттенок.

— Я…

— Ты тренируешься, чтобы владеть силой, которой не обладал никто за всю историю этого мира, — говорит Вален, делая шаг ближе. — А сейчас ты ничем не владеешь. Ты дёргаешься. Ты ходячая помеха.

Его серебристо-голубые глаза впиваются в мои:

— Решай, Амара. То, что происходит между тобой и Тэйном, сто̀ит того, чтобы рисковать всем?

У меня сводит желудок. Потому что речь не о чувствах. Речь о контроле. И о том, что никакого контроля у меня нет.

— Ты боишься, — Вален прищуривает глаза.

— И что, если да? — резко выдыхаю я, горло сжимается.

— Тогда давай это используем, — Вален невозмутимо смотрит на меня.

Он указывает на пространство вокруг.

— Ты чувствуешь, насколько твоя магия сейчас рвётся в стороны? Это не сила. Это страх. А теперь заземлись. Сконцентрируйся.

Пульс колотится. Магия гудит неровно, рвано, неправильно. Пламя мерцает в ладонях нестабильно. За спиной шевелится воздух. Вода прилипает к кончикам пальцев. Земля под сапогами кажется рыхлой, чужой.

Без равновесия.

Потому что без равновесия именно я

— Хочешь узнать самый быстрый способ потерять контроль? — голос у него всё так же спокоен, но теперь острее. Режет.

— Просвети, — тяжело вздыхаю я.

Он делает шаг ближе:

— Эмоции без дисциплины. Амара, ты самый сильный стихийник и проводник силы из всех, о ком мне доводилось читать и слышать.

Глаза начинают предательски щипать, но я моргаю, прогоняя слёзы обратно.

А потом его голос твердеет:

— И сила ничего не значит, если ты не можешь её удержать.

Его слова ударяют сильно. Слишком сильно. Потому что я знаю, что он прав.

Каждый раз, когда я сражаюсь, Стихии больше не ждут моих команд. Они реагируют.

На злость. На тоску. На страх.

На Тэйна.

Когда он смотрит на меня так, будто я что-то значу. Когда я ловлю себя на том, что скучаю. Когда вру себе, что дело только в стратегии, магии или войне, моя сила отвечает раньше меня. Огонь вспыхивает ярче. Ветер режет острее. Вода поднимается, даже когда я её не зову.

Рука Валена едва дёргается — и, прежде чем я успеваю подготовиться, сила обрушивается на меня. Я отшатываюсь, хмурясь.

— Какого хрена это было?

— А теперь покажи мне свой контроль, — он скрещивает руки.

— Ладно, — я сжимаю зубы.

Тянусь к ветру, зову его вперёд, пытаюсь придать ему форму, чтобы ударить в ответ. Но он приходит слишком быстро. Слишком яростно. Слишком остро.

Вален легко уклоняется. Но глаза его прищуриваются.

— Ты не можешь позволить этому управлять тобой, Амара.

— А если я не смогу это остановить? — выдыхаю через нос, кулаки сжимаются.

— Тогда ты станешь рабыней этого, — его взгляд становится жёстче.

Его слова почти распарывают меня изнутри.

Речь не только о Тэйне.

О войне. О пророчестве. О тех, кто ждёт, когда я буду готова.

О тех, кто умрёт, если я не буду.

Грудь сдавливает.

Потому что я так и не разобралась, как отделить то, что я чувствую, от того, чем владею. Потому что сейчас граница между этим стёрта. И если я её не верну, Вален прав.

Я стану обузой.

И мы потеряем не только войну. Мы отдадим всё тому мраку, который ждёт, чтобы нас сожрать.

Поэтому я делаю то, что всегда делаю, когда боюсь развалиться на части: начинаю заново. По одной Стихии. Пока они не начнут слушаться.

Пока не начну слушаться я.

Я просыпаюсь ещё до рассвета. Ещё до огней и шума. Воздух прохладный, небо только-только начинает светлеть. Быстро переодеваюсь и выхожу из казармы. Я не знаю, куда иду — только то, что мне нужно двигаться. Мысли не перестают ходить по кругу. Связь. Пророчество. Тэйн.

Тропа разворачивается под ногами так, словно всегда знала, куда мне нужно прийти. Когда я наконец поднимаю голову, передо мной вырастает старый храм, наполовину скрытый утренним туманом.

В тишине застыли четыре фигуры.

Нерай, богиня Воды.

Саэла, богиня Земли.

Ваэрион, бог Огня.

Аурен, бог Воздуха.

Их высеченные лица смотрят на меня — суровые, безмолвные, вечные.

И тогда меня накрывают эмоции. Они обрушиваются, как волна в самый высокий прилив, — горе, стыд, ярость, растерянность, вина. Я почти тону в них.

Поэтому делаю единственное, что могу.

Падаю на колени. Голова склоняется низко. Горло перехватывает. Голос ломается где-то в груди, так и не добравшись до воздуха.

— Саэла… что мне делать?

Я крепко зажмуриваюсь, моля Саэлу ответить мне. Как тогда, несколько месяцев назад, когда под тяжестью смерти родителей я едва могла дышать.

