Проданная страсть. Эротические рассказы о сделках и желаниях часть (полный текст)

По ту сторону борта. Глава 4.

Время тянулось, как густой мёд, каждая минута казалась вечностью. Я стояла у столика, механически отщипывая виноградины от грозди, не чувствуя их вкуса. Вокруг негромко переговаривались девушки, но их голоса сливались в неразборчивый гул. Море внизу шептало что-то тревожное, и этот шёпот, казалось, проникал под кожу.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровые отблески на воде. Яхта мягко покачивалась на волнах, и от этого мерного движения начинала кружиться голова. Или, может быть, это был страх – липкий, удушающий страх, который сковывал движения и заставлял сердце биться как загнанное.

Вдруг я услышала чёткий стук каблуков по палубе. Та самая девушка в деловом костюме приближалась к нам. Она остановилась в центре нашей импровизированной группы, обвела всех профессиональным взглядом и кивнула своему помощнику. Тот открыл коробку и начал обходить девушек, раздавая каждой чёрную кружевную маску.

Когда он подошёл к нам с Никой, я взяла маску дрожащими пальцами. Она была на удивление тяжёлой – качественное венецианское кружево, расшитое мелким бисером, который поблескивал в свете фонарей. Надевая её, я чувствовала, как прохладная подкладка прилипает к вспотевшему лбу.

— Девочки, — девушка в костюме подняла руку, требуя внимания, — начинаем.

Эти два слова прозвучали как приговор. Все девушки вокруг синхронно двинулись к краю борта, их силуэты в вечерних платьях и масках казались призрачными в свете фонарей. Словно процессия теней, направляющихся навстречу своей судьбе.

Ника взяла меня за руку – её пальцы были ледяными и влажными – и потянула за собой.

— Пойдём, — прошептала она, и в её голосе я услышала плохо скрываемую дрожь.

Мы встали в ряд с остальными у леерного ограждения. Холодный металл обжигал ладони. Я вцепилась в ограждение так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Слева от меня стояла Ника, справа – какая-то незнакомая девушка с рыжими волосами, чья маска была украшена павлиньими перьями. Все молчали. Только слышалось дыхание – частое, нервное – и плеск волн о борт яхты.

— Подруга, — Ника наклонилась ко мне, её голос был едва слышен сквозь шум моря, — я с тобой. Не волнуйся. Мы справимся.

Но её слова звучали неубедительно, словно она пыталась убедить саму себя больше, чем меня. Волнение сжирало меня изнутри, превращая желудок в тугой узел. Руки тряслись так сильно, что пришлось ещё крепче вцепиться в ограждение.

И тут я услышала их.

Шаги.

Мерные, уверенные, тяжёлые шаги по палубе. Много шагов. Мужчины приближались к нам, и с каждым звуком мой пульс ускорялся.

Внезапно я почувствовала присутствие позади себя. Кто-то остановился совсем близко – так близко, что я ощутила тепло чужого тела и уловила запах дорогого одеколона с нотками сандала и табака. А затем – прикосновение.

Большие, сильные руки легли на мою талию. Прикосновение было уверенным, властным. Пальцы – жёсткие, мозолистые – определённо принадлежали человеку, привыкшему к физическому труду. Спортсмен, мелькнула мысль. Точно спортсмен – может быть, теннисист, судя по характерным мозолям.

Руки на моей талии сжались чуть сильнее, а затем начали медленно скользить вниз, по бёдрам, ощупывая контуры тела через тонкую ткань платья. Движения были неспешными, почти ленивыми, словно он наслаждался каждым мгновением.

А потом я почувствовала, как чужие руки скользнули под подол моего платья. Горячие ладони на голой коже бёдер. Пальцы нашли край моих трусиков и начали медленно стягивать его вниз. Ткань скользила по коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Вниз, всё ниже, пока трусики не остановились где-то в районе колен.

Я услышала, как рядом сдавленно застонала Ника. Глухой, низкий стон, срывающийся на вздох – она уже чувствовала внутри себя чужое мужское тело, это не оставляло сомнений. Я краем глаза увидела, как её спина выгибается дугой, плечи подрагивают, а рот приоткрыт в беззвучном крике наслаждения. Она чуть расставила ноги, отчего её бёдра качались навстречу невидимому за спиной мужчине в ритме, подчинённом инстинкту.

Сзади я ощущала всё сильнее настойчивость рук на своей талии. Пальцы вцепились в кожу, словно хотели полностью подчинить меня своему ритму. Я чувствовала, как его напряжённый член скользит вдоль моих влажных половых губ, медленно нащупывая вход, раздвигая их, будто пробуя мою плоть на вкус. Горячее дыхание мужчины обжигало мне ухо, он шумно выдыхал, чуть сдавливая меня своим телом, и в этот момент я вся сжалась от предвкушения, страха и желания, которые слились в один спазм.

Он начал входить в меня – сначала медленно, почти осторожно, но этот осторожный толчок казался особенно острым на фоне внутреннего напряжения. Я чувствовала, как его головка постепенно раздвигает вход во влагалище, мои внутренние стенки, продвигаясь всё глубже, заполняя меня изнутри, заставляя меня забыть обо всём, кроме этих ощущений. Я зажмурилась и громко застонала – звук вырвался сам собой, невозможно было сдерживать этот вихрь, бушующий внизу живота.

Мужчина начал трахать меня всё настойчивей: то медленно, почти выжидающе, то вдруг резко, сильным толчком, будто проверяя мою реакцию. Каждый его выход сопровождался едва заметным щелчком влажной плоти – он вытаскивал свой член почти до конца, а потом вновь погружал его до самой шейки матки, заставляя меня содрогаться от мощных волн наслаждения. Его ладони не отпускали мою талию – наоборот, их хватка становилась всё крепче, он вёл меня в своём ритме, управляя моими движениями, заставляя меня поддаваться ему навстречу.

Я чувствовала, как с каждой минутой становлюсь всё мокрее, мышцы сжимались в сладкой агонии, ноги подкашивались, а спина рефлекторно выгибалась, ловя каждую новую волну наслаждения. Я открыла глаза – яхта вокруг словно растворилась в стонах, шёпотах, хрипах и тяжёлом дыхании. Кто-то вскрикивал, кто-то почти рыдал, кто-то шептал непристойности на ухо своей партнёрше. Весь мир утонул в общем оркестре страсти, и в этом хоре наш дуэт звучал особенно ярко.

Вдруг я почувствовала на своей руке слабое, дрожащие прикосновение – это была Ника. Она, с лицом искажённым наслаждением, ухватилась за меня, словно ища поддержки. Её рука была мокрой, липкой, и в этот момент я поняла, что она уже близка к оргазму – она стонала всё громче, её бёдра судорожно дёргались, а пальцы вцепились в мою ладонь, будто только моя близость могла дать ей силы выдержать этот напор.

Я повернулась к ней лицом, насколько позволяла поза, и увидела, как по её щеке катится слеза – то ли от боли, то ли от счастья, то ли просто от переполняющих чувств.

И в этот момент мужчина сзади сжал мою талию сильнее, ускоряя ритм – я почувствовала, как его член входит во влагалище всё жёстче, быстрее, с каждым толчком отдаваясь во всём теле дрожью. Я застонала ещё громче, забыв обо всём – даже о том, что нас окружает толпа таких же, как мы, девушек и мужчин, сплетённых в общем экстазе.

Он не останавливался ни на секунду, его движения становились всё более ритмичными, напористыми, плотными. Я чувствовала, как меня заполняет его член, каждый новый толчок всё глубже – словно он хотел забрать меня всю, целиком, не оставить мне ни капли контроля над собственным телом.

Вдруг его руки с жадной неутолимостью скользнули вверх, под платье — жёсткие пальцы нащупали застёжку моего лифчика. Я почти не успела ничего понять, как он одним уверенным движением расстегнул его и, вытащив из-под платья, просто отбросил на палубу, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит вокруг. А потом – уже обеими ладонями – потянул ткань платья вниз, оголяя мои плечи и грудь. Прохладный морской воздух коснулся распалённой кожи, соски мгновенно затвердели от этого контраста, и я почувствовала себя ещё беззащитней.

Он сразу сжал мою грудь крепко, будто хотел наполнить ладони всем их теплом, приподнимал, гладил, растирал, дразнил большими пальцами соски. Его движения были резкими, требовательными, даже немного грубыми, и в этом напоре было что-то пугающе возбуждающее – я не могла сдерживать стонов, они сами вырывались сквозь приоткрытые губы, становясь всё громче с каждым новым толчком.

Вокруг стоны становились всё громче, а с левой стороны я услышала пронзительный, почти отчаянный стон Ники. Она уже даже не пыталась сдерживаться: тяжело дышала, запрокинув голову и уткнувшись лбом в холодное ограждение, а потом медленно повернула лицо в мою сторону. Её взгляд был затуманен, губы приоткрыты, ресницы дрожали. Я вдруг поняла по её судорожному дыханию и медленно затихающим движениям, что её мужчина кончил – последний глубокий толчок, и он застыл, прижавшись к ней. Всё её тело будто размякло, волна экстаза отступала, а она тяжело переводила дыхание, прикрыв глаза.

По её расслабленной позе и по тому, как она судорожно сжимала ногами, я поняла – он кончил внутрь, оставив в ней горячую сперму, которую она уже чувствовала. Она дотянулась до моей руки и слабо сжала мои пальцы, молча, без слов, но в этом было больше поддержки, чем в любой речи: «Я здесь. Мы вместе. Я всё понимаю».

Посмотрев по сторонам, я заметила, что всё больше девушек отходят от борта: одни поправляли платье, кто-то уже скрылся в глубине яхты, чтобы умыться, привести себя в порядок, а их мужчины возвращались в свой конец яхты. Но мой партнёр не собирался останавливаться. Его хватка только крепла, движения становились резче, жёстче. Он рвано дышал, его пальцы всё ещё сжимали мою грудь, в то время как член вонзался всё глубже – я едва удерживалась на ногах, мне казалось, что меня буквально разрывает на части от наслаждения.

Я застонала ещё громче, забыв обо всём: весь мир сузился до этих движений, этого давления, этого ощущения заполненности и предстоящей развязки. Мои ноги дрожали, спина выгибалась дугой, грудь казалась особенно чувствительной под его жёсткими ладонями. Он мял её, растирал, целовал плечо, а в следующий момент его член забился внутри меня в последней конвульсии – он начал кончать.

Я ясно почувствовала, как его сперма с силой выплескивается глубоко в меня: горячие пульсирующие толчки, которые разливались по стенкам влагалища и смешивались с моей собственной смазкой. Его руки до боли вдавились в мою талию – он буквально вонзал меня на себя.

Ещё несколько секунд он оставался внутри, дышал хрипло и тяжело, потом выдернул член – и, не торопясь, провёл им по моим половым губам, размазывая остатки спермы по киске, чтобы ни капли не осталось на нём. В этот момент я чувствовала, как сперма начинает медленно стекать обратно: тёплая, вязкая, растекающаяся по внутренней поверхности бёдер. И он ушёл – быстро, молча, растворился в темноте, не бросив ни взгляда.

Когда всё закончилось, когда последние шаги стихли вдалеке, я медленно развернулась, держась за леерное ограждение подрагивающими руками. Ноги подкашивались, и я просто опустилась на холодную палубу. Рядом, почти синхронно, села Ника – волосы у неё прилипли ко лбу, маска сползла набок, а глаза светились усталой, искренней улыбкой. В её движениях уже не было ни страха, ни скованности – только лёгкое послевкусие облегчения.

