Пробуждение стихий

«Почти не бывает подлинных «случайностей», и я верю, что эта подарит нам ещё один важный фрагмент этой головоломки. Мы должны отправиться как можно скорее — ради Тэйна и ради всего царства!»

— Дневники Валена.

АМАРА

Я никогда раньше не была в кабинете Тэйна.

Все наши стратегические советы проходили снаружи или в военном зале: холодный камень, жёсткие углы и взгляд Тэйна, отслеживающий каждое движение. Но это место другое. Тише.

Дверь за моей спиной щёлкает, закрываясь. Я замираю, застигнутая врасплох теплом. Не от камина — тот пуст. Но в комнате всё равно держится тепло. Тонкое, остаточное. Как солнечный свет, который ещё держится на коже в конце долгого дня.

Книжные полки сплошной линией тянутся вдоль всех стен, до отказа забитые томами всех размеров и оттенков: одни в кожаных переплётах, другие растрескались от времени, на каких-то виднеются надписи на незнакомых мне языках. Между книг выглядывают свитки, как наполовину сохранённые секреты. В углах притаились безделушки и реликвии: пресс-папье из драконьей чешуи, потёртый компас, пернатый знак из нагорий Клана Воздуха. Ничто здесь не похоже на простой декор. Всё кажется выбранным. Намеренным.

Его стол занимает дальний конец комнаты: широкий, потрёпанный, заваленный картами и наполовину развёрнутыми свитками. В одном углу — засохшее пятно чернил. В другом — глубокая борозда в дереве, словно кто-то когда-то вонзил туда кинжал. Я бы не удивилась, узнав, что это было во время спора.

На миг в голове вспыхивает образ трещин в земле, которые оставила наша сплавленная магия. Эхо того, что мы сделали, давит на меня; я зажмуриваюсь, пытаясь вытолкнуть картинку прочь. Что, если наша связь оставит такие же шрамы? Я открываю глаза и бросаю взгляд на Валена. Его лицо сурово, но он молча наблюдает за Тэйном.

И ещё тут есть сиденья: четыре стула, потёртые, но манящие, расставленные полукругом перед камином. Между ними стоит низкий столик, по краю которого виднеются зарубки и бледные винные пятна.

Похоже, именно здесь происходят настоящие разговоры, — осознаю я. Не в военном зале. Здесь. В тишине. Когда никто не смотрит.

В этом пространстве есть что-то интимное. Не мягкое, а устойчивое. Настоящее. Таким Тэйн бывает, когда на него не устремлены чужие взгляды. Я чувствую его в этом потрёпанном столе, в хаотичных пометках на полях, в точном положении компаса рядом со сломанным пером.

Он входит первым, шаг твёрдый, челюсть сжата, глаза непроницаемы в этой его особой манере: пустой взгляд, закрытость, предупреждение и стена. Он не произносит ни слова. Просто пересекает комнату к низкой сервировочной подставке у окна. Там стоит графин, янтарная жидкость в нём ловит свет, как огонь, заключённый в стекло. Рядом стоят несколько тяжёлых стаканов с толстыми днами, по краям которых скопилась пыль, будто их слишком давно не брали в руки.

Он берёт один стакан, плещет туда щедрую порцию и осушает его залпом. Затем резко выдыхает сквозь стиснутые зубы, словно пытается выжечь что-то из груди. Он наливает снова — на этот раз меньше, — потом с той же тщательностью наполняет ещё два стакана. Молча протягивает один Валену, затем второй мне.

Наши пальцы соприкасаются на стекле. Тёплом от его рук. Я поднимаю глаза на него и вижу это. Напряжение. Колебание. И страх. Не тот, что приходит с врагами у ворот. Тот, что приходит перед признанием.

Он отворачивается, берёт свой стакан и кивает на четыре кресла, расставленные перед камином. Там не горит огонь, в разгар лета в нём нет нужды.

Мы садимся.

Тэйн занимает ближайшее кресло, локти упираются в колени, стакан зажат в обеих руках. Он на секунду устремляет глаза в него, будто правильные слова могут подняться со дна, словно ил.

Он поднимает взгляд.

— Подумал, это поможет вам легче проглотить то, что я собираюсь сказать.

Он медленно отпивает, затем ставит стакан на низкий столик между нами. Его пальцы ещё на миг задерживаются на краю, прежде чем он отдёргивает руку, проводя ладонью по лицу, как будто пытается стереть привычную маску.

Его взгляд скользит по мне — всего лишь мгновение. Но ощущается, как тяжесть. Потом он выдыхает, глубоко и ровно, как человек, который готовится шагнуть в бой.

Он подаётся вперёд, предплечья упираются в бёдра, пальцы крепко переплетены перед ним. Его поза жёсткая, собранная, но под этим я вижу напряжение.

— Прежде чем я начну, — тихо говорит он, — прошу, дайте мне сказать всё. А потом я отвечу на любые ваши вопросы.

Он поднимает глаза. Сначала на меня. Потом на Валена. Мы оба киваем.

Я выпрямляюсь, готовясь.

Внезапно связь между нами шевелится. Нет, она гудит. Низко и настойчиво. Будто тоже чувствует перемену в воздухе. Как будто знает, что вот-вот произойдёт что-то серьезное.

Челюсть Тэйна напрягается. По лицу пробегает тень, резкая, мимолётная, и затем его глаза находят мои.

Я выдерживаю его взгляд.

Тяжесть между нами натягивается до предела. Тугая, звенящая, как натянутая струна. Я снова киваю. Медленно. Осознанно. Говоря ему, что я здесь. Что всё нормально. Что у нас всё нормально.

Связь немного стихает. Но гул остаётся. Ровный. Укоренившийся где-то под рёбрами.

Тэйн не отводит взгляд. Не моргает. Его глаза широко раскрыты, без защиты, будто он держится за единственную спасательную линию, которую могу дать только я.

И, наконец, он говорит:

— Во мне есть кровь Клана Тени. По материнской линии. Мы происходим от последнего Стража Теней, того, кто создал Царство Теней, чтобы запечатать Несотворённого.

Слова оседают в комнате, как пепел. Мягко. Невесомо. И повсюду.

Но его взгляд не дрогнул. Он по-прежнему впивается в мой, даже когда внутри меня что-то начинает смещаться. Я не вздрагиваю. Но чувствую сдвиг, словно земля под ногами просела на треть метра.