Но в этот раз, как и прежде, отвечает не только Саэла.

Сразу все четверо.

Два женских голоса. Два мужских.

Они сплетаются в единую мелодию, сотканную не из звука, а из самой души. В гармонию, предназначенную только для моего ноющего сердца.

Мой взгляд поднимается, слёзы свободно катятся по лицу, будто невидимая рука мягко приподнимает мне подбородок.

И я вижу их.

Все четыре статуи светятся, каждая наполнена сущностью своей Стихии.

Нерай окутана сапфировым сиянием, переливающимся, как солнечные блики на глубокой воде.

Саэла дышит тихим живым зелёным светом, похожим на сердцебиение земли под босыми ногами.

Ваэрион увенчан отсветом очага, по нему пробегают оранжевые языки пламени, как дыхание над сухими щепками.

Аурен окружён серебристыми потоками, ленты ветра мягко кружат вокруг него в бесконечном движении.

Их свет поёт.

Их губы не двигаются, но я слышу их голоса.

«Наша дорогая Духорождённая».

«Мы чувствуем твой страх. Твои сомнения — ноша, которую несём и мы».

«Ты избрана не только Богами, но и им».

«Сын Ваэриона поднимается рядом с дочерью всего сущего».

«Но, в свою очередь, ты должна выбрать путь, по которому двигаться дальше».

Часть меня хочет закричать в ответ: что, если я не хотела быть избранной? Что, если я хотела выбирать сама? Но я не кричу. Потому что, если быть честной, мне кажется, я уже выбрала.

Краем глаза я замечаю движение. Я опускаю взгляд на каменные плиты под своими коленями. Из узкой трещины пробивается один-единственный стебель.

Цветок. Тянется вверх.

Дыхание сбивается.

Я узнаю этот цветок.

Бледно-жёлтые лепестки медленно раскрываются, стебель замирает, рост словно переходит в тихий вздох. Я уже видела их раньше, каждое лето, на волнистых полях к северу от нашей деревни. Они тянулись вдоль дорог, росли дикими у сада. Мама срывала их и заправляла мне за ухо.

Вечерний первоцвет⁶.

Но так далеко на юге они не растут.

Я часто моргаю. Один раз. Другой. Цветок остаётся на месте, живой, укоренившийся, до нелепого настоящий.

Это дар. Я знаю это всем своим существом. Тихое благословение богов, от самой Саэлы.

Я тянусь, чтобы коснуться вечернего первоцвета, просто чтобы убедиться, что он настоящий. Мягко зажимаю лепесток между пальцами и чуть провожу по нему.

Его бархатистая нежность шевелит что-то глубоко внутри.

Он напоминает мне мамин смех. Тот самый, который вырывался у неё каждый раз, когда я что-то ей рассказывала. Напоминает папины руки. Сильные и уверенные, поднимающие меня вверх, чтобы я смогла дотянуться до самого спелого яблока на дереве.

О доме.

Но дом — это уже не только моя деревня. Не только Лиора.

Дом теперь и здесь, на форпосте. Или… это тоже дом, так же, как Лиора.

Подколки Гаррика, как у старшего брата. Яррик, выжимающий из меня всё, а потом заставляющий смеяться, когда я слишком сурова к себе. Тихая надёжность Риана. Непоколебимая вера Валена.

Тэйла, Нэсса, Дариус и Фенрик — всегда с шуткой наготове, всегда относящиеся ко мне как к ещё одной душе, которая просто пытается найти свой путь. Как к равной.

И Лира — мой маяк. Всегда удерживающая меня на курсе. Всегда освещающая дорогу домой.

Я закрываю глаза, всё ещё поглаживая лепесток между пальцами, и думаю о нём.

О Тэйне.

О том, как с момента пробуждения моей силы он был постоянной величиной в моей жизни. Никогда не колебался. Никогда не отстранялся. Всегда рядом — как бы я ни злилась, как бы ни сопротивлялась. Он позволяет мне разбиваться о него снова и снова — и остаётся. Неподвижный.

Как старый дуб у озера. Укоренённый. Недвижный. Место, где можно отдохнуть.

Тэйн — это дом.

Связь гудит негромко у меня в груди, как сердце, которое мне не принадлежит.

И в тот же миг сомнения уходят, словно дождь смывает грязь с рук, с лица, с колен после долгого дня в полях.

Я выпускаю лепесток из пальцев и поднимаюсь. Солнце начинает подниматься над горным хребтом, окружающим форпост. Я наконец знаю, где моё место.

ТЭЙН

Как только я спрыгиваю с коня, на меня уже несётся Яррик, а Риан сразу за ним.

— Какого хрена, Тэйн?! — Яррик тычет пальцем мне в грудь.

Я напрягаюсь, почти автоматически кладя руку на рукоять меча. Взгляд Яррика падает на мою руку, затем снова встречается с моим, бросая немой вызов: только попробуй вытащить меч. Яррик всегда был тем, кто толкает меня к краю, не обращая внимания ни на мой титул, ни на ранг. Бо̀льшую часть времени я благодарен ему за то, что он относится ко мне как к равному.