Она вдруг потянулась вперёд и подняла мой лифчик, который так нелепо и интимно валялся у наших ног, и молча протянула мне. Я взяла его дрожащими пальцами и тоже улыбнулась – это вышло автоматически. Мы обе понимали абсурдность ситуации, её сюрреалистичность, и единственное, что оставалось – это принять произошедшее.

Медленно, словно во сне, я начала приводить себя в порядок. Застегнула лифчик, стараясь не думать о том, чьи руки его расстёгивали. Подтянула трусики с колен, поправила платье, разглаживая складки на подоле. Ника рядом делала то же самое.

Я встала, помогла подняться Нике. Мы сняли маски почти одновременно, и я увидела её лицо – бледное, с размазанным макияжем, но всё ещё красивое. В её глазах плескалось то же, что чувствовала я – смесь шока, стыда, облегчения и наслаждения.

Зал ресторана утопал в золотистом свете хрустальных люстр, отражавшемся в бокалах шампанского и создававшем ощущение волшебства. Белые скатерти, изысканные цветочные композиции из кремовых роз и пионов, серебряные приборы – всё дышало торжественностью момента. Это была моя свадьба. Моя и Никиты.

Мама стояла у микрофона, её голос дрожал от волнения, когда она исполняла мою любимую песню из детства – ту самую, что пела мне перед сном. В её глазах блестели слёзы радости, руки слегка подрагивали, сжимая микрофон. Гости притихли, завороженные искренностью момента. Когда последние ноты растаяли в воздухе, зал взорвался аплодисментами.

— Дорогие мои, — начала мама, промокнув уголки глаз кружевным платочком. — Сегодня моя маленькая девочка стала взрослой женщиной. Настенька, доченька моя, я желаю тебе и Никите такой же крепкой любви, какая была у меня с твоим отцом. Чтобы через годы вы смотрели друг на друга с той же нежностью, что и сейчас. Чтобы каждое утро начиналось с улыбки любимого человека, а каждый вечер заканчивался в объятиях друг друга. Горько!

— Горько! Горько! — подхватил зал, голоса сливались в единый радостный хор.

Никита повернулся ко мне, его карие глаза сияли счастьем. Он нежно взял моё лицо в ладони, большими пальцами погладил по щекам, словно боясь помять макияж. Наши губы встретились в поцелуе – сначала осторожном, трепетном, но с каждой секундой становившемся всё более глубоким и страстным. Я чувствовала вкус шампанского на его губах, ощущала, как его рука скользнула на мою талию, притягивая ближе. Мир вокруг исчез – остались только мы двое, растворившиеся друг в друге под счёт гостей.

— Один! Два! Три! — скандировали родственники и друзья, растягивая каждую цифру. — Четыре! Пять! Шесть!

Поцелуй становился всё жарче, и я почувствовала, как краснеют мои щёки. Фата слегка сместилась, но мне было всё равно.

— Семь! Восемь! Девять! Десять!

Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша и улыбаясь. Зал взорвался аплодисментами и свистом.

— Браво молодым! — раздался голос ведущего в расшитом золотом пиджаке. — А теперь, дорогие гости, пришло время подкрепиться! Встречайте горячее!

Официанты в белоснежных рубашках начали разносить дымящиеся блюда – запечённую семгу под сливочным соусом, медальоны из телятины, овощи гриль. Ароматы смешивались, создавая головокружительную симфонию запахов.

Я наклонилась к уху Никиты, чувствуя, как моя грудь в корсете платья прижимается к его руке:

— Милый, я в уборную на минутку, — прошептала я, легко касаясь губами его щеки, оставляя едва заметный след помады.

— Не задерживайся, любимая, — улыбнулся он, поглаживая мою руку.

Я встала, аккуратно приподняв тяжёлую юбку свадебного платья, расшитую жемчугом и кристаллами Сваровски. Шлейф мягко скользил по паркету, пока я шла к дамской комнате, кивая и улыбаясь гостям, которые провожали меня восхищёнными взглядами.

Толкнув тяжёлую дверь с позолоченной табличкой, я оказалась в просторной уборной, отделанной бежевым мрамором. Здесь было тихо – только приглушённая музыка доносилась из зала. Никого. Я зашла в одну из кабинок, справилась с многослойной юбкой – задача не из лёгких в свадебном платье. Закончив дела, вышла к раковинам с золотыми кранами. В зеркале отразилась счастливая невеста – растрёпанная после поцелуя, с блестящими глазами, румянцем на щеках.

Вдруг за спиной раздались медленные, размеренные хлопки. Я вздрогнула и резко обернулась. Из дальней кабинки, покачиваясь, вышел Женя – лучший друг Никиты. Его галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а во взгляде плясали странные огоньки.

— Жень? — я нахмурилась, вытирая руки бумажным полотенцем. — А ты что забыл в женском туалете? Заблудился после тостов?

Он проигнорировал мой вопрос, прислонился к стене и начал говорить, растягивая слова:

— Настя… Настенька… Ты же идеальная девушка. Просто идеальная.

Я непонимающе подняла брови, чувствуя, как внутри зарождается тревога.

— Жень, ты пьян? Давай я провожу тебя обратно в зал…

— Нет-нет, подожди, — он поднял руку, останавливая меня. — Я же серьёзно. Все сегодня говорили – ты и красивая, и умная, и готовишь как богиня. Дом в порядке держишь, с родителями Никиты ладишь, характер золотой. Идеальная жена, короче. И ещё… — он сделал паузу, облизнув губы, — наверняка и члены сосёшь как последняя профессионалка.

Слова ударили как пощёчина. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Жень, ты… ты совсем охренел?! — голос дрогнул от возмущения. — Как ты смеешь такое говорить? Да ещё на моей свадьбе!

— Да ладно тебе, — он усмехнулся, делая шаг ближе. — Не притворяйся невинной овечкой. Я узнал твой маленький грязный секретик.

Сердце пропустило удар. Нет. Только не это. Всё что угодно, но не это.

— Какой ещё секрет? — я попыталась сохранить спокойствие, хотя руки уже начали дрожать. — Я не понимаю, о чём ты.

— Всё ты понимаешь, шлюха, — он выплюнул последнее слово с такой злобой, что я отшатнулась.

— Жень! — голос сорвался на крик. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать! Ты перепил, иди проспись!

— Шлюха продырявленная, — он продолжал, наслаждаясь моим ужасом. — Или хочешь сказать, что в порнушке не снималась?

Мир закачался. Он достал телефон из кармана пиджака, развернул экраном ко мне. На дисплее… Боже, нет. Это было одно из тех видео. Несколько лет назад. Молодая девушка, которой я была когда-то, стонала под двумя мужчинами.

«Ах-ах-ах» – звуки из динамика резали уши.

Прошлое, которое я так тщательно похоронила, воскресло и ударило в лицо в самый счастливый день моей жизни. Да, я работала в порноиндустрии. Молодая, глупая, отчаянно нуждавшаяся в деньгах. Когда заработала достаточно и начала думать о будущем, о последствиях, о том, что когда-нибудь захочу нормальную жизнь – я ушла. Удалила все видео, которые смогла найти. Начала новую жизнь. Встретила Никиту. Влюбилась. И вот теперь…

Женя нажал на паузу, убрал телефон обратно в карман:

— Что, язык проглотила? Кошка откусила?

Слёзы подступили к глазам. Тушь наверняка потечёт, испортит макияж, над которым визажист трудилась три часа.

— Откуда… откуда ты достал это видео? — голос дрожал. — Я же всё удалила… Со всех платформ… Ты давно знаешь? Специально хранил это в телефоне? Ждал моей свадьбы, чтобы всё разрушить?

— Эй, спокойно, Настюш, спокойно, — он поднял руки в примирительном жесте, но глаза продолжали злобно блестеть. — Узнал только сегодня утром. Случайно наткнулся на одно видео, смотрю – девчонка знакомая, но помоложе. Приглядeлся – точно, ты! Только парочку лет назад. Свеженькая такая была.

— Что ты хочешь? — я едва выдавила из себя. — Деньги? Что тебе нужно за молчание?

Он улыбнулся – медленно, плотоядно, как удав, глядящий на кролика:

— То, что было в том видео. Хочу попробовать тебя. Проверить, так ли ты хороша, как на экране.

Меня словно окатили ледяной водой:

— Ты… ты вообще больной! Псих! Как ты можешь такое предлагать?!

— А что не так? — он пожал плечами с деланным равнодушием. — Сколько членов у тебя во рту побывало за время съёмок? Десяток? Два? Так что плюс-минус один – какая разница?

— Ты себя слышишь, мерзавец?! — я задыхалась от ярости и ужаса.

— Настя, я могу и обидеться, — его тон стал жёстче. — Я даю тебе право выбора. Либо через пять минут во время моего тоста я расскажу всем гостям о твоём славном порно-прошлом – с демонстрацией видео на большом экране, кстати. Либо мы быстренько перетрахиваемся прямо здесь, и разбегаемся как ни в чём не бывало. Решай.

— Ты хочешь, чтобы я изменила Никите? — голос срывался. — Через три часа после росписи? У тебя что, фетиш такой – новоиспечённых жён трахать?

— Какая разница, какой у меня фетиш? — он раздражённо дёрнул плечом. — Я не давлю. Ты сама принимаешь решение. Кто знает, может Никита и примет тебя с таким прошлым. Он же у нас добрый, понимающий. Верит, что люди меняются, что каждый имеет право на ошибку. Зато между вами не будет секретов. Полная честность с первого дня брака.

— Тогда иди и расскажи! — я почти кричала, слёзы уже текли по щекам. — Зачем даёшь мне право выбора?! И почему второй вариант именно такой?! Разве так поступают лучшие друзья – трахают жён друзей?!

— Слишком много вопросов, Настюш. Слишком много, — он покачал головой. — Я предложил два варианта. Если ты столько лет жила с секретом о порно-карьере, проживёшь и с секретом об этом. Тут хотя бы родной человек, лучший друг мужа. А там кто тебя имел? Непонятные мужики с улицы. Давай уже, время идёт. Мы бы уже давно закончили.

Я закрыла глаза. В голове проносились картины: лицо Никиты, когда он узнает. Шок родителей. Перешёптывания гостей. Испорченная свадьба. Разрушенная жизнь. Развод через неделю после свадьбы.

— Ладно, Женя… — слова давались с трудом, словно каждое вырывали клещами. — Будь по-твоему… Я согласна.

Женя действительно не выглядел ни капли удивлённым – будто с самого начала знал, к какому решению я приду. В его лице не дрогнул ни один мускул; наоборот, в глазах скользнуло удовлетворение, холодное и алчное. Всё вокруг – золотистый свет люстр, приглушённая музыка, хрустальный звон бокалов и весёлый смех, что доносился сквозь массивную дверь – на миг стали призрачным фоном, бесполезной декорацией к тому кошмару, который вот-вот должен был развернуться здесь, в этой роскошной дамской комнате с бежевым мрамором и позолоченными деталями.

Его рука молниеносно обхватила мою талию. Грубо, собственнически. Я почувствовала, как пальцы впиваются в корсет платья, когда он потащил меня к дальней стене дамской комнаты. Мрамор холодил даже через плотную ткань, когда он прижал меня лицом к стене.