Клан Тени.

Последний Страж Теней.

Его мать.

На один вдох у меня скручивает живот. Вопросы рвутся в голову, не успевая оформиться, сталкиваются друг с другом, как волны в шторм.

Разве Клан Тени не пал?

Разве они все не исчезли?

Как в Повелителе Огня может течь кровь клана, который положил конец миру?

Но я молчу. Пока. Потому что он просил дать ему всё сказать. Так что я дышу. Держу его взгляд. И жду остальное.

Руки Тэйна крепко сцеплены между коленей. Костяшки побелели, плечи напряжены. Он не двигается. Не отводит глаз. Будто готовится к тому, что я отшатнусь.

Я не отшатываюсь.

Но гул связи усиливается. Низкое эхо моего собственного сердца. Словно она чувствует то, чего я ещё не произнесла вслух. Чего ещё даже себе не призналась.

Рядом со мной Вален так и не притронулся к своему напитку. Он смотрит на Тэйна, губы сжаты. В том, как его брови сходятся к переносице, есть что-то такое, будто элементы головоломки наконец встают на свои места. Словно он знал кое-что. Но не это.

Тэйн втягивает ещё один вдох.

— Об этом никогда не должны были знать публично. Даже Клан Огня. Знали всего несколько человек. Моя мать скрывала свою родословную ото всех, кроме семьи. Мой отец… — он обрывается, челюсть напрягается. — Он знал. Но после её смерти об этом больше никогда не говорили.

Теперь его голос тише. Сдержаннее. Но в нём слышится шорох гравия — скрежет старых ран.

— В моей крови есть осколок древней силы. Привязь. Проклятие, как его привыкла называть моя семья, — он делает паузу, затем добавляет: — Я всегда боялся тени внутри себя.

Он не уточняет. И в этом нет нужды. Слова и так ложатся тяжело.

Я смотрю на Валена. Он всё так же неподвижен. Всё так же молчит. Но глаза его заострились, словно он читает язык, которого я не знаю. Будто слова Тэйна — это шифр, который он только сейчас начинает разгадывать.

И всё, о чём я могу думать: Тэйн носил это в себе. Это скрытое наследие. Этот страх. Это молчание. Он родился с тайной, достаточно сильной, чтобы расколоть всё, во что верит мир. И всё это время он нес её один.

Пальцы Тэйна всё так же сцеплены между коленей. Костяшки белые. Когда он говорит снова, это почти шёпот.

— В нашей семье это было в спячке поколениями. Но известно… что оно передаётся по роду, достаётся не всем, и, насколько я понимаю, оно оставалось спящим до моей матери.

Он делает паузу. Глотает. Наконец опускает взгляд, в упор на пространство между своими ботинками.

— Насколько нам известно, оно забирает разум. Искажает его. Превращает ясность в шум. Оно… пожирает разум человека.

Связь между нами снова пульсирует — на этот раз резко. Не больно, но словно и она тоже напрягается. Будто знает, что сейчас прозвучит.

— Что-то пробудило проклятие в моей матери.

Тишина, которая следует за этим, уже не похожа на прежнюю. Она тяжелее. Пропитана скорбью. Обнажённая.

Я вдыхаю. Слишком быстро. Слишком громко. Единственный звук в комнате.

О матери Военачальника известно немного. Я слышала лишь перешёптывания о её болезни и преждевременной смерти. Но никто никогда не говорил о безумии.

Глаза Тэйна вновь находят мои. Теперь они острее. Будто он знает, о чём я думаю. Словно ждал этого момента с той самой секунды, как мы встретились.

— Оно свело её с ума, — тихо говорит он. — Но сначала это были мелочи. Такие, которые мы пытались игнорировать.

Он чуть шевелится. Слова выходят хрипло, с трудом.

— Она могла замолкнуть посреди фразы. Наклоняла голову, словно прислушиваясь к чему-то, что находилось чуть вне досягаемости. Говорила, что слышит то, чего не слышим мы. Что они зовут её.

Его глаза темнеют. Воспоминание тянет его назад.

— Потом она начала разговаривать с ними. С голосами, которых никто больше не слышал. Отвечала на вопросы, которых никто не задавал. Улыбалась пустым углам. Будто кто-то говорил с ней.

Пауза. Вдох, который так и не становится ровным.

— А потом… она начала писа̀ть.

Он выдыхает. И на этот раз его голос действительно даёт осечку.

— Отец просыпался по ночам и находил её на полу. Она бормотала на непонятных языках и расписывала стены цифрами, буквами, фигурами, в которых никто из нас не мог разобраться. К тому моменту, как она умерла, все их покои, каждый миллиметр камня, были покрыты этим.

Долгая пауза.

— Она умерла не сразу, — добавляет он почти шёпотом. — Она исчезала. По частям, задолго до самой смерти.

По спине у меня ползёт холодок. Не от самого безумия, а от образа: просыпаться среди ночи и видеть, как тот, кого ты любишь, выводит что-то на стенах на языке, которого ты не понимаешь. Смотреть, как он ускользает всё дальше, а ты не можешь сделать ничего, кроме как притворяться, будто этого не происходит.

Тэйн выпрямляется чуть сильнее. Словно пытается приподнять эту тяжесть, но она всё равно цепляется за него. Это не просто память. Это наследие семьи.

— Мы пытались держать это в тайне настолько, насколько возможно, — говорит он. — Она никогда не покидала крыло Военачальника. Лишь горстка слуг была допущена ухаживать за ней, и каждый из них поклялся в сохранении тайны. В некоторых случаях — кровной клятвой.

Его большой палец медленно трёт о ладонь. Снова и снова, как нервный тик.

— Потому что, если бы слухи разошлись… это окончило бы не только правление моего отца. Это раскололо бы само царство. Клан Огня не мог позволить себе скандал, связанный с теневой магией, особенно когда силы Шэйдхарт находили трещины в охранных чарах и нападали на пограничные земли.

Его взгляд на миг скользит к Валену, потом возвращается ко мне. И на один вдох в комнате воцаряется неподвижность. Будто даже связь между нами не смеет издать ни звука.

— Так мы и похоронили правду. А когда она умерла, когда окончательно… сломалась, мы позволили миру поверить, что это была болезнь.

Он замолкает на миг.

Потом, тише:

— Это была не ложь. Не совсем.

Голос Тэйна опускается ещё ниже, хриплее, в нём слышится горе, стянутое поверх стыда.