В другие моменты, как сейчас, мне хочется врезать ему в морду.

Риан сжимает пальцами его плечо, мягко оттаскивая назад.

— Остынь, брат, — бормочет он Яррику, но смотрит при этом на меня.

Карие глаза Яррика пылают сильнее, чем я видел за долгое время. Я нарочито провожу ладонью по тому месту, куда он ткнул.

Перевожу взгляд с одного брата на другого. Лицо Риана напряжено, но Яррик выглядит так, будто готов взорваться. Это выражение я уже видел раньше, когда что-то всерьёз застревает у него под кожей.

— Что? — спрашиваю я, голос звучит жёстко.

— Ты должен поддерживать Амару, быть её опорой, вести её в тренировках. А ты исчезаешь, и она превращается в грёбаную развалину!

Риан молчит, руки всё ещё лежат на плечах Яррика. Но глаза его сужаются.

Он явно с ним согласен.

Голос Яррика понижается до смертельно тихого:

— Она, на хрен, Духорождённая. Она нужна нам, чтобы выиграть эту войну. А ты лезешь ей в голову так, что ставишь под удар всё царство.

Мой конь нелегко переминается с ноги на ногу, чувствуя напряжение. Я отворачиваюсь от братьев, провожу рукой по его боку, бормоча что-то себе под нос, может, мне самому нужно это услышать.

— Тэйн! Не смей поворачиваться ко мне спиной! — выплёвывает Яррик.

Наконец говорит Риан:

— Тэйн, Амаре тяжело. Мы знаем, что вы небезразличны друг другу. Но раз уж ты решил перейти эту грань, а ты её перешёл, ты не имеешь права просто исчезать, когда становится трудно. Это уже не только про тебя и Амару.

Не отвечаю. Не могу. Каждое грёбаное слово, слетающее с их губ, — правда.

Я и правда дорожу ею. Больше, чем иногда могу признаться самому себе. Быть далеко от неё было так, будто сердце пытается вырваться из груди, и дело не только в этой ёбанной связи, а в том, что я скучал.

Связь всё перекроила. Пока чувствовал её только я, — я мог держать всё под замком. Теперь она будит во мне то, что я не могу контролировать. Я могу взвалить на себя ещё одно бремя, но как только она почувствовала её тоже, это стало риском, который я не могу оправдать. Рядом со мной ей будет только больнее.

Я разворачиваюсь к братьям и выдаю единственную правду, которую вообще могу озвучить:

— Мне нужно было встретиться с советом из-за участившихся нападений на границе.

Риан внимательно всматривается в моё лицо. Он не верит, но великодушия в нём достаточно, чтобы не сказать это вслух. А вот у Яррика с этим проблем нет.

— Херня, — челюсть у него ходуном. — Это не вся правда. Что ты тут выдумываешь? Это не похоже на тебя, ты никогда не ставишь что-то выше царства.

Он стряхивает руки Риана с моих плеч и заходит ко мне почти вплотную, между нами всего один шаг. Напряжение в карих глазах Яррика вбивает меня в землю.

— Это мы, брат. Что, блядь, происходит? — рычит он, и брызги слюны попадают мне на щёку.

Огонь в жилах начинает закипать. Я закрываю глаза, делаю один вдох через нос, потом медленно открываю их. Поднимаю руку и вытираю влагу с лица, не разрывая зрительного контакта.

Я не могу им сказать. Если скажу, под удар попадут все.

Провожу рукой по волосам. Хорошо ещё, что Гаррик сейчас в конюшне. Он бы встал на сторону Яррика. Я видел это по его молчанию последние дни.

— У нас нет на это времени, — говорю я, но в голосе нет привычной жёсткости.

Яррик горько смеётся. Я его не виню. Именно за это я больше всего его уважаю — за его чёткое чувство, что правильно, а что нет. Он не дрогнет. Не станет нести чушь. Когда всё разваливается, он лезет в самую грязь и чинит.

Риан медленно выдыхает:

— Магия Амары последние дни ведёт себя как попало. Всё, над чем она работала эти месяцы, — коту под хвост.

Блядь.

Последнее, чего я хотел, — это чтобы Амара вот так рассыпалась.

Вина давит под рёбрами. Всё, чего я добился, — это того, что её выворачивает, и она начинает сомневаться в себе из-за меня. Я закрываю глаза всего на один вдох. Вижу её под дубом. Миг, когда она улыбнулась, когда я должен был рассказать ей всё. Миг, когда она почувствовала эту проклятую связь.

Риан кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо, этот вес возвращает на землю. Он всегда умел прорезать шум. Я встречаю его взгляд, глубокий, синий, как океан.

— Я поговорю с ней, — обещаю я.

Яррик выдыхает, плечи опускаются, но по напряжению в лице видно: со мной он ещё не закончил. Риан коротко кивает и уводит его, пока тот снова не взорвался мне в лицо.

АМАРА

Таверна этим вечером забита до отказа: плечом к плечу жмутся солдаты и жители окрестных деревень, воздух тяжёлый от жара, дыма и слишком многих голосов, каждый из которых пытается перекричать остальные.