Женя торопливо возился с ремнём, зацепился за пряжку – и, не стесняясь, резко спустил брюки, затем стянул тёмные трусы до колен. Я почувствовала, как его возбуждение почти касается меня, слышала, как тяжелеет его дыхание, как от желания у него подрагивают пальцы.

Он одной рукой приподнял многослойную юбку моего свадебного платья – жемчуг и кристаллы прохладно скользили по бёдрам. Второй рукой нащупал мои кружевные трусики – то самое, что я так тщательно выбирала для первой брачной ночи. Для Никиты. Только для него. А затем Женя с резким движением стянул их вниз по ногам, словно избавляясь от ненужной детали.

— Какие же эти свадебные платья неудобные, — пробормотал он, борясь с многослойной конструкцией из фатина и атласа.

— Они не созданы, чтобы в них трахаться, — попыталась я сохранить остатки самоиронии, но голос предательски дрожал.

— Я бы с удовольствием тебя раздел, — прошипел он мне в ухо, резко притягивая к себе, — но обратно всё это надевать слишком долго. Мы тут в таком месте, где могут поймать в любую секунду.

Эта мысль пронзила меня ледяным ужасом. Дверь! Мы даже не заперли дверь!

— Жень, давай хотя бы… хотя бы закроем дверь на защёлку, — я попыталась вывернуться, но он держал крепко. — Или в кабинку зайдём, там хоть какая-то приватность…

— Ты хочешь стонать над унитазом? — он хмыкнул. — Там места кот наплакал. Да и расслабься – все сейчас едят, наслаждаются горячим. Никто сюда не придёт.

Его рука держала меня за платье, собирая ткань у самого пояса, открывая мои бёдра, ягодицы. Второй рукой он уже направлял свой член – ощутимо твёрдый, горячий – к самому входу во влагалище. Мгновение – и он резко вонзился в меня, не давая времени ни привыкнуть, ни вдохнуть.

Я вздрогнула всем телом, инстинктивно подалась вперёд, упираясь ладонями в мрамор стены. Платье сдавливало грудь, фата съехала набок, щёки полыхали огнём стыда и возбуждения. Женя не оставлял мне шанса ни на что – он сразу начал двигаться жёстко, резко, заставляя меня едва ли не подпрыгивать на шпильках своих белых туфель. Каждый его толчок эхом отдавался в глубине живота, звуки сливались с приглушённой музыкой, что доносилась из-за двери.

Я невольно застонала – то ли от боли, то ли от унижения, то ли от дикого коктейля чувств, что бурлили внутри. Его член скользил во мне, входя и выходя в быстрых, мощных рывках, каждый раз пробивая волну удовольствия сквозь оцепенение ужаса. Тело рефлекторно выгибалось ему навстречу – колени подгибались, пальцы судорожно цеплялись за гладкий мрамор. Платье собиралось в гармошку у пояса, оголяя меня всё больше, юбка тряслась от резких движений.

Я ощущала каждый его толчок до дрожи в коленях, слышала собственные приглушённые стоны – от страха быть пойманной они были сдавленными, короткими, срывающимися на шёпот.

— Вот так, молодая жена… — сквозь зубы процедил Женя, прижимая меня крепче, заставляя меня невольно выгибать спину, подставляя себя под очередной рывок. — Ты просто создана для того, чтобы тебя имели в таких вот местах.

Я закрыла глаза, едва удерживаясь на ногах, чувствовала, как мои туфли скользят по мрамору, а юбка всё сильнее мнётся у него в руках. С каждым новым движением меня охватывала всё более острое ощущение беспомощности, но в то же время где-то глубоко, на самом дне – крошечная искра удовольствия, от которой было только стыднее.

Его движения становились всё быстрее, он практически поднимал меня на носки, каждое новое проникновение сопровождалось едва слышным шлепком. Платье трепетало от толчков, я чувствовала, как между ног становится всё влажнее, как всё моё тело подчинено этому дикому, запретному ритму.

Я пыталась не закричать, прикусила губу до крови, чтобы не дать себя выдать. В зеркале, которое висело слева меня, отражалась растерянная, горящая румянцем невеста – та самая, что ещё полчаса назад целовала мужа под аплодисменты гостей. Сейчас её грудь вздымалась под корсетом, лицо искажено от удовольствия, стыда и страха.

Женя ускорился, сжимая мою талию так, что казалось – вот-вот оставит синяки, его тело плотно прижималось к моему, дыхание сбивалось, а движения становились всё менее сдержанными.

Он вытащил член из меня – резко, оставляя внутри ощущение пустоты. Я едва успела опереться о стену ладонями, как Женя уже грубо развернул меня лицом к себе, вцепился руками в мою талию, и, не дав опомниться, одним мощным движением приподнял меня вверх. Спина вдавилась в холодный мрамор, плечи невольно прогнулись, платье снова распухло у пояса россыпью жемчуга.

Я машинально обхватила его за шею обеими руками, вцепилась пальцами в мокрые от волнения волосы на затылке. Пятки заскользили по его бёдрам – мои ноги, обутые в белоснежные туфли, обхватили его талию, каблуки оставили следы на чёрных брюках. Он крепко держал меня, почти в невесомости, между твёрдой стеной и своим телом. Всё вокруг – шёпот голосов в зале, звяканье бокалов, далекая музыка – будто исчезло: остались только мы и сдавленные стоны в этой золотой раме дамской комнаты.

Женя одной рукой удерживал меня за талию, прижимая ещё крепче, другой начал суетливо разбираться с подолом платья. Он быстро освободил одну мою руку, дав мне приподнять платье самой, оставив остальное свисать в хаотичной роскоши, открывая мои бёдра. Его взгляд, жадный, скользнул по моей груди под корсетом, по тонкой полоске трусиков, спущенных к лодыжкам, по телу, затянутому в свадебный наряд, который с каждой секундой становился всё более неприличным.

Когда он снова направил свой член, я почувствовала, как напряжённые мышцы его живота дрожат от усилия. Он проник в меня резко, не давая времени свыкнуться с новой позой – тяжесть его тела прижимала меня к стене, а от каждого движения я буквально подпрыгивала в его руках. Я не выпускала его шею, боясь упасть. Мои ноги сжимали его талию всё сильнее, туфли цеплялись за поясницу.

Я невольно застонала – намного громче, чем прежде, этот звук вырвался без всякого контроля. В зеркале отражалась уже не невеста, а чужая женщина: с разметавшейся фатой, лицом, пылающим от стыда и странного, нестерпимого удовольствия. Платье топорщилось, открывая бёдра и ягодицы, грудь тяжело вздымалась в корсете, а губы были приоткрыты от рваного дыхания и новых стонов.

Женя двигался мощно, резко, удерживая меня на весу. С каждым его толчком я чувствовала, как всё внутри наполняется жаром, как дрожит всё тело, как теряется ощущение времени и пространства. Его губы скользнули по моей шее, зубы царапнули кожу – я закусила губу, чтобы не закричать во весь голос.

— Женя… пожалуйста… — выдохнула я между стонами, чувствуя, что уже на пределе. — Когда будешь… кончать… вытащи… и не на меня… а то платье… испачкается… от спермы… не отмыть…

Я сама не узнавала свой голос: он был хриплым, ломким, наполненным мольбой и каким-то унизительным волнением. Женя только усмехнулся, дыхание его стало совсем тяжёлым, движения всё яростнее. Пальцы его впивались мне в талию, я буквально тонула в этом унизительном, запретном вихре страсти, в котором праздник, гости, музыка остались где-то далеко – за закрытой дверью этой золотой клетки.

Его член входил в меня быстро, почти с жадностью – я ощущала, как он заполняет меня до предела, растягивая, с каждой секундой всё глубже. Каждый толчок вызывал во мне тихие стоны, превращавшиеся в прерывистый шёпот, пока он не ускорился – тогда я уже не могла сдержаться, и каждый его рывок отзывался звоном в ушах, резкими толчками, раздвигающими меня так, что платье собиралось в гармошку у пояса.

Он работал телом, прижимал меня к стене, почти поднимая, а я то и дело чувствовала, как головка его члена входит в меня полностью, выходит до самой кромки, а затем резко снова погружается внутрь, вызывая очередную волну стонов и дрожи в коленях. Дыхание становилось рваным, плечи выгибались назад, губы сами собой разжимались в молчаливом крике.

Вдруг дверь распахнулась. Женя замер лишь на миг, но не остановился – просто резко повернул голову через плечо, продолжая меня трахать, движения его стали ещё жёстче, будто адреналин подстегнул его до предела.

В дверном проёме стояла Таня – моя подруга, с тонкой улыбкой и округлившимися от удивления глазами. Она задержалась в проходе, разглядывая нас без стеснения, а я чуть не закричала от ужаса: теперь точно все узнают! Я даже попыталась отвернуться, но было поздно – она видела абсолютно всё.

— Ой, подруга, — усмехнулась Таня, склонив голову набок, — предупреждать надо, чем тут собралась заниматься. И дверь закрывать на защёлку! Хорошо, что меня Никита отправил тебя проведать, узнать, почему ты долго не выходишь, а не он сам пошёл проверять. Ладно, я за дверью постою, поохраняю, чтобы никто не вошёл.

Она вышла так же спокойно, как и зашла, плотно прикрыв за собой дверь.

Женя ускорился – казалось, теперь он гнался за собственным финалом. Его движения стали такими резкими, что мои плечи скользили по мрамору, корсет платья болезненно врезался в грудь, а ноги затекали, крепко сцепившись у него на спине. Я задыхалась, стонала, уже не в силах сдерживать звуки. Всё внутри было переполнено жаром, во влагалище нарастала сладкая пульсация – ещё чуть-чуть, и я потеряю контроль над телом.

Но вдруг Женя сдавленно выдохнул, выдернул свой член из меня, опустил меня на ноги. Я, едва удерживаясь на каблуках, машинально схватилась за подол платья, а он, не сказав ни слова, метнулся в одну из кабинок, хлопнув дверцей. Я услышала его прерывистый стон – было очевидно, что он там кончает, выполнив мою просьбу.

Я не теряла ни минуты: пальцами быстро вытерла влажность между ног, чувствуя липкую смазку на коже, натянула трусики, торопливо расправила юбку, поправила корсет, выдохнула, выровняла дыхание и поспешила к выходу – к жизни, где меня ждал Никита, который и не подозревал, что его невеста, исчезнувшая «на минутку», прыгала на члене его друга явно около десяти минут.

Вечер тянулся неспешно, как и полагается пятнице после долгой рабочей недели. Мы с Дианой, моей сестрой, сидели за старым обеденным столом, уставленным кружками с остывшим чаем и тарелками с недоеденным печеньем, и азартно резались в настольную игру – одну из тех классических, где всё решает удача броска кубика, а твоя фигурка упрямо ползёт по извилистой дорожке к заветному финишу.

Я встряхнула в ладони кубик, зажмурилась – почти по-детски, с надеждой на чудо – и бросила его на стол. Он звонко простучал по деревянной поверхности и замер: шестёрка.

— Ха! — я торжествующе передвинула свою фишку на шесть клеток вперёд, чуть ли не танцуя на стуле. — Вот это да!

Диана откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и покачала головой с театральным вздохом:

— Как же тебе вечно везёт, а? Просто невыносимо.

Я усмехнулась, но в улыбке моей промелькнула горечь:

— Ага, вот бы так везло не только в настольной игре, но и в жизни. Там бы пригодилось.