— Примерно через шесть месяцев после начала безумия она начала владеть Стихией Теней.

На этот раз он не смотрит на меня. Его взгляд уходит мимо нас, упираясь во что-то далёкое, видимое только ему.

— Я не знаю, хотела ли она этого. Был ли это выбор. Оно просто… стало происходить.

Вдох. Ровный. Сдерживаемый из последних сил.

— Тогда всё стало хуже. Тогда она начала увядать быстрее. Женщина, которая меня растила, которая пела мне колыбельные, когда я не мог уснуть, которая учила меня слушать, прежде чем говорить… её больше не было. И что-то тёмное стало занимать её место.

Его пальцы дёргаются. Потом снова переплетаются, ещё крепче, чем прежде.

— Тени вились у неё из пальцев, как чёрный дым. Иногда они приходили, когда она была в сознании. Иногда… когда спала. Я помню, как смотрел, как они стелются по полу, будто у них есть собственный разум. Как поднимаются по стенам, пока она шепчет чему-то, чего никто больше не видел.

Пауза. Длиннее. Тяжелее.

— Мне было восемнадцать.

Этот возраст цепляется за какую-то нить в моей памяти. Знакомую, но ускользающую.

Восемнадцать.

Пазл защёлкивается. Возраст. Время. Кастиэль.

Старший брат Тэйна. Тот, кто погиб в бою. Тот, о котором он почти не говорит. Тэйну было восемнадцать, и он видел это.

Связь между нами пульсирует резко и внезапно, будто догоняет мои мысли. Будто чувствует, как осознание обрушивается на меня. Глаза Тэйна тут же находят мои. Он чувствует это тоже. Он читает меня — по-настоящему читает. И я знаю, что он видит это в моём лице.

Осознание. Горе.

Он скользит взглядом к Валену. Всего на миг. Потом возвращается ко мне. Его взгляд опускается. Когда он говорит снова, голос ещё тише прежнего:

— В годовщину смерти Кастиэля… — вдох. — …моя мать спрыгнула с башни посреди ночи.

Слова падают, как камень. Простые. Необратимые. И сокрушающие. На секунду мне почти слышится звук тела, ударяющегося о камень. И от этой мысли горит горло, подступает тошнота.

Моя мать умерла внезапно, но до конца оставалась собой в сердце и разуме. Его мать умирала медленно и уже не была тем человеком, который растил Тэйна. Обе ушли слишком рано.

Сердце болезненно сжимается в груди. Я стараюсь придать своему лицу выражение спокойное, устойчивое, такое, на которое Тэйн смог бы опереться. Но связь снова бурлит. Густая от воспоминаний. От горя, которое принадлежит не только ему.

И глаза Тэйна… его глаза теперь блестят. Он держится за мой взгляд, как за единственное, что не даёт ему разломиться на части.

Когда он говорит снова, голос хрипит. Едва поднимается выше шёпота.

— Мы не можем быть уверены. Официальных записей нет. Но… — он осекается, затем негромко прочищает горло, — …совпадение того, что проклятие пробудилось в моей матери и смерть Кастиэля пришлись на один и тот же день? — он качает головой, стиснув зубы.: — Это не случайность.

Краем глаза я замечаю движение. Чуть поворачиваюсь — Вален.

Он поднимает свой стакан. Пьёт. Без колебаний. Без слов. Один долгий глоток, будто заглатывает правду, которую слишком долго носил в себе. Стакан с глухим, окончательным стуком опускается на стол.

Вален выдыхает, долго и медленно.

Тэйн снова прочищает горло. Сухо. Неровно. Он ещё не закончил.

Я поворачиваюсь к нему как раз в тот миг, когда он прикусывает нижнюю губу. Коротко. Невольно. Этот прекрасный рот, обычно такой твёрдый в приказах, теперь сжат, удерживая то, что он всё ещё пытается не выпустить наружу.

Потом он продолжает:

— Как вам обоим известно… вскоре после её смерти мой отец заболел, — теперь его голос ровнее, но пустой. Давняя боль, обточенная временем, но так и не исцелённая. — Целители назвали это «печалью сердца». Сказали, что его горе ушло слишком глубоко, чтобы его исцелить, — он чуть откидывается назад, взгляд уходит вдаль. — По крови мой отец — Клан Огня, до самого корня. Моя мать тоже, хотя где-то в её ветви… затесалась кровь Стража Теней. Скрытая. Погребённая.

Он делает паузу, затем встречается взглядом с Валеном.

— Мы не верим, что Клан Тени был уничтожен полностью. Некоторые исчезли. Сменили имена. Вступили в другие кланы. Выжили.

Его голос снова смягчается. В каждом слоге слышится покорность.

— Ровена и я — единственные в нашей семье, кто всё ещё… цел, — ему не нужно говорить остальное, но он всё равно продолжает: — Один из нас может быть следующим.

Пауза.

— Но мы не знаем, что запускает проклятие. Это может быть горе. Близость к теневой магии. Схождение кровных линий. Или совсем ничего.

Он вдыхает. Глубоко. Потом выдыхает, раздувая щёки, словно пытается вытолкнуть из себя что-то тяжёлое. Но оно остаётся. Это видно по тому, как его плечи так и не опускаются, по резкому постукиванию пальцев по колену.

Он готовится. Будет ещё.

Я снова тянусь к своему стакану, на этот раз поднимаю его обеими руками. Виски обжигает горло. Я не вздрагиваю. В этот раз я приветствую жжение. Потому что то, что прозвучит дальше… это уже не просто история. Это его будущее. Наше настоящее.

Моя реальность.

Взгляд Тэйна медленно, намеренно скользит ко мне.

— Пару дней спустя после того, как я впервые почувствовал связь… — начинает он, голос ломается, становится грубым, словно слова сопротивляются, прорываясь наружу. — …я почувствовал, что пробуждается ещё кое-что.

Его глаза не отрываются от меня. Он наблюдает. Взвешивает. Ждёт, вздрогну ли я.

— Я решил, что это просто связь. Эта наша связь. Новая магия, просыпающаяся во мне. Странные ощущения. Всполохи чего-то, чему я не мог дать имени, — он с трудом сглатывает. — Это имело смысл. Ты — Духорождённая. Во всём этом не было ничего знакомого. Ничего предсказуемого.

Пауза.