Кружки сталкиваются. Кто-то орёт. Смех прорезает наполовину начавшуюся драку в углу. Запах жареного мяса и выдохшегося эля въелся во всё вокруг.

По каменным стенам мерцают светильники, неровным золотом ложатся на половицы и ободранные края стола, за которым мы сейчас сидим, локтями утопая уже в третьем, или, может, четвёртом, круге выпивки.

Дариус что-то яростно доказывает Тэйле, о чём к утру всё равно не вспомнит. Нэсса и Фенрик уже увязли в очередной игре-пьянке — ни один из них не выиграет.

Я перестала считать. И кружки. И шум. И причины, по которым мне не стоило сюда приходить.

Потому что сегодня я не Духорождённая. Сегодня я просто Амара. Девушка с кружкой в руке, окружённая друзьями и отчаянно пытающаяся заглушить всё, чего боится признать вслух.

И боги, как же мне это было нужно.

— Это было лучшее из всего, что я придумала за последние недели! — Лира поднимает свою кружку, широко ухмыляясь.

— Я вообще не помню, чтобы соглашалась на это, — фыркаю я, закручивая в кружке янтарную жидкость.

— Потому что ты и не соглашалась. Я тебя притащила, — она стукается своей кружкой о мою.

— То есть это было похищение? — я приподнимаю бровь.

Фенрик чуть не выплёвывает свой эль. Дариус во все глаза пялится на него с видом глубокой тревоги.

Лира делает долгий, довольный глоток и с грохотом опускает кружку на стол.

— Спасательная операция.

— За спасение! — Тэйла и Нэсса, не задумываясь, поднимают свои кружки.

Мы все чокаемся. Звук получается неровный, громкий, чрезмерный — в точности то, что мне было нужно.

Я смеюсь. По-настоящему. Громко, без сдержанности. Так, что внутри что-то трескается и распахивается. И мне всё равно, выпивка это, усталость или тот факт, что впервые за недели я чувствую себя кем-то ещё, а не только Духорождённой.

Я ухмыляюсь, чуть склоняясь к Лире.

— И от чего именно ты меня спасала?

Лира откидывается на спинку стула, одаривая меня своим слишком-проницательным взглядом.

— Ой, не знаю. От тяжести всего сраного мира на твоих плечах? От того, что ты тренируешься как одержимая?

Она делает паузу, ухмыляясь ещё шире. В её сверкающих глазах проступает сталь. И она добивает:

— Или, может… от того, что ты по нему скучаешь. Связь вина тому или нет.

Я замираю.

Она говорит это будто бы между прочим, тихо. Но внутри меня словно что-то рвётся.

Таверна не смолкает. Я просто перестаю её слышать. Я выдавливаю ухмылку и запрокидываю кружку, словно только что не вздрогнула.

— Понятия не имею, о чём ты.

Лира цокает языком, качая головой.

— О, милая, заблудшая Мара. Ты так по уши в собственной херне.

— Ладно. Вот это я хочу послушать, — Фенрик подпирает подбородок рукой, ухмыляясь.

И тут все замирают. Тэйла. Нэсса. Дариус. Смотрят на меня. Ждут.

Грудь стягивает. Я с грохотом ставлю кружку на стол. Звук треском расходится по поверхности.

— Ладно, — голос звучит громче, чем я планировала. — Вы хотите об этом поговорить?

Я впиваюсь взглядом в Лиру, стиснув челюсти.

— Давайте, блядь, поговорим.

— Пожалуйста. Давай, — улыбка Лиры медленная, торжествующая.

Я провожу рукой по волосам. А потом слова просто сами оказываются снаружи:

— Бо̀льшую часть жизни мне говорили, кто я такая. Кем я должна быть. До пророчеств из меня должна была выйти жена фермера, — я коротко усмехаюсь, сухо, жёстко. — Выйти замуж за какого-нибудь деревенского парня. Родить детей. Постареть в том же доме, где состарились мои родители. Потом кто-то называет меня Духорождённой, говорит, что это моя судьба. И вдруг я принадлежу уже не себе, а всему царству.

Я замолкаю. Жар подступает к горлу.

— А теперь… — качаю головой и тяжело выдыхаю. — Теперь у меня, наконец, есть кое-что. Кто-то. Что казалось моим. Потому что я этого хотела. Я выбрала… или, по крайней мере, так думала.

Я поднимаю глаза. Все смотрят. Никто не произносит ни слова.

— Так как мне во всё это поверить? Как мне поверить, что его тоже не выбрали за меня, как и всё остальное в этой грёбаной жизни? Я столько всего потеряла. И застряла во всём этом.

Слова царапают изнутри. Голые. Острые.

— Мои родители. Мой дом.

Я сглатываю. Жёстко. Горло обжигает.

— И теперь, после всех тренировок, после всех боёв, после всего этого бегства… я должна позволить себе привязаться к кому-то вроде него? — поднимаю взгляд, глаза горят. — Не просто привязаться, а чувствовать вообще всё из-за этой связи? К кому-то, кто может…

Остальное застревает в горле, слишком острое, чтобы договорить.

Лира не отводит взгляда.