Сестра хмыкнула и потянулась за кубиком. Её пальцы сомкнулись вокруг него, и она, прищурившись, бросила мне лукавый взгляд:

— Смотри, сейчас у меня выпадет единица. Чувствую.

Кубик полетел на стол, покрутился, подпрыгнул – и застыл. Единица.

— Ну, говорила же! — Диана расхохоталась, хоть и с явной досадой, и нехотя передвинула свою фишку на одну-единственную клетку. — Классика жанра.

Я фыркнула, пряча улыбку за ладонью. Но тут мой телефон, лежавший экраном вниз рядом с игровым полем, вспыхнул и коротко завибрировал. Уведомление.

Я потянулась к нему почти машинально, разблокировала экран и открыла почту. Письмо пришло от организаторов. Я пробежалась глазами по первым строчкам – обычная вежливая преамбула, – но потом взгляд споткнулся об одну фразу. И мир будто сжался.

«…По техническим причинам завтрашний конкурс смещается с 18:00 на 14:00. Приносим извинения за возможные неудобства…»

Я перечитала. Ещё раз. Слова не изменились.

Всё внутри меня похолодело и сжалось в тугой, тяжёлый ком. Улыбка сползла с лица, словно её никогда и не было. Я почувствовала, как напрягаются скулы, как холодеют пальцы, сжимающие телефон.

— Геля? — голос Дианы прозвучал настороженно. Она сразу заметила перемену. — Что-то случилось? Ты какая-то… помрачнела вся.

Я закрыла глаза, сжала зубы и выдохнула сквозь них, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. Голос сорвался – громче, чем хотелось, почти на крике:

— Ну почему?! Ну почему всегда я?!

Диана вскочила со своего места так резко, что стул качнулся. Она обогнула стол, её шаги были быстрыми и решительными, и через мгновение она уже стояла рядом со мной, обнимая крепко, почти отчаянно, прижимая мою голову к своему плечу.

— Гель, — её голос стал мягким, обволакивающим, — расскажи мне. Что случилось?

Я сглотнула комок в горле, чувствуя, как жжёт за веками. Слова вырвались сами, сдавленные и горькие:

— Конкурс дизайнеров… перенесли. С шести вечера на два часа дня.

— Ну… — Диана слегка отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо, и пожала плечами, явно пытаясь найти выход. — Ну так отпросишься с работы. Скажешь, что важное дело, и всё.

— Диана! — я резко подняла голову, и в моём голосе прозвучало столько отчаяния, что она вздрогнула. — Я же тебе сколько раз уже говорила! Мой начальник – это тиран. Он не даёт отгулов «по желанию», он считает личные амбиции сотрудников предательством! У него послезавтра важная встреча – а он любит готовиться заранее, значит, завтра он нагрузит меня по полной программе! И как ты себе это представляешь? Я подойду и скажу: «Простите, Леонид Романович, не могли бы вы отпустить меня на четыре часа раньше с работы?» — Я передразнила собственный голос, и он прозвучал жалко даже для меня самой.

Диана помолчала, явно обдумывая ситуацию, а потом махнула рукой:

— Тогда забей на этот конкурс. Их же немало. Поучаствуешь в каком-нибудь другом.

— Диана, ты меня не понимаешь! — я вскочила на ноги, и стул за моей спиной опасно качнулся. — Это же «Вертикаль Дизайна»! Это не просто конкурс дизайнеров – это путёвка в лучшую жизнь! Он проходит раз в четыре года и считается самым крутым в нашей сфере! Грамоты и сертификаты от них ценятся выше, чем диплом престижного ВУЗа! Даже без опыта работы – только за выход в финал – тебя практически везде возьмут! А меня, — я ткнула себя пальцем в грудь, — меня с красным дипломом, но без опыта работы никуда не берут! А я очень хочу работать по этому направлению! Это мой шанс, понимаешь? Мой единственный шанс!

Диана молчала, глядя на меня с сочувствием, но и с лёгкой растерянностью. Потом она медленно покачала головой:

— Я вообще не понимаю, зачем ты у него работаешь. Работа секретарши и так непростая, а тут ещё все вокруг считают тебя… ну, ты знаешь. Проституткой. Думают, что вы спите с начальниками, особенно если секретарши – красивые молодые девушки. — Она протянула руку и ласково коснулась моих волос, пропуская прядь между пальцами, словно демонстрируя свою мысль: — А ты очень красивая, Гель. Так что все наверняка думают именно так. Поэтому бумага, ручка и заявление об уходе.

‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍

Я поморщилась и отстранилась:

— Ну как зачем? За эту работу много платят. А как я буду платить за аренду квартиры, чтобы ещё и деньги хватали на еду и развлечения?

— То есть только из-за денег ты терпишь этого тирана? — Диана скрестила руки на груди и покачала головой. — Ну не знаю… на твоём месте я бы давно уволилась.

— Ты – это ты, я – это я, — отрезала я. — Мы абсолютно разные, хоть и сёстры.

— Да, это точно… — она помолчала, потом её глаза загорелись каким-то странным огоньком. Я этот блеск знала – Диана что-то задумала. — Слушай, а может… его соблазнить?

Я уставилась на неё:

— Что?!

— Ну не в прямом смысле! — она замахала руками, усаживаясь обратно на стул. — Просто сыграй роль. Придёшь завтра вся такая… нарядная, красивая. Оденешься поотвязнее – короткая юбка, белая блузка без лифчика, чтобы соски торчали. Будешь выгибаться, когда поднимаешь ручку с пола. Помнишь же, как я тебя этому всему учила?

Я невольно улыбнулась, вспоминая те нелепые «уроки обольщения», которые Диана устраивала мне пару лет назад:

— Да, помню. Только тебе это в жизни не помогло.

— Ну так ты же у нас везучая, а не я, — она подмигнула. — Значит, тебе поможет. Вот ты придёшь вся такая, попросишь, чтобы он дал тебе всю работу в первую половину дня. Ты всё сделаешь быстро – и он тебя отпустит. Мужчины падки на такое, особенно когда красивая девушка их о чём-то просит.

Я задумалась. План звучал безумно. Абсурдно. И всё же…

Диана взяла кубик и бросила его мне:

— Всё, давай, кидай. А то мы с тобой тут разговорились, а игру так и не закончили.

Я поймала кубик, но мысли мои были уже далеко – в завтрашнем дне, в кабинете Леонида Романовича, в том безумном плане, который только что предложила моя сестра.

Утро началось с противоестественно резкого звука будильника – я проснулась задолго до привычного времени, когда за окном ещё клубилась предрассветная мгла, а город только-только начинал просыпаться. Сердце колотилось где-то в горле – от волнения, от предвкушения, от страха. Сегодня всё решится.

Я встала, потянулась и направилась в ванную, мысленно прокручивая план Дианы. Безумный план. Абсурдный. Но другого у меня не было.

Перед зеркалом я провела целый час. Макияж должен был быть ярким, заметным, но не вульгарным – тонкая грань, которую так легко переступить. Я начала с тона, тщательно растушевав его по коже, скрывая следы бессонной ночи и лёгкие тени под глазами. Затем румяна – персиковые, мягкие, чтобы щёки казались свежими и юными. Глаза я подвела чёрной стрелкой, аккуратной и графичной, а ресницы густо прокрасила тушью – в два слоя, чтобы взгляд стал открытым и выразительным, почти кукольным. И, наконец, губы. Я выбрала ярко-красную помаду – классическую, дерзкую, ту самую, что всегда привлекала внимание. Накрасила медленно, тщательно, очертив контур карандашом и заполнив его насыщенным алым цветом.

Духи я нанесла на запястья, за ушами и в ложбинку между ключицами – лёгкий, сладковатый аромат с нотками ванили и жасмина. Не резкий, но стойкий. Чтобы оставался шлейф.

Одежда. Я открыла шкаф и достала то, что приготовила ещё вчера вечером: белую блузку из тонкого, почти прозрачного шёлка – настолько деликатного, что сквозь ткань легко угадывались очертания тела. Я надела её, оставив две верхние пуговицы незастёгнутыми, так что вырез опасно обнажал ключицы и намекал на ложбинку между грудей. Лифчика не было – Диана настояла. Теперь, глядя на своё отражение, я видела, как соски слегка проступают сквозь ткань, делая образ откровенно провокационным.

Юбка была ещё смелее – чёрная, облегающая, настолько короткая, что едва прикрывала ягодицы. Стоило мне чуть наклониться – и всё становилось видно. Я задержала дыхание и, поколебавшись, сняла трусики. Диана говорила, что «полная свобода» усилит эффект. Я не была уверена, но решила довериться.

Теперь, стоя перед зеркалом в полной «боевой готовности», я почувствовала, как внутри всё сжалось от стыда и неловкости. Я выглядела… не как секретарша. Совсем не так. Но выбора не было.

Выйдя на улицу, я моментально пожалела о своём решении насчёт трусиков. Утренний ветер задирал короткую юбку, и я то и дело прижимала её ладонями к бёдрам, чувствуя себя до неприличия уязвимой и обнажённой. Каждый шаг отдавался дискомфортом – юбка натирала кожу, ткань блузки липла к груди, а я ловила на себе взгляды прохожих, одни – заинтересованные, другие – откровенно похотливые, третьи – осуждающие. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Но я дошла. Вовремя.

Войдя в офис, я прошла к своему рабочему месту – небольшому столику перед массивной дверью кабинета Леонида Романовича – и уселась, стараясь дышать ровнее. Рабочий день ещё не начался, но я уже чувствовала, как напряжение сжимает виски.

И тут раздался резкий звонок внутренней связи. Я вздрогнула и нажала на кнопку. Голос начальника прозвучал сухо и беспристрастно:

— Ангелина. Зайдите.

Я сглотнула, поправила волосы – они были распущены, мягкими волнами ниспадали на плечи – и встала. Ноги словно налились свинцом. Я подошла к двери, толкнула её и вошла.

Кабинет Леонида Романовича был просторным, строгим и безукоризненно организованным. Тёмная мебель, кожаные кресла, огромный стол, за которым восседал сам хозяин этого царства – мужчина лет пятидесяти, с холёным лицом, проницательным взглядом и осанкой человека, привыкшего к власти.

Он сидел, не отрываясь от монитора компьютера, и печатал что-то, даже не взглянув на меня. Я застыла перед его столом, сложив руки перед собой, и ждала.

Наконец он поднял глаза. Взгляд его скользнул по мне – быстро, оценивающе, почти равнодушно. Я видела, как его зрачки на мгновение задержались на вырезе блузки, на линии бёдер, обтянутых короткой юбкой. Но он не задержался. Не сказал ни слова про внешний вид. Просто вернулся к делу – как всегда.

— Ангелина, — его голос был ровным, жёстким, без малейшей теплоты. — Вы не забыли, какой важный день нас ждёт завтра?

Я выпрямилась:

— Нет, Леонид Романович. Я всё помню.

Он кивнул, сцепил пальцы на столе и впился в меня взглядом, тяжёлым и пронзительным:

— Это очень-очень важная встреча. Нам нельзя облажаться. Ни в коем случае. Поэтому сейчас же принесёте мне всю документацию по завтрашней встрече. Несколько раз пройдитесь по презентации – хочу, чтобы не было ни единой, даже пунктуационной ошибки. Проверьте договоры, сверьте цифры, подготовьте финальные версии всех материалов. Ясно?

— Хорошо, — выдохнула я.

Я уже хотела развернуться и уйти, но вдруг вспомнила – для чего я сегодня так оделась. Для чего пришла сюда в этом нелепом, унизительном виде.