— Но потом… однажды… — его голос опускается ниже. Глухой. Сорванный. — Из-под моих пальцев потянулись тени.

Тишина.

— И тогда я понял.

Ему не нужно объяснять. Воздух вокруг слов меняется, и весь мир сужается до этого мгновения. Моя рука сжимает стакан до боли, до страха, что он треснет у меня в пальцах.

— Я понял, что проклятие проснулось во мне.

Связь ударяет. Резко. Жёстко. Будто и она чувствует эти слова так же, как я. Челюсть Тэйна напрягается. Не от ярости. От страха.

— Я думаю… возможно, наша связь разбудила его. Дотянулась до чего-то, что было зарыто так глубоко, что я этого не чувствовал. И вытянула на поверхность.

Он отводит взгляд, словно не в силах выдержать мою реакцию. Но я её чувствую. Через связь. Через тишину.

Тэйн в ужасе.

Не только от магии. От того, что это может значить для меня. Для нас.

И тут он смотрит на меня. По-настоящему смотрит. То, что я вижу в его глазах, выбивает воздух из лёгких. Печаль, вырезанная так глубоко, что уже не кровоточит. Просто лежит. Тяжёлая. Невысказанная.

— Я боялся, — тихо говорит он. — Боялся того, что это значит для тебя, если мы связаны… и проклятие теперь во мне. Я видел, что оно сделало с моей матерью. Я смотрел, как оно забирало её разум по кусочкам. И когда почувствовал, как оно шевельнулось во мне, я понял, что не могу позволить тебе находиться рядом.

Голос предаёт его. Совсем чуть-чуть. Но я слышу.

— Я всё ещё боюсь.

Он опускает взгляд на миг, потом поднимает его снова, и теперь в нём есть всё. Всё, что он сдерживал.

— Блядь.

Слово срывается само — низкое, шероховатое, вырванное откуда-то из глубины.

— Вот почему я пытался уйти, держать дистанцию. Я думал, если оттолкну тебя, если буду держать на расстоянии вытянутой руки, то, может быть, смогу защитить тебя… от того, что внутри меня, — горло у него дёргается, будто каждое слово даётся ценой. — Но я не могу.

Голос ломается, становится мягким, хриплым, полным разлома.

— Я не могу дышать без тебя.

Тишина, которая следует за этим, тяжёлая. Священная. Истина, которую мы оба боимся спугнуть.

Потом он произносит:

— Прости, — шепчет он. — Прости, что я не смог уберечь тебя от этого… что не оказался сильнее.

Теперь я вижу. Всю тяжесть, которую он нес, всё, что пытался похоронить в себе, только бы уберечь меня. Он наконец позволяет мне это увидеть.

Это не слабость. Это самое смелое, что он когда-либо делал.

Его следующие слова — почти один выдох:

— Я знаю, что это эгоизм… — он сглатывает, не отводя от меня взгляда, в котором боль, но ни тени отступления, — …всё равно хотеть тебя.

Связь гудит, откликаясь на его признание, словно отказывается рваться.

И вдруг я чувствую это. В костях. В крови. Какой ценой ему далось то, что он нёс это в одиночку. И как намного дороже обошлось бы ему — отпустить меня.

Он всё ещё смотрит на меня. И в его лице больше нет ни капли защиты. Ни маски. Ни расстояния. Только обнажённая, неотфильтрованная правда, разложенная между нами.

— Поэтому я поехал в столицу, — тихо говорит он. — Мне нужно было поговорить с Ровеной. И с Сэрой — её жена тоже знает, — он запинается, связь между нами натягивается от эмоций. — Мне нужно было время. Чтобы подумать. Понять, что делать. Как защитить тебя. Как быть рядом с тобой, не рискуя всем.

Его голос опускается ещё ниже:

— Но даже тогда… у меня не хватило сил держаться от тебя подальше, Амара.

Тишина, которая следует за этим, густая от всего, чего он не сказал вслух: вины, печали, смирения. Всё это есть в том, как опущены его плечи, в дрожи, прячущейся за словами. Его признание — не мольба. Это капитуляция.

— Клянусь всеми богами… мне так жаль. Это проклятие, эта грёбаная жизнь… я никогда не хотел, чтобы оно коснулось тебя.

Слова повисают между нами. Хрупкие. Дрожащие. Не просто извинение, а признание поражения. Страха. Будто заботиться обо мне, связать себя со мной было не просто опасно… а непростительно.

Он всё ещё держит мой взгляд, даже когда в его глазах вспыхивают стыд и боль, всё ещё надеясь, что я не сбегу.

Я вдыхаю.

Потом поднимаюсь.

Двумя тихими шагами пересекаю расстояние между нами. Его глаза следят за мной настороженно. Я опускаюсь перед ним на колени. Свет ложится на нижнюю половину его лица, поздний солнечный свет проливается на всё, что он пытался спрятать в тени. Я тянусь к его рукам и беру их в свои.

И этого оказывается достаточно.

Он отпускает.

Всё, что он нес на себе — семейную тайну, смерть Кастиэля, безумие матери, падение отца, невозможный груз царства, войну, страх того, что он может сделать со мной, кем может стать сам, — прорывается через него.

Он склоняет голову, прижимая лоб к нашим сцепленным рукам. Его плечи начинают дрожать. Сначала беззвучно. Потом сильнее. Рвано. Неудержимо.

Слёзы начинают падать. Я чувствую влажные капли на наших руках и сжимаю его крепче. Потому что он больше никогда не будет нести всё это один. Не пока во мне ещё есть дыхание.

Я медленно поднимаюсь, не разжимая пальцев. Аккуратно сажусь к нему на колени боком, перекидывая ноги через его. Моё тело мягко прижимается к нему.

Его руки обнимают меня мгновенно. Крепко. Отчаянно. Он прячет лицо у меня на груди, и рыдания вырываются наружу — теперь сильнее. Пробегают по нему дрожью, как отголоски слишком долго сдерживаемого землетрясения.

Я ничего не говорю. Потому что нет слов, которые значили бы больше, чем это. Я просто держу его. Одной рукой обнимаю за плечи, другой поддерживаю затылок. Горло горит. Руки дрожат, пока я перебираю его волосы, пытаясь удержать нас обоих.

Он дрожит подо мной. Годы тяжести наконец-то рвутся наружу. Всё, что он держал в себе, — его мать, брат, отец, царство, я.

Всё это — падает.