— Тот, кто может умереть.

Тэйла тянется через стол и кладёт ладонь на мою. Глаза Нэссы блестят, но она молчит. Просто слушает.

Мой голос предательски срывается:

— Ещё один человек, которого могут отнять у меня. И я не знаю, переживу ли это. Больше не знаю.

Слова выходят с трудом, слишком мягкие и слишком острые сразу. Грудь ломит от воспоминания о том дне, когда я в последний раз видела родителей и так и не успела попрощаться.

Дариус тянется вперёд, его пальцы обхватывают моё запястье. Его рука возвращает меня в тело.

— Тебе можно бояться, Амара.

— Я не знаю, как нести такое бремя.

Нэсса чуть склоняет голову, наблюдая за мной:

— Но, Амара… ты уже несёшь.

— Боги. Сначала Кэлрикс, теперь ещё и вы? — я тяжело выдыхаю и провожу пальцами по виску.

— Твоя драконица мудрая. Тебе стоит её слушать, — хмыкает Лира.

— Она ещё и самодовольная заноза у меня в заднице.

— Звучит очень знакомо, — Лира приподнимает бровь.

Фенрик фыркает. Дариус толкает его локтем в рёбра, и тот взвизгивает.

Я сверлю Лиру взглядом. Она ухмыляется, стучит пальцем по кружке, делает ещё глоток. Шум вокруг снова нарастает. Но я просто сижу. Тяжесть давит изнутри, за глазами, под рёбрами.

— Я так устала, — шепчу я. Слова повисают в воздухе.

Никто в этот раз не смеётся. Затем Фенрик мягко говорит:

— Тогда перестань с этим бороться, солнышко.

Я моргаю. Всё настолько просто. И, как ни странно, это именно то, что мне нужно было услышать. Я опускаю взгляд на стол, пальцы ведут по краю кружки. Никто не подгоняет. Никто не заполняет паузу. Они просто ждут.

И, боги, какое же это облегчение — больше не притворяться.

— Я за всё держалась так крепко, — говорю я тихо. — Будто если отпущу хотя бы на секунду, просто развалюсь.

Глаза жжёт, но я не поднимаю взгляд.

— Мне надоело делать вид, что мне всё равно. Мне надоело притворяться, что это не больно. И мне надоело быть единственной, кто пытается тащить всё это на себе.

Воздух вырывается из груди, и я только сейчас понимаю, что всё это время задерживала дыхание. Освобождение. Капитуляция.

Я бросаю взгляд на Лиру. Она не ухмыляется, только кивает. Словно всё это ждала. Лира ставит кружку на стол, движение медленное.

— Ты всё ведёшь себя так, будто если позволишь себе это чувствовать, позволишь себе это иметь, станешь слабее, — её глаза блестят, и она не отводит взгляда. — А что, если наоборот, станешь сильнее?

Они все кивают, никто не выглядит удивлённым. Как будто давно уже всё поняли, задолго до того, как я призналась себе.

Я выдыхаю, качаю головой:

— Не думаю, что во всём, что касается меня и Тэйна, есть хоть что-то простое, ребята.

— Мы в курсе. В этом-то и удовольствие, — ухмыляется Лира.

— Ненавижу тебя, — стону я и закрываю лицо руками.

— Ты меня любишь, — она поднимает кружку.

Я ворчу, но не спорю. Потому что она снова права. Я поднимаю свой напиток и чокаюсь с ней:

— Ладно. За… что бы это ни было.

— За признания, которых не хочется, — криво улыбается Лира.

— За признания, которых не хочется! — хором повторяют остальные.

Фенрик наклоняется ближе, ухмыляясь:

— В этом тосте столько двусмысленных намёков. Да хранят тебя боги, Лира.

Мы все разражаемся смехом. Эль брызжет изо рта как минимум у двоих моих друзей. Одна кружка падает на пол и разбивается.

Я опрокидываю остатки своего напитка одним глотком. В горле горит. Но это первое за весь день, что не кажется тяжёлым.

Ночной воздух прохладный, обжигает перегретую кожу, пока мы с Лирой, пошатываясь, плетёмся обратно к казармам. Она заявила, что мне нужно «проспаться».

Я не спорила.

Булыжники под ногами как будто перекошены. Или это я перекошена.

Рука Лиры сцеплена с моей. Как она ещё стоит на ногах после всего, что мы выпили, загадка, для которой я слишком пьяна, чтобы разгадывать.

Мы хихикаем над чем-то, но я уже не помню над чем.

Мир размывается по краям. Конечности тяжёлые. Голова туманная. И впервые за долгое время мне плевать. Потому что сегодня ночью я была не Духорождённой. Я была просто Амарой.

Лира резко останавливается.

Я моргаю. Поднимаю взгляд.

Она смотрит на что-то. На кого-то.

На Тэйна.

Свет факелов мерцает на его лице. Он стоит в тени, скрестив руки на груди, и смотрит прямо на меня своим привычным ничего не выражающим взглядом.

Я замираю.

Дерьмо.

Разумеется, он вернулся. Именно сейчас. Именно тогда, когда я пьяна в стельку.