— Леонид Романович, — я сделала шаг вперёд, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — не могли бы вы дать мне всю работу сейчас? Чтобы я выполнила её в первую половину дня?

Он приподнял бровь:

— Зачем это вам?

Я замялась, чувствуя, как щёки начинают гореть:

— Ну… у меня сегодня в два часа дня очень важный конкурс. Я бы хотела сделать всё, чтобы… уйти с работы пораньше.

Он молчал. Несколько секунд. Потом кивнул:

— Хорошо, Ангелина. Отпущу вас.

Я не поверила своим ушам. Неужели? Неужели это сработало?! Диана – гений!

Улыбка сама расцвела на моём лице, и я, почти задыхаясь от радости, выдохнула:

— Леонид Романович, огромное вам спасибо!

Я развернулась, готовая выбежать из кабинета, но его голос остановил меня на пороге:

— На пять минут пораньше отпущу. Так и быть.

Улыбка исчезла с моего лица так быстро, словно её стёрли. Я замерла, медленно обернулась:

— На… пять минут? В 16:55? Леонид Романович, ну…

Он перебил меня, и голос его стал холодным, как лёд:

— Ангелина. Вы прекрасно знаете, как я отношусь к личным делам во время работы. Во время рабочего дня нужно быть в офисе и выполнять свои обязанности, а не уходить с работы за четыре-пять часов до его окончания. Вот закончится рабочий день – делайте что хотите.

Я стояла, чувствуя, как внутри всё рушится. Унижение. Обида. Злость. Я не помнила, когда меня так сильно задевали. Но я не сдалась.

Пальцы дрожали, когда я «случайно» выронила ручку из рук. Она упала на пол с негромким стуком.

— Ой, — я наклонилась, медленно, подчёркнуто медленно, спиной к нему.

Юбка задралась. Я знала это. Чувствовала, как ткань ползёт вверх, обнажая ягодицы, а потом – всё. Половые губы. Всё было видно. Абсолютно всё.

Я нарочно задержалась в этой позе, делая вид, что ищу ручку, хотя она лежала прямо у моих ног. Секунда. Две. Три.

Его голос прорезал тишину – ледяной, жёсткий, почти брезгливый:

— Ангелина. Вы меня сейчас соблазняете?

Я медленно выпрямилась, сжимая в пальцах ручку, и обернулась. Сердце колотилось.

— Думаете, это сработает? — он смотрел на меня так, словно я была насекомым.

Я сглотнула, отчаянно пытаясь найти слова:

— Ну… Леонид Романович, пожалуйста…

Он встал. Резко. Решительно. Подошёл к двери, распахнул её и холодно произнёс:

— Ангелина. Вернитесь на своё место. И давайте забудем этот… казус.

Я стояла, замерев, чувствуя, как унижение душит меня изнутри. Ноги не слушались. Но я заставила себя двинуться. Прошла мимо него, не поднимая глаз, и вышла.

Дверь за мной закрылась. Тихо. Но для меня этот звук прозвучал как удар.

Полчаса пролетели в тягучем, невыносимом молчании. Я сидела за своим столом, уткнувшись взглядом в монитор, но буквы расплывались перед глазами. Руки дрожали. Внутри всё горело от стыда и унижения. Я не могла забыть его взгляд – холодный, безучастный, полный презрения.

И тут снова раздался звонок внутренней связи.

Я вздрогнула, словно от удара током. Сердце ухнуло вниз. Неужели снова? Неужели он хочет ещё раз унизить меня?

Я нажала на кнопку, и его голос, всё такой же ровный и бесстрастный, произнёс:

— Ангелина. Зайдите.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и встала. Ноги будто налились свинцом. Каждый шаг к его кабинету давался с трудом. Я толкнула дверь и вошла, стараясь держаться прямо, хотя всё внутри сжималось от напряжения.

— Да, Леонид Романович, — голос мой прозвучал тихо, почти сломленно.

Он сидел за своим столом, не отрываясь от клавиатуры. Печатал что-то быстро, сосредоточенно, словно меня вообще не было в комнате. Прошло несколько секунд – мучительных, тягучих, – прежде чем он наконец поднял на меня взгляд.

— Ангелина, — он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы перед собой. — Насколько важен для вас этот конкурс?

Я моргнула, не ожидая такого вопроса. Сердце забилось чуть быстрее.

— Очень, — выдохнула я. — Очень, очень важен.

Он молчал, изучая меня взглядом – долгим, оценивающим, почти взвешивающим. А потом произнёс:

— Хорошо, Ангелина. Раздевайтесь.

Я застыла. Мир вокруг будто остановился. Я не поверила своим ушам.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как холод пробирает до костей.

Он пожал плечами, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка:

— Ну вы же для этого так оделись, не так ли? Хотели меня соблазнить, чтобы я вас оттрахал и отпустил пораньше?

— Нет-нет! — я замотала головой, отступая на шаг назад. — Вы что, Леонид Романович! Я знаю, что вы женаты! Я просто думала… что вы меня увидите такой и… отпустите.

Он усмехнулся – холодно, без тени улыбки в глазах – и вернул взгляд к монитору:

— И всё? Посмотрю на ваш внешний вид и отпущу? Ну нет, так неинтересно. Ладно, Ангелина, возвращайтесь на своё место. И жду всю документацию.

Я стояла, не в силах сдвинуться с места. Его слова эхом отдавались в голове: «Так неинтересно». Хочет интереснее? Значит, нужно действовать решительнее.

Пальцы мои задрожали, когда я потянулась к пуговицам блузки. Одна. Вторая. Третья. Я стянула шёлковую ткань с плеч и швырнула её на кожаный диван у стены. Грудь моя обнажилась – полностью, без всякого прикрытия. Соски, твёрдые от напряжения и холода, торчали вызывающе.

— Леонид Романович, — голос мой прозвучал громче, почти отчаянно, — вы этого хотели видеть? Ну смотрите! Только отпустите, пожалуйста!

Он повернул голову. Медленно. Его взгляд упал на мою обнажённую грудь, и я видела, как зрачки его расширились. Мгновение. Всего одно мгновение – и он резко вскочил со своего места, так быстро, что кресло откатилось назад с глухим стуком.

Он бросился к двери, захлопнул её и повернул ключ в замке. Щелчок замка прозвучал громко и зловеще.

— Ангелина! — он развернулся ко мне, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на панику. — Вы что делаете?! Вы головой иногда думаете?! А если кто-то зайдёт?! Быстро оденьтесь! Я же пошутил!

Но в этот момент до меня дошла новая мысль – яркая, отчаянная, безумная. Он строгий начальник. Примерный семьянин. Тот, кто не ходит налево. Значит, нужно действовать от обратного. Раздеться полностью. Ни в коем случае не одеваться, пока он не отпустит меня.

— Вам и этого мало? — я сглотнула и, чувствуя, как дико неудобно мне становится, зацепила пальцами край юбки и стянула её вниз.

Теперь я стояла перед ним полностью обнажённой. Только туфли остались на ногах – чёрные, на шпильках.

Я начала медленно кружиться, как экспонат на выставке, разводя руки в стороны:

— Леонид Романович, смотрите! Вы же этого хотели видеть!

Он ринулся ко мне – быстро, почти бегом. Его руки обхватили меня за плечи, крепко, почти грубо. Одна рука случайно скользнула по моей груди, и я вздрогнула.

— Ангелина! — он тряс меня за плечи, глядя прямо в глаза. — Вы поехавшая?! Успокойтесь!

— Отпустите меня с работы в час дня, и я успокоюсь! — выдохнула я, глядя ему в лицо, и начала вновь кружиться.

Он прижал меня к себе – сильнее, ближе. И я почувствовала. Почувствовала его твёрдость, упирающуюся мне в живот сквозь ткань брюк. Его член стоял. Значит, не только на жену. Но это меня не волновало – у меня был другой план.

Но он опередил. Его ярость, его возбуждение, его потребность восстановить контроль – всё это слилось в одном порыве. Резким, почти грубым движением он расстегнул свой ремень, ширинка с громким звериным шипением распахнулась. Он стянул брюки и трусы, и его член, напряженный и готовый, предстал передо мной во всей своей физиологической откровенности. Кожа натянутая, почти глянцевая, крупная вена пульсировала. Он обхватил его пальцами, короткими, привычными движениями, направляя к моей промежности.

Я почувствовала горячий, влажный кончик у самых моих половых губ, обжигающий кожу. Инстинктивно, всем телом я дернулась назад, но его вторая рука, как стальной обруч, держала меня у пояса.

— Вы что делаете, Леонид Романович?!

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде читалось что-то тёмное, властное:

— Ну вы же сейчас сами продаёте своё тело, чтобы я отпустил вас пораньше.

— Нет, Леонид Романович! — я замотала головой, чувствуя, как паника накатывает волной. — Я просто хотела, чтобы вы попросили меня обратно одеться, сказав, что отпустите с работы пораньше! И у вас же жена!

Он усмехнулся – холодно, жёстко:

— Нет, Ангелина. Так дела не делаются. Вы меня возбудили, вы и исправите проблему. Всё будет по-моему, если вы так сильно хотите уйти.

Мир сузился до вспышек за окном, до стука собственного сердца в висках, до тяжелого, влажного дыхания Леонида Романовича у меня за спиной. Его слова «всё будет по-моему» прозвучали как приговор. Прежде чем я успела что-либо осознать, его железная хватка на моей руке закрутила меня вокруг своей оси, и он, не отпуская, потащил к дивану.

Он грубо уселся на него, скинув с себя остатки одежды – рубашка, брюки и трусы сползли на пол бесформенной тканью. Его член, напряженный и грозный, подрагивал в такт пульсу.

Затем, без лишних слов, он развернул меня спиной к себе и грубо усадил себе на колени. Я оказалась сидящей на нем, моя спина прижата к его груди, его руки легли на мои бёдра, как кандалы. Мои ноги стояли на полу по обе стороны от его ног, бёдра были разведены, открывая ему полный доступ.

И в этот миг, чувствуя его голую кожу у своей спины и его возбуждение у ягодиц, до меня наконец дошло, кристально ясно и бесповоротно: отпустит он меня только после этого. Только после того, как его сперма станет печатью на нашем грязном контракте. Не было больше ужаса, было лишь ледяное, отстранённое принятие.

Одной рукой он продолжал держать мое бедро, а другой нашёл свой член и приставил его к моему влагалищу. Кончик, упругий и обжигающе горячий, упирался во вход, который рефлекторно сжался.

Он надавил. Сначала аккуратно, всего на сантиметр. Было туго и больно. Я вскрикнула, закусив губу. Он замер, давая тканям немного поддаться. Потом, с невероятным, выматывающим терпением, он начал входить глубже. Это было медленное, неумолимое погружение. Каждый новый сантиметр его члена, входящего в моё влагалище, сопровождался ощущением растяжения, жжения, а затем – странного, давящего заполнения. Он входил всё глубже и глубже, пока не упёрся в самую глубь, в шейку матки. Мы оба замерли – он, полностью вошедший в меня, я – пронзённая, распятая на его плоти.

Его руки скользнули ниже, обхватив мои ягодицы, его пальцы впились в мякоть. И тогда он начал действовать.

Он приподнял меня за ягодицы, оторвав от себя. Его член, обмазанный нашей смешанной смазкой, с влажным, чавкающим звуком вышел почти полностью, обнажая чувствительные внутренние стенки. А затем он с силой отпустил руки.