И я держу его, пока это происходит. Не как Духорождённая. Не как воин. Просто я. Просто его.

Я прижимаю щеку к макушке его головы, пальцы всё так же мягко скользят по его волосам. Связь пульсирует, теперь тёплая. Надёжная. Как одеяло, опускающееся мне на плечи. Тихое обещание, вплетённое в этот ритм: Я с тобой.

И я знаю, что Тэйн чувствует это тоже. Его дыхание замедляется. Захват ослабевает, он не отпускает меня, но уже не цепляется так, будто может рассыпаться.

Я целую его еще раз в макушку, затем поднимаю взгляд.

Вален смотрит на нас. Его глаза блестят от слёз, хотя ни одна из них так и не скатывается. Челюсть сжата, он прокручивает внутри себя слишком многое для слов. Он молчит.

И тут меня накрывает — он никогда не видел Тэйна таким. Не таким. Военачальник, обнажённый до живого, рыдающий в чьих-то объятиях. В моих.

И это разрывает его изнутри.

Я вижу это в том, как он моргает слишком медленно, в том, как снова напрягается линия челюсти. Будто тяжесть этого момента вдавливается и в него тоже. Но есть и ещё кое-что. Тихое одобрение в его лице. Смягчение под слоем горя. Как будто он давно ждал этого — чтобы Тэйн позволил себе чувствовать, позволил себе быть в чьих-то руках.

Потом рот Валена приоткрывается. Я смотрю на него, потрясённая, потому что никогда ещё не видела, чтобы мой наставник был чему-то по-настоящему удивлён. Он не произносит ни слова, только с широко раскрытыми глазами указывает вверх, поверх меня.

Я поднимаю взгляд и над моей головой парят и сверкают капли воды, разбрасывая солнечный свет осколками цвета по книжным полкам, словно сама комната плачет светом. И всё, о чём я могу думать, глядя на них с изумлением, — они как слёзы, готовые сорваться. Моя магия снова откликнулась на мои эмоции.

Связь между нами гудит низко, словно и она узнаёт это освобождение. Капли дрожат в воздухе в том же ритме, повиснув между нами как доказательство.

Взгляд Тэйна поднимается вверх, цепляясь за свет капель, зависших над нами. Его дыхание задерживается, всего на мгновение, будто это зрелище вновь разбирает его по частям. Я провожу пальцами по его щеке, стирая слёзы. Одной мыслью я заставляю капли исчезнуть.

Глаза Тэйна опускаются, встречаясь с моими, его дыхание начинает выравниваться. Дрожь утихает. Руки ослабевают не от отстранения, а от облегчения. Он чуть отстраняется. Ровно настолько, чтобы поднять голову и провести ладонью по лицу.

Жест выходит неуклюжим. Почти мальчишеским. И во мне что-то раскрывается, мягкое и до боли нежное.

— Чёрт, — выдыхает он, наполовину смеясь, наполовину вздыхая.

Голос у него сорван, будто он всё ещё пытается его отыскать.

— Прости, — бормочет он, поднимая на меня взгляд. — Я не понимал, что всё это… так туго скручено. Как огромный узел.

У меня всё ещё нет слов. Ни для всего, что он рассказал. Ни для всего, чему наконец позволил сойти с плеч. Так что я просто улыбаюсь мягко и снова запускаю пальцы в его волосы. Медленно.

Я здесь, — говорит это движение. Я никуда не уйду.

Тэйн шевелится, тянется через мои колени, чтобы взять стакан со стола. Откидывает голову и осушает его одним длинным глотком. Затем резко выдыхает ртом так, будто этот воздух ждал выхода многие годы. Он ставит пустой стакан обратно, с мягким звоном.

Я сдвигаюсь, собираясь подняться. Но его руки крепче сжимают меня. Опускаю взгляд на него. В его глазах — без защиты, оголённых — молчаливая просьба остаться.

И я остаюсь.

Связь между нами гудит. Теперь ровно. Как второе сердце, бьющееся где-то под рёбрами.

Тэйн кладёт одну ладонь мне на колено. Другая остаётся у меня на спине, удерживая меня на месте, пока я приваливаюсь к нему. Всё во мне словно перестроилось, и я нахожу утешение в его прикосновении так же, как он — в моём.

И тут — дзинь. Я бросаю взгляд влево. По ту сторону столика Вален ставит свой стакан, тоже пустой. Он выдыхает долго и низко, выдох звучит не столь удивлённо, сколько задумчиво.

— Что ж, — произносит он сухо, но ровно, — этого я никак не ожидал.

Он складывает руки домиком под подбородком, локти легко опираются на подлокотники кресла. Но его глаза — эти серебристо-голубые глаза — смотрят не на Тэйна и не на меня.

Его взгляд не останавливается ни на ком из нас. Он устремлён чуть дальше, на стену за нашими спинами или, возможно, ещё дальше. Словно он смотрит сквозь комнату. Сквозь время.

Сначала Вален молчит. И я не тороплю его. Я чувствую это в воздухе, он уже перебирает в уме каждую историю, которую читал, каждую утраченную запись, каждый шёпот слухов. Ищет, что делать дальше.

Большой палец Тэйна рассеянно проводит по ткани моих брюк у колена. Небольшое движение. Ровное. Успокаивающее. И всё же… я ловлю себя на том, что затаиваю дыхание.

Я смотрю на лицо Валена. На то, как его серебристо-голубые глаза сужаются, не от замешательства, а от сосредоточенности. Он идёт по какой-то невидимой нити. По той, что видит только он.

Может быть, он видел что-то в древних текстах. Какой-то способ снять проклятие. Остановить его, прежде чем оно заберёт ещё больше, чем уже забрало.

Я цепляюсь за эту мысль.

Спустя вечность Вален говорит. Его голос разрезает тишину, как первая рябь по неподвижной воде.

— Нам нужно вернуться в столицу.

Слова ложатся с тихой окончательностью. Будто пока он блуждал в своих мыслях, что-то наконец щёлкнуло на место, и теперь путь вперёд ясен.

Я выпрямляюсь на коленях Тэйна. Сердце начинает биться быстрее, сильнее, врезаясь в хрупкое спокойствие.

Солнце клонится к закату. Длинные тени тянутся по полу, окрашивая потёртый камень и видавший виды стол ускользающим золотом. Мой желудок тихо урчит, нарушая тишину. Я заливаюсь румянцем, но никто ничего не говорит.