Лира глухо, протяжно мычит:

— Так, так, — она выпускает мою руку. — Смотри-ка, кто решил объявиться. А мы уж думали, тебя окончательно сожрали политика и бумажная работа.

— Смотри-ка, кто решил осушить половину трактира, — взгляд Тэйна скользит к ней.

— Это была не половина, — фыркаю я.

— Скорее треть, — весело добавляет Лира, хлопая меня по плечу. Потом, жёстче: — Ей это было нужно.

— Да? — его глаза встречаются с моими.

То, как он это говорит — ровно, намеренно, — заставляет у меня неприятно скрутиться в животе.

Лира, предательница, какая она есть, только ухмыляется:

— Дальше ты сам справишься, да, Военачальник?

Я резко разворачиваюсь к ней, почти теряя равновесие. Лира успокаивающе кладёт руку мне на плечо.

— Что?! Нет. Абсолютно нет.

Она ухмыляется ещё шире, до безобразия довольная собой.

— О да, ещё как, — она наклоняется ближе, понижая голос: — Утром ещё спасибо скажешь.

Я сверлю её взглядом. Она подмигивает. А потом растворяется в тенях, тихо напевая себе под нос, будто только что что-то подожгла.

Таверна остаётся позади. Улица тихая. Где-то вдали звучит смех. Чьи-то шаги размеренно хрустят по гравию. И всё равно Тэйн не отводит от меня взгляда.

Я переступаю с пятки на носок, неуверенно, щурюсь на него:

— Ты всегда так: торчишь в тени и подкарауливаешь людей, чтобы застать врасплох? Или это у тебя такой очаровательный способ поздороваться?

Тэйн выдыхает, делая шаг ближе. Расстояние между нами сокращается, и вдруг ночь уже не кажется такой прохладной.

— Ты пьяна.

— Наблюдательный какой, — фыркаю я, скрещивая руки на груди.

— Небезопасно.

— Пожалуйста. Я и вслепую ещё троих воинов уложу, — огрызаюсь я.

— Ты сейчас вообще сама стоять можешь? — Тэйн приподнимает бровь.

Я прищуриваюсь на него. Сосредотачиваюсь. Ставлю ноги шире. Пытаюсь заставить землю перестать плясать под ногами.

Не перестаёт.

Через три секунды земля просто исчезает из-под меня, и я заваливаюсь вперёд.

Тэйн ловит меня, даже не колеблясь. Одна рука сжимает моё предплечье, другая упирается в талию. Надёжно. Твёрдо. Тепло.

Ну конечно.

Проклятье.

Я что-то невразумительно бурчу и толкаю его в грудь. Вяло. Со стыдом. Пьяно.

Он не отпускает.

— Видишь? — тихо говорит он. — Небезопасно.

Я закатываю глаза. Но не вырываюсь, когда он просовывает мою руку себе на плечо и обнимает меня за талию. Его тепло просачивается в меня. И мне ненавистно, как хорошо от этого становится.

Мы идём молча. Я позволяю себе опереться на него. Не потому что хочу. А потому что сейчас ходить тяжело. И, может быть… хочу. Немного.

Я чувствую, как он вдыхает, уткнувшись лицом в мои волосы. Мышцы под моими ладонями на миг напрягаются, потом отпускают. Затем мягкие губы касаются макушки.

Я замираю.

Когда он наконец говорит, его голос звучит тихо:

— Ты не позволяешь себе отдыхать.

— Звучишь как Лира, — сухо усмехаюсь я.

— Она права.

Я вздыхаю, запрокидываю голову и смотрю на звёзды.

— Если я остановлюсь, — шепчу я, — мне кажется, всё разом настигнет меня.

Его рука на мне сжимается чуть сильнее.

— Может, это и не худшее из того, что могло бы случиться.

— Может быть. Но продолжать идти проще.

Тэйн не спорит, только слушает.

И, боги, это опасно. Потому что я выпила слишком много, и сейчас на мне нет брони. Его близость заставляет меня чувствовать себя в безопасности так, как я не должна себе позволять. Поэтому я говорю вещи, которых, наверное, не должна говорить.

— Я устала, Тэйн.

На его челюсти дёргается мышца.

— Знаю, — тихо отвечает он.

Я шевелюсь рядом с ним.

— Устала быть сильной. Устала быть… ею. Устала быть той версией себя, которая нужна всем остальным.

— Амара… — у него дёргается кадык, когда он сглатывает.

— Я не говорю, что мне на всё наплевать, — перебиваю я. — На эту борьбу, на задание, на это чёртово пророчество, — горько смеюсь. — Боги, как бы я хотела заботиться об этом меньше. Но нет. Просто… — я обрываюсь. Потому что дальше слишком много. Слишком…

Я могла бы сказать ему, что устала нести всё это одна. Что хоть раз хочу, чтобы понесли уже меня. Что, когда он смотрит на меня так, будто видит именно меня, а не только титул, мне хочется того, на что у меня не осталось ни права, ни места.

Я могла бы сказать ему это. Но не говорю.