Я всей тяжестью рухнула вниз. Его член с резким, разрывающим движением входил обратно, до самого предела, ударяясь в шейку матки. От каждого такого толчка у меня перехватывало дыхание, и вырывался короткий, сдавленный стон. Он установил ритм: мощный подъём, за которым следовало падение, от которого всё внутри содрогалось. Моя грудь, ничем не стесненная, бешено колыхалась в такт этим движениям, соски чертили по воздуху круги, затвердев от трения и адреналина. Я могла только откинуть голову ему на плечо и слушать: его тяжелое дыхание, влажные шлепки наших тел, свои собственные прерывистые всхлипы «ах… ах…» на каждом глубоком проникновении.

Но его силы, подстегиваемые лишь грубым желанием, иссякли. Его движения стали редкими, хватка ослабла. С последним, отчаянным толчком он замер, и его пальцы разжались. Его член, всё еще твердый, пульсировал внутри меня, но он сам выдохся.

Мгновение я сидела неподвижно, чувствуя эту пульсацию. Потом медленно, очень медленно, я приподнялась. Раздался тот самый влажный, интимный звук выхода. Я сползла с его колен, мои ноги чуть дрожали. Я повернулась к нему лицом. Его взгляд был мутным, он тяжело дышал, откинувшись на спинку дивана.

Не говоря ни слова, я забралась на диван, встав на корточки прямо перед ним. Каблуки впивались в кожаную обивку, бёдра были напряжены. Я взяла его член в руку. Он был мокрым, скользким, всё еще готовым. Он вздрогнул.

Я направила головку его члена к своему влагалищу, которое теперь было широко открытым и готовым. И я, глядя ему в глаза, опустилась на него, впуская внутрь себя, чувствуя, как он снова заполняет меня до предела.

И я начала скакать.

Это были резкие, отчаянные движения вверх-вниз. Я поднималась на корточках так высоко, что его член почти полностью выходил из меня, обнажаемый, блестящий от смазки, и с силой, от которой диван скрипел, обрушивалась вниз, принимая его обратно. Каждый раз, когда он входил на полную длину, по моему телу пробегала судорога, и из горла вырывался громкий, гортанный стон. Влагалище сжималось вокруг него, пытаясь соответствовать этому яростному ритму. Звук был откровенным, влажным, причмокивающим.

Он смотрел на меня, заворожённый. Его руки поднялись и грубо сжали мою грудь, больно мня её, закручивая соски между пальцами.

— Да… вот так, шлюха… — бормотал он, его глаза закатывались.

Потом он потянул меня к себе, прижал к своей потной груди. Его лицо уткнулось в мою грудь, его язык, шершавый и влажный, принялся лизать и сосать сосок, с жадностью, граничащей с голодом. Я не сопротивлялась. Я лишь продолжала скакать, мои бёдра работали, как поршни.

Когда силы начали покидать и меня, я сменила тактику. Я опустилась с корточек на колени, оставляя член всё еще глубоко внутри. И тогда я начала двигать бёдрами круговыми движениями, медленными, но невероятно глубокими. Я описывала тазом круги, растирая его член внутри себя, задевая им все самые чувствительные точки. Стоны мои стали глубже, протяжнее. Я смотрела на его запрокинутое лицо, на сжатые челюсти, и знала – конец близок. Я делала всё, чтобы его ускорить, трахая его теперь с той же безжалостной целесообразностью, с какой он начал этот акт.

Именно в тот момент, когда мои круговые движения тазом достигли почти медитативной, проникающей глубины, раздался резкий, металлический звук – кто-то снаружи потянул ручку двери. Дверь дёрнулась, но замок надёжно удержал её. Мы оба замерли. Я почувствовала, как член внутри меня судорожно дрогнул.

— Леонид Романович, вы здесь? Вы очень нужны, — послушался женский голос из-за двери, приглушённый, но отчётливый.

Его реакция была молниеносной. Прежде чем я успела издать звук, его ладонь грубо накрыла мне рот, прижав мои губы к его потным пальцам. Я смогла только широко открыть глаза, слушая собственное бешеное сердцебиение.

Он заговорил, и его голос, прорвавшись сквозь сдавленное дыхание и напряжение, прозвучал на удивление ровно, лишь слегка хрипло от натуги:

— Анечка… да, я здесь… Подойдите… через пять… минут… хорошо?

За дверью наступила тишина, затем послышались шаги, удаляющиеся по коридору. Но эта внезапная угроза, этот всплеск адреналина сделали своё дело.

Внутри меня, в самой глубине, его член будто вздрогнул, затем мощно, судорожно запульсировал. Я почувствовала, как горячая, густая волна его спермы вырывается из него и заполняет меня. Это были не единичные толчки, а целая серия неконтролируемых извержений, заливающих влагалище обжигающей влагой. Каждое сокращение его члена отзывалось во мне глухой, интимной волной. Он стонал, уткнувшись лицом в моё плечо, его тело била дрожь.

Когда пульсация стала затихать, его рука переместилась с моего рта на затылок. Его пальцы вплелись в мои волосы, не больно, но властно. И он потянул моё лицо к своему.

Наши губы встретились. Это был не поцелуй. Это было продолжение акта владения. Грубый, влажный. Его язык настойчиво проник в мой рот, требуя ответа. И я… ответила. Не знаю почему. Может, от того же адреналина, может, потому что тело, преданное разумом, начало искать хоть какую-то точку опоры.

Моя помада перемазывалась, оставляя жирные, размазанные следы вокруг его рта, на подбородке, превращая его лицо в гротескную маску нашего греха. Его член, всё еще находясь во мне, мягко пульсировал, а тёплая сперма начала понемногу вытекать, пачкая его кожу и мои внутренние стороны бёдер.

Мы оторвались почти одновременно, как будто очнувшись. Дыхание спёрло. Он смотрел на меня, и в его глазах, всегда таких холодных, плавала какая-то дикая, незнакомая смесь торжества, растерянности и чего-то ещё.

Я прошептала, и мой голос был сиплым, чужим:

— Леонид Романович… что это было? Зачем вы в меня кончили? Зачем вы меня поцеловали?»

Он, всё еще тяжело дыша, не отводя взгляда, парировал вопросом:

— А вы зачем ответили на поцелуй?

Вопрос повис в воздухе.

Его руки обхватили меня под мышки, и он с почтительной резкостью приподнял меня. Его член, теперь мягкий и скользкий, с тихим, влажным звуком вышел из меня. Ощущение пустоты было оглушительным. Он отпустил меня на диван, и я рухнула на кожу, чувствуя, как сперма тут же начала вытекать из меня более обильно, оставляя липкий след на внутренней стороне бедра и на тёмной обивке.

Леонид Романович не смотрел на меня. Он наклонился, собрал свою разбросанную одежду, спокойно, методично, как после обычного рабочего совещания. Подошёл к большому окну и начал одеваться, глядя куда-то вдаль.

— Ангелина, — его голос прозвучал тихо, но ясно, сквозь стекло. — Я вас давно люблю.

В комнате повисла тишина, которую нарушал только шелест его одежды.

— Леонид Романович… у вас же семья, — выдавила я, и это прозвучало не как упрёк, а как констатация абсурда.

— А это мешает мне любить вас, а не жену? — спросил он просто, как будто обсуждал логистику проекта.

У меня не нашлось ответа. В горле стоял ком.

— Я… Давайте, пожалуйста, обсудим это в следующий раз, — проговорила я, с трудом поднимаясь с дивана и ощущая, как все мое тело ноет и предательски пульсирует. — Можете меня сейчас…

Он резко обернулся, перебив. На его лице всё ещё были размазанные следы моей помады, что делало его признание жутким и комичным одновременно.

— Да, Ангелина. Можете уйти. Прямо сейчас. На свой конкурс. — Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным, деловым, каким был всегда. — Только завтра на час раньше приходите.

Я машинально поправила спутавшиеся волосы.

— На час раньше? Для чего? У вас же встреча только днем запланирована.

— Это для того, — сказал он, подходя и собирая мою скомканную блузку и юбку, — чтобы в тишине обсудить, что между нами.

Он протянул одежду. Его пальцы слегка коснулись моих.

Не глядя на него, быстро, почти автоматически, натянула всё на свое липкое, загаженное тело. Шёлк прилип к коже там, где не высохла сперма. Я не нашла слов. Не посмотрела на него больше ни разу. Прошла к двери, щёлкнула замком, который спас нас, и вышла в пустынный, ярко освещённый коридор.

Дверь мягко закрылась за моей спиной. Я стояла, прислонившись к холодной стене, слушая, как бешено стучит сердце, и пыталась понять, что, чёрт возьми, только что произошло.

Июньский вечер струился в окна тёплым золотистым светом, окрашивая нашу кухню в уютные медовые тона. Мы с Ирой сидели за столом, обхватив ладонями чашки с остывающим чаем – две подруги, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Разговор тёк легко и свободно, перескакивая с темы на тему, как всегда бывает, когда рядом по-настоящему близкий человек.

Ира вдруг оторвалась от чашки, взглянула на часы и прищурилась:

— Окси, а твой-то когда вернётся? Ты же говорила, что он к семи должен быть?

Я пожала плечами, машинально проведя пальцем по ободку чашки:

— Пробки, наверное. Должен вот-вот.

И словно в ответ на мои слова, в прихожей щёлкнул замок. Металлический скрежет ключа, поворот, глухой стук двери о косяк.

— А вот и он, — улыбнулась я, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.

— Оксан! — голос Арсения прокатился по коридору. — Оксан, ты где?

— Тут я, зайка, — отозвалась я, обернувшись к дверному проёму.

Он ворвался на кухню с таким видом, словно за ним гналась свора собак – растрёпанный, раскрасневшийся, с горящими глазами. Увидел Иру, на секунду сбавил обороты:

— О, привет, Ир.

— Привет, — она помахала ему рукой, явно удивлённая его энергией.

Арсений подошёл ко мне, наклонился и чмокнул в щёку.

— Привет, любимая, — выдохнул он.

— Привет, — ответила я, глядя на него снизу вверх, пытаясь прочесть по его лицу причину этой странной спешки. Его глаза горели.

Он присел на край стула, облокотился на стол, и его лицо осветилось какой-то лихорадочной радостью:

— Оксан, слушай! Помнишь, я рассказывал про Петю? Того самого, который работает оператором в «Узнай свою»?

— Ну? — осторожно протянула я.

— Так вот! — он провёл ладонью по волосам, явно еле сдерживая возбуждение. — Он зовёт нас на завтрашний прямой эфир! Как участников!

Я замерла. Чашка застыла на полпути к губам. В голове будто что-то оборвалось – мысли разбежались в разные стороны, не желая складываться в связную картину. Радоваться? Испугаться? Возмутиться?

— Оксан, что молчишь?! — Арсений наклонился ближе, его глаза искрились. — Тебе же нравится это шоу! Мы же всегда его смотрим!

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту:

— Зайка… Я не знаю… Одно дело – смотреть, и совсем другое – когда на тебя смотрит вся страна…

— Погодите, — Ира подалась вперёд, её брови недоумённо сошлись к переносице. — Вы сейчас о чём вообще? Какой эфир? Какое «Узнай свою»?

Я обернулась к ней, всё ещё пытаясь собрать мысли в кучу:

— Ир, ты правда не знаешь про это шоу?

— Нет, — она развела руками. — Так расскажете наконец или будете загадками говорить?