И тут до меня доходит: в столовой уже давно пора ужинать. Мы сидим здесь очень долго, и тяжесть всего сказанного между нами так натянула время, что оно словно истончилось. Внешний мир продолжал двигаться.

А внутри этой комнаты теперь не осталось ничего по-прежнему.

— Архивы, — продолжает Вален, его голос теперь ровнее, в нём звучит принятая решимость. — Ответы должны быть там. У меня есть некоторые ранние догадки насчёт того, чем на самом деле является проклятие… что на самом деле охранял Клан Тени…

Он тяжело выдыхает. Проводит рукой по лицу, усталость тянет его черты вниз.

— Там мы это и найдём. И нам нужно отправляться. Немедленно.

Тэйн качает головой, челюсть сжата.

— Это слишком опасно, Вален. Не зря поколения моей семьи прятали это. Мы не знаем, кому можно доверять. Даже сам поиск ответов может привлечь чьё-то внимание. Если кто-то узнает… это может означать смерть для моей семьи.

Пауза.

— Для меня.

На краях его голоса проступает хрип.

— Никто не доверяет Клану Тени. Даже сейчас. Не будет иметь значения, что я связан с Пророчествами, что я связан узами с Духорождённой. Предубеждение сидит глубже. И что, если я действительно опасен? Что, если проклятие заберёт меня как-то иначе?

Вален кивает. Один раз. Медленно. Уверенно:

— Поэтому мы никому не говорим, зачем на самом деле едем, — он подаётся вперёд, его серебристо-голубые глаза мелькают между нами, острые от намерения: — Мы скажем, что едем потому, что столице нужно увидеть Амару. Духорождённую. Мы скажем, что пришло время царству узнать о ней.

Он даёт этому осесть.

— И любые исследования, которыми мы займёмся… будут под этим предлогом. Это останется между нами троими. Мы войдём тихо. Возьмём, что нужно. Уедем.

Связь между мной и Тэйном остаётся ровной, тёплой, уверенной. Но в груди что-то сжимается. Потому что я понимаю. Я действительно понимаю.

Но я также понимаю, что это значит. Не для Духорождённой. Для меня.

Для девчонки, выросшей в безымянной деревне, жившей маленькой, тихой жизнью. Теперь столице, царству нужно увидеть меня. Не горстке людей. Всем.

Символ. Точку сбора. Напоминание о том, что древние силы просыпаются.

Что Духорождённая пришла.

Тэйн, должно быть, чувствует моё беспокойство через связь, потому что его рука крепче сжимает моё колено. Заземляя меня, пока Вален продолжает говорить. Обещание: ты не одна.

То же самое обещание, которое я только что дала ему. Когда он сломался и разделил со мной тяжесть проклятия в своей крови. Когда я держала его.

Но страх всё равно поднимается в горле. Жаркий. Тяжёлый.

Что, если они посмотрят и не увидят спасительницу?

Что, если увидят ошибку?

Что, если я подведу их?

Что, если подведу его?

Я с трудом сглатываю, загоняя мысли обратно. Потому что сейчас дело не в моём страхе. Речь о Тэйне. О том, чтобы защитить его. Найти правду, прежде чем станет слишком поздно.

И если цена за это — выйти в свет… я заплачу её.

Даже если меня трясёт от ужаса. Даже если мне придётся отложить в сторону все части себя, которые всё ещё жаждут спрятаться.

Нуждаясь в чём-то, что укрепит нервы, я тянусь к стакану на столе. Поднимаю его, янтарная жидкость ловит последний косой луч уходящего света, и допиваю виски одним глотком. Оно обжигает горло. Без пощады.

Но это возвращает мысли в настоящий момент, удерживает меня.

Я ставлю стакан обратно с твёрдым звоном.

Тэйн делает лёгкий жест запястьем, и свечи в канделябрах по комнате вспыхивают. Мягкие язычки пламени поднимаются разом, их свет бросает длинные, беспокойные тени по каменным стенам.

Тени шевелятся, давят на грудь, как ладонь. Заставляют думать о Тэйне и о том, что теперь течет в его крови.

И с этой мыслью лавина вопросов, которую я сдерживала, прорывается.

Я мягко провожу рукой по его спине, сигнал, что мне нужно встать.

Он ослабляет хватку на моей ноге. Его глаза вглядываются в мои, задавая беззвучный вопрос: останешься?

Я сжимаю его руку коротко, успокаивающе. Потом соскальзываю с его колен и возвращаюсь в своё кресло. Наклоняюсь вперёд, опираясь локтями на колени, сердце грохочет о рёбра.

Мне нужно смотреть на него прямо. Мне нужно спросить.

Я чувствую взгляд Валена, пока смотрю на Тэйна. Он молча наблюдает. Но я вижу это в его лице — настороженность, усталость. Всё это прорезано в линиях его черт, в тяжёлом наклоне плеч. Он выжат всем, чем делился сегодня.

Боги, мы все выжаты.

Тяжесть всего — его мать, проклятие, связь, драконы — висит в воздухе, как дым.

Каждый инстинкт во мне кричит дать ему время, позволить ему перевести дух, отдохнуть. Но есть вещи, которые мне нужно знать. Особенно теперь, когда похоже, что мы уезжаем в столицу.

Я выравниваю дыхание.

— Тэйн… кто именно знает о проклятии? Твои братья знают?

Он понимает, о ком я. Гаррик. Яррик. Риан. Люди, с которыми он рос, тренировался, стоял плечом к плечу в бою, проливал кровь, командовал, доверял. Те, кто отдали ему свою верность и приняли его советы взамен. Поэтому они больше, чем просто друзья — они братья во всём, что важно.

Если они не знают, если он скрывал это от них, тогда я понимаю, насколько одинок он был на самом деле.

Взгляд Тэйна падает на пол. Он медленно выдыхает, звук шероховатый, надорванный. Потом поднимает глаза на меня.

— Нет, — тихо говорит он. — Они не знают.

Всего несколько слов. Но они падают, как камень в неподвижную воду, расходясь кругами глубже, чем тишина, которая следует за ними.

Связь бьётся один раз, плотным ударом изнутри по рёбрам. Взгляд Тэйна тут же цепляется за мой, он тоже это почувствовал.

Грудь стягивает, но я не позволяю этому отразиться на лице.

— То есть они не знают настоящей причины смерти твоей матери?