Вместо этого я позволяю себе уронить голову ему на плечо. Всего на секунду. Ровно настолько, чтобы вспомнить, как ощущается его тепло, прежде чем мне снова придётся притворяться.

Тэйн не отстраняется, как я ожидаю. По крайней мере, пока нет.

Я успеваю сделать ещё пару шагов, прежде чем нога цепляется то ли за камень, то ли за выбоину в мостовой, то ли за собственные отвратительные решения, и мир вдруг уходит набок.

Я громко ругаюсь, спотыкаясь вперёд.

Чьи-то сильные руки подхватывают меня, прежде чем я успеваю встретиться с землёй. Щекой я прижимаюсь к чему-то тёплому. Твёрдые мышцы и кожа, скрытая под кожей доспеха.

Его.

Тэйна.

Его руки сжимаются вокруг меня крепче, он легко поднимает меня, одной рукой подхватив под колени, другой упираясь в спину. Желудок делает кульбит, и дело не только в резком движении.

— Ладно, это лишнее, — бормочу я, слова чуть сливаются.

— Ты даже прямо идти не можешь, — ворчит он, перехватывая меня удобнее. — Просто дай мне это сделать.

Я бурчу себе под нос, но не сопротивляюсь, потому что усталость накрывает, как волна. Голова опускается ему на плечо.

Тепло. Сила. Спокойствие.

Опасность.

Грудь сжимает, злость, печаль и путаница всплывают на поверхность. И, прежде чем я успеваю остановиться, слова, несущие весь этот груз, срываются с губ:

— Ты просто… ушёл.

Он ничего не отвечает, продолжая идти. Его сапоги размеренно стучат по булыжнику, и почему-то этот ритм позволяет легче дышать.

Я шевелюсь. Пальцы цепляются за его рубашку, совсем чуть-чуть. Веки тяжелеют, алкоголь развязывает язык.

— Ты всегда так любишь командовать людьми?

Его грудь отзывается на мой вопрос тихим выдохом.

— Только когда они делают отвратительные выборы, — сухо отвечает он.

— То есть всегда, — сонно мычу я.

Его дыхание шевелит мои волосы, и в нём я улавливаю едва заметную нотку смешка.

Я позволяю себе прижаться к нему ближе, всего на вдох. Ровно настолько, чтобы забыться. Чтобы его тепло размывало всё острое. Настолько, чтобы успеть подумать: а что, если бы всё было иначе?

Что, если бы я могла просто быть Амарой?

Девушкой. В его руках. Желанной вот так.

Нет.

Блядь.

Я отталкиваю эту мысль, но слова уже вырвались:

— Ты всегда меня ловишь.

Его шаги на мгновение сбиваются. Я чувствую это: его дыхание перехватывает у моего виска, пальцы напрягаются там, где он держит меня.

Чёрт.

Он не отвечает, но тело становится жёстче. Шаги делаются осторожнее, как будто ему чего-то стоит промолчать.

И тут связь шевелится.

Сначала едва ощутимо. Шёпотом на краю сознания. Тягой где-то глубоко в груди. Потом она нарастает, вдавливается в меня, как пульс, который не принадлежит мне.

Я напрягаюсь.

Напрягается и Тэйн, я чувствую это по тому, как его объятия замирают, как рука крепче сжимает меня. Мы застываем, и словно сама ночь затаивает дыхание.

Потом он выдыхает, медленно, осознанно, будто только что принял решение. И вместо того чтобы отдалиться, прижимает меня ближе.

Ошибка.

Потому что в тот же миг связь вспыхивает.

Я втягиваю воздух, резко, против воли, когда что-то глубокое и обнажённое прорывается сквозь меня. Оно кажется древним, тяжёлым, словно каждая часть меня, которую я запирала, вдруг вспыхивает и просыпается. Кожу покалывает, не от прикосновения Тэйна, а изнутри. Связь гудит между нами, электрическая, живая, её невозможно игнорировать.

Тэйн двигается быстрее. Теперь его хватка более осторожная, как будто он боится того, что произойдёт, если он будет держать слишком крепко. Или отпустит.

Мы молчим.

Но тишина не пустая. Она густеет от всего, что мы не говорим. И от всего, что внезапно уже не можем делать вид, будто не чувствуем.

ТЭЙН

Она прижимается ко мне так, будто понятия не имеет, чего мне стоит держать её вот так.

И я не знаю, как поставить её на ноги, не разбив при этом что-то в нас обоих.

Её голос звучит тихо, почти сонно:

— Ты всегда меня ловишь.

Я чуть не спотыкаюсь на ровном месте.

Как у неё это получается? Всего четыре слова, а я уже рассыпаюсь.

Я выравниваю шаг. Я не уроню её.

Потом в груди шевелится что-то, словно взмах крыльев бабочки. Но тихое трепетание превращается в горячую волну силы, гулко бьющуюся у меня в груди.

Я напрягаюсь.

Будто узы услышали её слова и отвечают за меня.

Я перехватываю её поудобнее, глупо, безрассудно, словно если прижму её крепче, связь утихнет. Вместо этого гул только усиливается, и мне кажется, что я ощущаю её бешено колотящееся сердце рядом со своим.