Я не могла поверить. Это было всё равно что сказать, что она не знает, какое сейчас время года.

— Как можно не знать?! Это же самое популярное шоу в стране! Там просмотры бешеные, рекорды каждую неделю бьёт!

— Окей, окей, — Ира сделала успокаивающий жест. — А можно хотя бы намекнуть, о чём шоу, потому что я всё равно пока ничего не понимаю!

Я замялась, подбирая слова. Как это вообще объяснить?

— Ну… как бы тебе помягче сказать…

— Шоу, где участвуют четыре пары, — перебил меня Арсений, и в его голосе не было ни капли смущения. — Муж-жена, парень-девушка, любовники – это не так важно. И парням нужно перетрахать всех четырёх девушек на камеру в прямом эфире. Вот и вся концепция.

Повисла тишина. Ира медленно, очень медленно опустила чашку на стол. Её рот приоткрылся.

— Что… делать? — переспросила она глухо. — Мне послышалось сейчас или…

— Нет, Ир, — я вздохнула. — Не послышалось.

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами, явно ожидая, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что это розыгрыш. Но я молчала.

— То есть вы серьёзно? — её голос дрогнул. — Это реально существует? И показывают по телевизору?

— Ну, там не совсем так, как Арсений сказал, — я заставила себя говорить, медленно, методично, как будто объясняла устройство сложного, но совершенно обыденного механизма. — Девушки заходят в специальные кабинки и раздеваются. И… выставляют свои ягодицы в специальное отверстие. Круглое, на уровне… ну, понятно. А парни… парни по жребию определяют очерёдность. И вот, условно, если Арсению повезет начать первым… Он подходит к первой кабинке и… входит в девушку. У него есть ровно одна минута. Потом сигнал, и он переходит ко второй. И так все четыре. Затем подходит второй парень, и он так же проходит по всем четырём девушкам. И так все четыре парня. А потом… потом парни возвращаются к своим стойкам и нажимают на ту цифру пульта, под которой, по их мнению, находится их девушка. Кто угадал – тот победил. Чья пара победила.

Ира молчала, переваривая информацию. Потом медленно кивнула:

— А если… — её голос был хриплым, — если угадают, например, двое. Или, наоборот, никто не угадает?

— Ну, значит, победили две пары. Или никто, — пожал плечами Арсений, как будто речь шла о лотерейных билетах. — Правила простые.

Ира откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. В её взгляде читалось недоумение, смешанное с чем-то вроде отвращения:

— А в чём вообще смысл в таком участвовать? Вы будете голыми перед всей страной! Для популярности, что ли? Мне кажется, это дико – ради популярности, которая через неделю испарится.

— Нет, — я покачала головой. — Не для популярности. Я же говорю – это шоу смотрит почти вся страна. Оно идёт раз в неделю, в воскресенье, в пять вечера. Самое удобное время, прайм-тайм. Там… там деньги крутятся серьёзные. За участие дают пятьсот тысяч.

Ира замерла. Её глаза расширились:

— Сколько-сколько?! Это только за участие? А если выиграть?

— Ещё полтора миллиона, — спокойно ответил Арсений. — Делятся между победителями. То есть между парами. Одна пара выиграла – забирает всё. Две пары – по семьсот пятьдесят на каждую.

Ира медленно повернулась ко мне. В её взгляде горело что-то новое – азарт, расчёт:

— Окси, и ты ещё думаешь?! При таких условиях надо соглашаться без раздумий! Два миллиона на дороге не валяются!

Я сжала чашку сильнее, чувствуя холод, ползущий по позвоночнику:

— Там победить непросто, Ир. В среднем за десять шоу выигрывают всего три пары.

— А что там сложного? — она недоумённо пожала плечами. — Неужели Арсений тебя по заднице не угадает? Или в крайнем случае ты по его пенису? Вы же можете просто договориться! Окси, ты, например, будет стонать как-то по-особенному, чтобы Арсений отличил! Легко же!

Я закрыла глаза на секунду. Она ничего не понимала.

— Ты серьёзно думаешь, что такое самое популярное шоу в мире халтурит? — спросила я, открывая глаза и глядя на неё с усталой печалью. — Нет, Ир. Там жесточайший отбор! Чтобы попасть в шорт-лист, нужно сначала отправить о себе все данные. Не просто фото в купальнике. Ты должна снять себя на фото со всех ракурсов. Со всех. Даже… — я снова сглотнула, — даже свою киску. Крупным планом. И не только фото. Видеоролик! Потом организаторы выбирают четырёх девушек максимально похожих по телосложению. Одинакового роста. С одинаковым объёмом бёдер. С одинаковой формой ягодиц. Даже грудь должна быть одного размера и формы! И стонать там не получится, потому что кабинки звуконепроницаемые. Хоть ори «Арсений, это я!» – вообще ничего не слышно снаружи, говорят. Парни должны узнать своих девушек чисто по проникновению. По ощущению.

Ира молчала, переваривая. Потом спросила, и в её голосе снова прозвучало недоумение:

— А зачем одинаковая грудь-то? Если нужно просто свои задницы выставлять.

— Там есть отверстия для рук, — буркнул Арсений. — Ну, чтобы мы пощупали грудь. И можно было опереться, когда трахаем. Ты же наверняка сама понимаешь, что в такой позе парни обычно держат девушек за талию, за бёдра. Без этого трудно, неудобно. А тут… ну, хоть за грудь можно подержаться. Для устойчивости. И для тактильной информации.

Я почувствовала, как краснею. Говорить об этом вслух с подругой за столом было невыносимо странно.

— Ну, всё равно, — Ира снова вернулась к своей мысли, — поучаствовать можно. Пятьсот тысяч сразу получите, а там ещё шанс на полтора миллиона.

Я сжала губы и посмотрела на Арсения:

— Зайка, а как вообще получилось, что нас позвали? Я же никаких заявок не подавала, фото не отправляла. Я читала, что участников формируют до четверга. И даже берут две запасные пары – мало ли что.

Арсений улыбнулся виноватой улыбкой:

— Вот как раз с двумя основными парами что-то случилось. А одна запасная пара вообще улетела на другой конец света – сразу после того, как узнали, что в основу не попали. Не ожидали, что могут пригодиться. И Петя мне сразу позвонил. Я ему один раз показывал твоё фото – ну, просто так. Он запомнил. А сегодня я отправил ему… твои более откровенные снимки, и ты как раз подходишь под параметры для завтрашнего эфира. Я уже согласился, так что ты не можешь отказаться, — он улыбнулся шире, — потому что если и мы откажемся – подведём всё шоу.

— Тебе бы лишь мне изменить! — прошептала я.

— Да никто тебе никогда не изменял! — он тут же стал серьёзным. — Я же тебя люблю, ты знаешь это! И в тебе тоже побудут три незнакомых парня, так что и ты, получается, теоретически тоже изменишь. С тремя сразу. И деньги нам правда нужны – ипотеку надо закрывать.

Ира снова повернулась ко мне:

— Окси, ну ты чего? Я бы сразу согласилась за такие деньги. — Она протянула руку через стол, коснулась моих холодных пальцев. — Это просто шоу. Всего час. Один час позора – и вся жизнь впереди, свободная. Свободная, Окси. Подумай.

Я молчала, глядя в чашку. Внутри всё сжалось в тугой узел. Два миллиона. Ипотека. Арсений, который уже согласился. Ира, которая смотрит на меня так, будто я дура, если откажусь.

И этот холодный ужас внутри, который шептал: «Оксана, это неправильно. Это неправильно».

— Окей, — выдавила я наконец.

Я застыла посреди огромной студии, ощущая на себе невидимые взгляды сотен глаз. Зрительские ряды были заполнены до последнего места – сплошная стена лиц, жаждущих зрелища. Свет софитов бил в глаза, превращая всё вокруг в размытое марево ярких пятен и теней. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдавался в висках.

— Пройдёмте, — девушка-куратор легко коснулась моего локтя, и я послушно двинулась за ней.

Она была молода, лет двадцати пяти, с гладко зачёсанными в тугой хвост волосами и безупречным макияжем. На лице – профессиональная полуулыбка, в глазах – ни капли эмоций. Для неё это была просто работа. Очередной эфир. Очередные участницы.

Мы оказались в небольшой кабинке. Здесь уже находились три девушки – все примерно моего роста, все с похожими фигурами. Одна стояла у стены, нервно теребя край футболки. Другая сидела на стуле, уткнувшись в телефон – но я видела, как дрожат её руки. Третья просто смотрела в одну точку.

Никто не разговаривал. Мы избегали смотреть друг другу в глаза. Это было понятно – мы соперницы. На кону полтора миллиона рублей. Зачем притворяться подругами?

Я невольно скользнула взглядом по кабинке, пытаясь отвлечься. Вдоль одной стены тянулась длинная конструкция с четырьмя отверстиями – круглыми, обитыми мягким материалом. Для ягодиц. Чуть выше, на уровне груди, ещё восемь отверстий поменьше – для рук парней. Каждая секция была отгорожена высокими перегородками с обеих сторон, создавая что-то вроде отдельных кабинок. Видимо, чтобы мы не видели друг друга.

Внутри каждой секции я разглядела металлические поручни – за них можно было держаться. И дверцы. У каждой кабинки была своя дверца, которая закрывалась. Это явно для того, чтобы можно было на них опереться руками.

Я прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. В животе всё сжималось от напряжения.

— Так, девочки, — голос куратора прозвучал бодро и деловито, — пора. Раздевайтесь.

Я вздрогнула и подняла на неё глаза:

— Полностью?

— Ну да, — она кивнула, словно это был самый обычный вопрос в мире. — Всё снимаем.

Я сглотнула. Руки задрожали, когда я потянулась к краю футболки. Стянула её через голову, ощущая, как холодный воздух кондиционера касается разгорячённой кожи. Расстегнула джинсы, спустила их вниз, оставшись в нижнем белье. Остановилась на мгновение – последний рубеж. Потом сняла лифчик, трусики. Наклонилась и стянула туфли.

Я стояла полностью обнажённая посреди комнаты, и мне вдруг стало до абсурдного неловко. Хотелось прикрыться руками, съёжиться, исчезнуть. Я подняла взгляд – остальные три девушки тоже стояли голыми. Даже туфли сняли – у каждой были шпильки разной высоты, это могло выдать нас.

Мы стояли, четыре обнажённые девушки, и каждая старалась не смотреть на других. Но краем глаза я всё равно замечала – да, у всех действительно шикарные фигуры. Упругие тела, ровная кожа, одинаковая грудь. Организаторы постарались. Мы были как четыре копии, слегка отличающиеся в деталях.

Куратор взяла планшет, скользнула пальцем по экрану, затем начала расставлять нас по очереди:

— Вы – первая. Вы – вторая. Вы – третья. А вы, — она кивнула мне, — четвёртая.

Четвертая. Последняя в линии. Это означало, что каждый из четырех парней, прежде чем добраться до меня, уже разогреется на трёх других девушках. Их члены уже будут возбуждены, смазаны чужими соками. Их ритм уже будет найден. А я… я буду заключительным аккордом. Или разочарованием. Господи, надеюсь, что среди них нет скорострелов, чтобы никто не кончил в меня. Ведь нормальный половой акт, как твердят все эти дурацкие журналы, длится от трёх до шести минут. А я как раз попадала под парней в этот промежуток.

Я подошла к своему месту. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей студии. Я наклонилась вперёд, оперлась руками о стойку, и выставила ягодицы в отверстие.