Вопрос зависает в воздухе, тяжёлый от скорби и молчания мальчика, на которого навесили слишком многое.

Тэйн не дёргается.

— Нет, — голос у него тихий. Но под ним что-то начинает расползаться по швам. — Они верят в то же, во что и все остальные. Что она умерла от болезни.

Его взгляд уходит мимо меня. Становится далёким. Утянутым куда-то прочь.

— Они не видели её в последний год жизни. Не могли. Мой отец держал это в секрете… прятал её.

На его челюсти дёргается мышца.

— Они никогда не видели, как она угасает. Никогда не видели, что проклятие сделало с её разумом.

Связь между нами гудит, низко и ровно. Тяжёлая от всего несказанного. И я чувствую это. Как долго он нёс всё это один.

Я бросаю взгляд на Валена. Но его глаза обращены не ко мне. Они прикованы к Тэйну — острые, устойчивые, оценивающие. Отслеживают каждый отблеск эмоции, каждое едва заметное изменение в том, как Тэйн держится. Каждый вдох. Каждую паузу. Читает его так, как может только тот, кто знает его много лет.

Краем глаза я снова замечаю тени, шевелящиеся по каменным стенам, оживающие в дрожащем свете свечей. Двигаются. Дышат. Тихое напоминание обо всём, что он носит в себе.

Сердце грохочет у меня в ушах. Всё же я спрашиваю, голос мягкий, но ровный:

— Ты можешь владеть Стихией Тени? Призывать её? Или она просто появляется сама?

Вопрос зависает между нами, тяжёлый, возможно, сильнее всех, что я задавала до этого. Выражение лица Тэйна меняется, едва, но заметно. Его брови чуть сходятся, между ними прорезается слабая складка. Один уголок губ опускается.

Почти печаль… смирение.

Он опускает взгляд на свои руки, всё ещё лежащие у него на коленях. Медленно поворачивает их ладонями вверх.

Миг ничего не происходит. Потом из-под его пальцев начинают подниматься тени. Они разворачиваются из кончиков его рук медленными завитками, словно ленты. Дым и шёлк, и нечто ещё более тёмное. Беззвучные. Неземные. Движутся, как дыхание. Призванные одной лишь мыслью.

Я смотрю, молча. Потрясённая.

Это красиво.

Но она не должно быть такой.

О Стихии Тени я знала только по текстам, которыми делился со мной Вален. Всегда представляла её холодной. Тяжёлой. Как масло на воде. Или лёд на коже.

Но это… это парит. Вьётся и кружится, невесомое и неторопливое. Один завиток тянется ко мне. Касается моей щеки. Но вместо холода я чувствую тепло. Мягкое. Ровное. Как если бы лежать под звёздами в летнюю ночь. Нежное. Безопасное.

И я… в растерянности.

Потому что всё это совсем не похоже на то, чему меня учили. В историях говорилось, что теневая магия — это яд. Порча. Ползущая хворь, которая искажает и разрушает всё, к чему прикасается.

Но то, что обвивает меня сейчас, — мягкое. Нежное. Живое.

Вместо того чтобы испугаться и отпрянуть, я ловлю себя на том, что тянусь ближе. И на миг, сидя здесь, в тишине при свете огня, с тенями Тэйна, скользящими мимо меня, как шёпот тайны, — я уже не знаю, чему верить.

Потом ощущаю резкий рывок по связи.

Стыд.

Я поднимаю взгляд. Тэйн смотрит на тени, струящиеся из его рук. Челюсть сжата. В глазах напряжение от того, что он не выговаривает. Он похож на высеченного из тени бога, серые глаза, как грозовое небо. Магия вьётся вокруг него, как дыхание.

И всё же он смотрит на эти завитки тьмы с отвращением. Будто совсем не видит того, что вижу я.

Связь натягивается, неровная, будто отзываясь на ту ненависть к себе, которую чувствует Тэйн. Я тянусь и беру его руки в свои, крепко обхватывая пальцами. Тени исчезают, обрываются, как дыхание. Глаза Тэйна обращаются к моим, поражённые. Я держу его взгляд. Яростно. Непоколебимо.

И через связь я выталкиваю вперёд истину.

Ты хороший.

Ты — свет.

Не та тьма, которой он боится, и не проклятие, живущее внутри него.

Не знаю, чувствует ли он то, что я пытаюсь донести, но всё равно посылаю это. И что-то сдвигается.

Связь между нами смягчается и выравнивается. Я вижу это и в его глазах. Жёсткость отступает, и золотистые искры — те самые, что вспыхивают ярче всего, когда он позволяет себе чувствовать, — снова вспыхивают. Его руки на миг сильнее сжимают мои, цепляясь.

Потом он выдыхает, низко, хрипло, и отстраняется. Проводит обеими руками по волосам в беспокойном жесте и тяжело откидывается на спинку кресла.

— Я могу владеть, — говорит он, голос оголён до основания, — его взгляд скользит к тому месту, где только что были тени. — Но я видел, чем владеют командиры теневых войск. И это… — Тэйн качает головой, — это не то же самое.

Он указывает в сторону Валена, лишь на миг отводя от меня глаза.

— Ты тоже видел. Что ты об этом думаешь, Вален?

Вален медленно подаётся вперёд, опираясь локтями на колени, пальцы свободно сцеплены. Его серебристо-голубые глаза чуть сужаются. Он изучает Тэйна, как головоломку, которую только начинает разбирать. Некоторое время он молчит.

Потом, наконец, его голос звучит. Осторожный.

— Это не то, чего я ожидал, — признаёт Вален. — Теневые Силы… их магия жестока. Искажается. Хаотичная. Развращает всё, к чему прикасается.

Он чуть шевелится, задумчивый.

— Но то, что я только что увидел… не было жестоким. Не лезло внутрь. Оно не ощущалось холодным, — его взгляд на миг скользит ко мне, будто он точно знает, что я тоже это почувствовала. — Оно было… управляемым. Осмысленным.

Вален выдыхает, рассеянно постукивая пальцем по запястью — жест, который я уже десятки раз видела за ним, когда он глубоко погружается в мысли.

— Это не значит, что проклятие нереально, — осторожно продолжает он. — Но это может означать, что мы совсем неправильно его понимали. Или, возможно… всё, чему нас учили о Стихии Тени, было ложью.

Его глаза снова находят Тэйна.