Мои руки сами сильнее сжимают Амару. Я теряю контроль над собственным телом. Мне нужно довести её до постели и опустить, создать между нами расстояние. Но я не могу оставить её в таком состоянии.

Мои покои. Они всё равно ближе.

Я ускоряю шаг, мысленно умоляя связь затихнуть. Потому что если она и дальше будет говорить такое, а я продолжу чувствовать всё это так остро, я не смогу уберечь её.

АМАРА

Боль.

Первое, что я осознаю, когда просыпаюсь на следующий день. Тупая пульсация за глазами. Резкая. Безжалостная.

Во рту песок и горькое сожаление. Конечности словно налились свинцом, будто меня врезали прямо в матрас.

Я стону, утыкаясь лицом в подушку.

Которая… пахнет иначе.

Не привычной грубой простынёй. А кожей. И дымом.

И им.

Дыхание сбивается. Медленно, слишком медленно я разлепляю глаза.

Свет просачивается через узкое окно, заливая комнату мягким золотом. И там, на стуле у кровати, сидит Тэйн, скрестив руки на груди и с неподвижным лицом.

Я в его покоях.

Медленно делаю вдох. И тут меня накрывает.

Вчерашняя ночь. Таверна. Связь. То, как он…

Нет.

Я насильно задвигаю всё это поглубже. Череп раскалывается, и я не собираюсь разбираться с этим прямо сейчас. Поэтому делаю единственное, на что сейчас способна.

Сверлю его взглядом.

Он не даже шелохнулся. Просто смотрит на меня. Спокойный. Невозмутимый. Совершенно не тронутый происходящим.

— Ты выглядишь как смерть, — говорит он.

Я издаю звук, который должен был быть фырканьем, но выходит скорее хрипом.

— А ты выглядишь так, будто вообще не шевелился всю ночь.

Он этого не отрицает. Не двигается, не отводит взгляд, просто смотрит в ответ. Где-то в груди туже сводит мышцу, о существовании которой я даже не подозревала.

Я тяжело сглатываю и пытаюсь сесть, и мир тут же кренится набок.

— Уф. Нет. Хреновая идея.

Тэйн тяжело вздыхает, наклоняется вперёд и наливает воды из кувшина на столе. Молча протягивает мне кружку. Я нехотя беру.

Тишина между нами растягивается, густая и тяжёлая.

Я делаю глоток воды, горло пересохло. Держу жидкость на языке чуть дольше, будто она способна смыть вопрос, который назревает у меня в голове. В мозгу только туман обрывков вчерашней ночи: таверна, поддёвки Лиры, смех друзей, разбившаяся кружка, руки Тэйна, обнимающие меня. Связь, пульсирующая, как второе сердце.

И боги, что я вообще наговорила? Пальцы сильнее сжимаются вокруг кружки.

Тэйн проводит ладонью по челюсти, не отводя от меня взгляда.

— Ты не помнишь, да?

Паника быстро, низко вспыхивает где-то в животе.

— …Зависит. Что я должна помнить?

— Ты была пьяна, — он бросает на меня тот самый взгляд, от которого становится тяжело дышать.

— Да неужели, — фыркаю я.

— Ты говорила кое-что.

Желудок сводит.

— Люди много чего говорят, когда пьяны. Это не значит, что они всерьёз.

— Ты говорила всерьёз, — он сглатывает.

Его пальцы еле заметно сгибаются на колене, короткое острое движение, словно через него что-то полоснуло, прежде чем он успел это задавить.

Да чтоб тебя.

Да чтоб тебя за то, что остался.

Да чтоб тебя за то, что ты так хорошо меня знаешь.

Я уставилась на кружку, потом заставила свой голос звучать ровно:

— И что именно я сказала?

Впервые он сам отводит взгляд. Всего на секунду. Но я вижу вспышку колебания и то, как теперь его пальцы сжимаются там, где лежат на колене.

Вчера и правда что-то случилось. Что-то, что почувствовала и я. Но он не скажет.

А я не спрошу.

Вместо этого он шевелится, тянется к карману.

— Вот.

Я моргаю, когда он бросает что-то на кровать рядом со мной.

— Это…?

— От Лиры, — подтверждает он, до неприличия самодовольный. — Сказала, цитирую: «Если ты позволишь Амаре мучиться с похмелья без моего снадобья, можешь считать, что для меня ты труп».

— Ненавижу её, — стону я и снова падаю на подушку.

— Ты её любишь, — поправляет Тэйн.

Я прищуриваю один глаз и мрачно смотрю на него.

— Вы вдвоём просто бедствие.

Он усмехается, поднимаясь.

— Отдохни.

Тэйн направляется к двери. И у меня что-то сжимается в груди.

Он остался. Не просто в комнате. Не просто потому, что это его комната.

Он спал в кресле и следил за мной. Не из-за долга и не из-за связи. А потому, что сам этого хотел.

И это что-то во мне ломает.

Потому что при всей моей беготне, уходах от ответа и выстроенной дистанции Тэйн никуда не собирается уходить.

Я высыпаю травы в воду и вздыхаю.

Я в такой заднице.