— Это не безумие, Тэйн. Пока нет.

В его голосе теперь звучит ещё кое-что. То, чего я не ожидала.

Надежда.

Но я слышу и другой край в его словах, потому что «пока нет» не значит «никогда».

Вален наклоняет голову набок, разглядывая Тэйна с той самой тихой, препарирующей сосредоточенностью.

— Что ты чувствуешь в теле, когда используешь её?

Тэйн пожимает плечами — внешне небрежно, но губы трогает лёгкая морщинка, будто он и сам ещё пытается в этом разобраться.

— Она даётся так же легко, как огонь, — говорит он после паузы. — Но… более гладко. Тише.

Он бросает на меня взгляд, почти виноватый:

— Если это вообще можно так назвать.

Можно.

Я киваю — потому что понимаю это на уровне души. Я тоже могу владеть огнём. И огонь никогда не бывает тихим. Он громкий. Дикий. Как крик, вырывающийся из самого нутра — сырой и пожирающий. Он не причиняет мне боли, когда я им владею. Но я чувствую, на что он способен в тот миг, когда он покидает моё тело, — ту самую необузданную разрушительную силу, без жалости вырывающуюся в мир.

Но тень, та, что коснулась меня, была совсем другой. Не отсутствием силы. А силой без разрушения.

Внезапно мой желудок снова подаёт голос, на этот раз громче, заполняя тихую комнату звуком, который невозможно перепутать ни с чем.

— Простите, — я прижимаю к животу ладонь, поморщившись.

Тэйн вздрагивает, затем смеётся:

— О боги! Я лишил тебя ужина!

Он проводит рукой по волосам, выглядя искренне потрясённым собой.

— Прости, Амара. Вален. Я так увлёкся всем этим, что даже не понял, как стало поздно. Подождите. Я принесу еды.

Он поднимается, двигаясь быстро. Проходя мимо меня, он тянется — почти не осознавая этого — и кладёт ладонь мне на плечо. Короткое касание. Надёжное. Тёплое. Будто ему нужен любой повод, чтобы снова заземлиться во мне.

Потом он пересекает комнату несколькими широкими шагами, распахивает дверь и уходит.

Я поворачиваюсь обратно и обнаруживаю, что Вален уже смотрит на меня. Его взгляд задерживается на мне ещё на миг. Затем, голосом достаточно тихим, чтобы едва тронуть тяжёлую тишину комнаты, он говорит:

— Ты тоже это чувствуешь, правда?

Я моргаю, ошеломлённая прямотой вопроса. Но делать вид, будто не понимаю, не пытаюсь. Потому что понимаю. Не только магию. Не только связь.

Тэйна.

Руки Валена свободно сложены перед ним, серебристо-голубые глаза спокойны, добры.

— Вас связывает не только сила, — негромко говорит он. — Вас связывает выбор.

Он чуть откидывается назад, давая мне пространство дышать, думать.

— Силу можно дать. Можно отнять. С ней можно родиться. Её можно навязать, даже исказить. Но выбор? — он встречается со мной взглядом, ровным и уверенным. — Это другое. Это твоё. Всегда.

Вален позволяет тишине протянуться ещё на удар сердца, затем добавляет, ещё мягче:

— И выбор… выбор сильнее любого проклятия. Даже его.

Я дёргаюсь. Совсем чуть-чуть. Но он это замечает.

— Ты думаешь, что вас связала судьба. Что пророчество, связь, сила — ты ничего из этого не просила, — его голос остаётся мягким, но под ним ощущается тяжесть. — Но причина, по которой это имеет значение… причина, по которой это реально… в том, что ты остаёшься. Что он остаётся. В том, что вы продолжаете выбирать друг друга. Снова и снова.

Его слова падают, как тихие истины, заполняя пространство между нами.

— Эта связь могла начаться с магии. Но то, что её поддерживает, то, что делает её священной, — человеческое. Это ты. Вы оба.

Он говорит это, как истину.

Горло перехватывает. И прежде, чем я успеваю осмыслить сказанное, вопрос слетает с моих губ:

— Ты правда в это веришь, Вален?

Мой голос дрожит. Потому что какая-то тихая, отчаянная часть меня нуждается в том, чтобы ответ был «да».

Вален отвечает не сразу. Он всматривается в меня, и в его лице появляется что-то почти невыносимо доброе. А когда говорит, голос у него низкий и уверенный:

— Верю.

Он чуть подаётся вперёд, взгляд остаётся твёрдым. Он позволяет словам просто повиснуть в воздухе, простым и правдивым светом, как фонарь во тьме.

Я едва заметно качаю головой. А потом, ещё тише:

— Но ничего из этого не чувствуется выбором, Вален.

Мой голос низкий, более грубый, чем мне хотелось бы. Он надламывает тишину между нами.

Потому что как это может быть моим выбором, если связь выбрала меня? Если магия выбрала меня? Если пророчества назвали меня задолго до того, как у меня появилась возможность хоть что-то сказать?

Лицо Валена смягчается. Он не торопится с ответом. Просто смотрит на меня своими серебристо-голубыми глазами — так, как смотрят на тонущего, выжидая правильный момент, чтобы протянуть руку.

— Иногда, — тихо говорит он, — выбор не в том, что с нами случается. А в том, как мы это несём.

Он даёт словам осесть между нами, мягкой, неколебимой правдой. И хоть часть меня протестует, рвётся крикнуть, что это нечестно, что я никогда этого не просила, — глубже внутри я знаю, что он прав.

Дверь вдруг распахивается, разрывая тишину. Мы с Валеном одновременно оборачиваемся. В комнату возвращается Тэйн, шаг у него легче. Увереннее. За ним следуют двое из личного состава форпоста, каждый несёт по большому подносу с едой.

Богатый, насыщенный запах жареной курицы наполняет воздух, смешиваясь с тёплыми, землистыми ароматами овощей — моркови, тыквы, стручковой фасоли, щедро приправленных и ещё поднимающих пар.

Мой желудок снова подаёт голос. Громко.

Вален бросает на меня косой взгляд с тенью улыбки. Тэйн тоже это слышит. Его губы дёргаются, наполовину в усмешке, наполовину в облегчении, пока он возвращается к столу.

— Подумал, нам всем не помешает что-то посущественнее виски, — произносит он сухо, но тепло.

Подносы опускаются на стол, и будто бы сразу в комнате становится чуть менее тяжело.