И тут грянула музыка. Знакомая, бодрая, которую я слышала столько раз по телевизору. Заставка шоу. Мы в прямом эфире.

Я вся сжалась. Сейчас на нас смотрят миллионы.

— Добрый вечер, дамы и господа! — голос Геннадия Зотова прозвучал громко, с характерной театральностью. — Мы рады приветствовать вас на очередном выпуске шоу «Узнай свою»!

Зрители зааплодировали. Шум был оглушительным.

Зотов начал рассказывать правила – он делал это каждый раз, даже несмотря на то, что постоянные зрители знали всё наизусть. Его голос был уверенным, с нотками иронии и лёгкого флирта. Идеальный ведущий для такого шоу.

Потом послышались шаги. Он подходил к каждому парню, задавал вопросы. Я не видела их, но слышала голоса.

— Расскажите нам о себе! Как вас зовут? Чем занимаетесь? И самое главное – что вы можете рассказать о вашей возлюбленной?

Первый парень – его звали Дмитрий – рассказал, что работает программистом, его девушка занимается йогой, они вместе три года.

Второй – Игорь, врач, его жена – учительница, они женаты пять лет.

Третий – Максим, предприниматель, его девушка – дизайнер интерьеров, вместе два года.

И наконец – Арсений.

— Меня зовут Арсений, — услышала я его голос, и внутри всё сжалось. — Работаю менеджером по продажам. Моя Оксана – самая лучшая девушка на свете. Мы вместе четыре года. Она умная, красивая, и я уверен, что узнаю её из тысячи.

Зрители зааплодировали.

— Прекрасно! — прогремел голос Зотова. — А теперь переходим к самому интересному – жеребьёвке!

Я слышала, как на сцену выкатили что-то тяжёлое – наверное, аквариум с шарами для жеребьёвки. Это всегда делали для зрелищности.

— И… четвёртый номер! — прокричал Зотов с придыханием. — Арсений будет завершать наше путешествие сегодня! Последний, но не менее важный!

Четвёртый. Он будет последним. Как и я. Символично? Или злая ирония? Он будет идти ко мне, уже прочувствовав трёх других девушек. Его пальцы, его ладони, его член – всё будет нести на себе память о них. Сможет ли он стереть эти впечатления? Сможет ли в гуще чужих запахов, чужих сокращений, найти меня? Свою? Или я для него к тому моменту уже растворюсь в этом анонимном женском месиве?

Музыка стихла. Повисла тишина.

— Игорь, вы начинаете! — прогремел голос Зотова, и зрители взорвались аплодисментами.

Шаги Игоря были тяжёлыми, уверенными, отмеряющими дистанцию. Между секциями стояла тишина, натянутая, как струна. Потом – первый звук: глухой, сочный звук соития, и сразу же, как отклик, женский стон. Не фальшивый, не поставленный, а настоящий, вырванный из самой глубины тела. У первой девушки он был высоким, почти певучим, переходящим в прерывистое дыхание. У второй – низким, грудным, насыщенным, сопровождаемым глухим стуком ее ладоней о стенку кабинки. У третьей – тихим, но яростным, клокочущим где-то в горле, полным какой-то животной, не терпящей возражений страсти.

Эти звуки не были звуками страдания. Они были гимном плоти, откликающейся на стимул. Звуки наполняли пространство, сплетались между собой, создавая плотную, электрическую атмосферу общего возбуждения, от которой невозможно было отгородиться. Моё тело отозвалось мгновенно и предательски: внутри всё сжалось в сладком, пульсирующем ожидании, по внутренней стороне бёдер потекла собственная горячая влага. Стыд отступил, растворился, не выдержав напора простого, первобытного импульса.

Его шаги замерли около меня. В боковые отверстия просунулись его руки. Они были большими, тёплыми, с мозолями на ладонях. Он обхватил мою грудь, пальцы уверенно скользнули по коже, нашли соски и сжали их властно, но без боли. По телу тут же прошла резкая, сладкая волна, ударившая прямо в низ живота, заставив дыхание сбиться.

Он прикоснулся ко мне. Головка члена, твёрдая, горячая, уже возбужденная, скользнула по моим половым губам. Она медленно проехала по всей щели, собирая влагу, задержалась на клиторе, надавив – долгим, уверенным движением, от которого всё внутри дрогнуло. Я почувствовала, как моё влагалище пульсирует, раскрываясь в ожидании.

А потом он вошёл, заполнив меня целиком. Член был огромен – больше, чем я привыкла. Он вошёл до самого упора, и я ощутила, как его лобок упирается в мои ягодицы, а головка давит на самую глубокую, чувствительную точку. Из горла вырвался долгий, дрожащий стон – стон капитуляции перед этим совершенным заполнением.

И он начал двигаться. Член выходил почти полностью, обнажая влажным блеском на свету сцены, и снова погружался внутрь, до самого основания. Каждое движение было полным, осмысленным, лишённым суеты. Его руки на моей груди двигались в такт – он мял её, перебирал пальцами соски, и каждое прикосновение отдавалось эхом в том же самом месте, куда входил его член.

Я перестала думать. Я просто чувствовала. Чувствовала, как его толщина растягивает меня, как его ритм, неспешный и глубокий, раскачивает все моё тело. Мои стоны лились свободно, они были низкими, хриплыми, на каждом выдохе. Я сама начала двигать бёдрами навстречу ему, ловя его ритм, желая больше, глубже. Он трахал меня не как механизм, а как знающий партнёр, ищущий и находящий отклик. И когда таймер издал пронзительный писк, он, не сбавляя темпа, сделал последний, особенно сильный толчок, как будто ставя точку, и выскользнул из меня. Я осталась стоять, опираясь на дрожащие руки, ощущая внутри пульсирующую, влажную пустоту и дикое, первобытное удовлетворение. Минута пролетела как одно мгновение. И я, к своему ужасу и восторгу, почувствовала разочарование, что это кончилось.

Следующим был Максим. Его шаги отличались сразу – быстрые, отрывистые, будто он не шёл, а рвался вперёд. И ещё до того, как он подошёл к первой девушке, я услышала его дыхание: частое, сбивчивое, уже захлёбывающееся возбуждением. В этом дыхании не было ни выдержки, ни расчёта – только нетерпение.

И снова стоны девушек. Но теперь они звучали иначе – не как глубокие волны удовольствия, а как резкие, отрывистые выкрики, похожие на лай. Это были звуки не наслаждения глубиной, а захлёбывания интенсивностью.

Он не стал тянуть и со мной. Его руки влетели в отверстия и схватили мою грудь почти болезненно. Никакой прелюдии, ни секунды на вдох. Я лишь уловила короткое, поспешное движение, и сразу – ощущение вторжения: его член, уже напряжённый, скользкий от смеси смазки предыдущих девушек и собственных выделений, врезался в моё влагалище грубо, по-хулигански.

Член был не таким огромным, как первый, но в нём было другое – жёсткость, скорость, неумолимость. И он начал трахать меня с яростной, животной энергией. Его бёдра били по моим ягодицам частой, беспощадной дробью. Член входил и выходил короткими, резкими толчками, не давая мне опомниться, не давая насладиться заполнением: только бешеный темп, только трение. Это было чистое, ничем не прикрытое соитие. Он не искал моей отзывчивости, ему был нужен только его собственный ритм, его разрядка.

И моё тело, уже возбуждённое, отозвалось на это насилие скоростью своей собственной яростью. Мои стоны стали такими же резкими, отрывистыми, они вырывались с каждым его толчком: «Ах! Ах! Ах!». Это не было сладкой истомой. Это был примитивный вопль плоти, отвечающей на вызов. Он трахал меня как самец, утверждающий своё право, и я, к своему потрясению, отвечала ему той же монетой, двигаясь навстречу этому бешеному темпу, чувствуя, как внутри всё закипает от этой грубой, необузданной энергии. Когда таймер пропищал, он выдернул свой член так же резко, как и вошёл, оставив меня в состоянии дикой, неудовлетворённой взвинченности.

Третьим был Дмитрий. Он подходил без резких шагов, без суеты, и это сразу почувствовалось. Стоны девушек передо мной были тише, но продолжительнее.

Его руки коснулись моих боков – мягко, почти нежно. Он не спешил. Пальцы скользнули выше, к груди, но не сжали её, а лишь прошлись по коже, задержались на сосках, лёгко, почти лениво, отчего они тут же откликнулись, затвердели, выдав себя. Он явно тянул время.

Я почувствовала прикосновение его члена к промежности. Он не торопился. Головка скользила вверх-вниз по моим половым губам, лаская клитор, собирая влагу, смешивая её с уже имеющейся. Он вошёл медленно, преодолевая сопротивление мышц миллиметр за миллиметром, давая мне прочувствовать каждую складку, каждый сантиметр его продвижения. Это было мучительно сладко и невыносимо напряжённо. Он был не очень большим, но идеально подходил, входя так, будто находил своё естественное место. И когда он был внутри полностью, он замер.

И тут началось то, чего я боялась. Я почувствовала пульсацию. Не ритмичные движения, а внутреннюю, судорожную пульсацию его члена прямо у меня внутри. Он был на грани. Он начал двигаться иначе: не вперёд и назад, а короткими, мелкими, почти вибрирующими толчками, словно пытался удержать нарастающую волну, обмануть собственное тело.

Пальцы, державшие мои соски, замерли, сжались в судороге.

— Ох, чёрт… — прошептал он сдавленно, и в этом шёпоте было отчаяние.

Я всё поняла.

И где-то на пятидесятой секунде это случилось. Изнутри, из глубины, куда он был погружен, пришла первая горячая волна. Потом вторая, более мощная. Третья. Его член дёргался, выплёскивая сперму прямо в мою матку. Его тело дёргалось, выдавая то, что он уже не контролировал. Это было не резкое завершение, а глубокое, интимное, неконтролируемое излияние – полное, обильное, сопровождаемое тихим стоном поражения.

Он кончил в меня.

Он вытащил свой мягкий, скользкий член, и я сразу почувствовала, как теплая, густая жидкость начинает вытекать из меня по внутренней стороне бедра, не оставляя сомнений.

— Девочки! — хрипло выкрикнула я в темноту кабинки, голос срываясь. — Кто-то из ваших… кончил в меня! Слышите?

Никто не откликнулся. Густая, виноватая, тяжёлая тишина. Видимо, девушке Дмитрия было не просто неприятно это слышать – это был гвоздь в крышку гроба их доверия. Их дома ждал не просто неприятный разговор, а настоящая буря. А я осталась стоять, чувствуя, как сперма Дмитрия, чужая, липкая, продолжает сочиться из меня, смешиваясь с моими собственными соками и смазкой предыдущих мужчин. Я была помечена. И Арсений это почувствует.

И вот – его шаги. Арсений. Четвёртый. Он шёл медленнее других. Я слышала, как он останавливался у каждой стойки, и каждый стон другой девушки отзывался во мне ударом ножа ревности и острой, невыносимой физической тоски. Он трахал их. Моих двойников. И я должна была слушать.

Наконец, он подошёл ко мне. Его руки вошли в отверстия. Они нежно, почти с тоской, коснулись моих боков, потом поднялись к груди. Он взял её в ладони, провёл большими пальцами по соскам – медленно, узнаваемо – и я невольно вздохнула, потому что этот жест был нашим, выученным годами.

И он вошёл. Член Арсения, который я знала наизусть – его длина, изгиб, толщина – проскользнул внутрь, но путь ему преградила не моя сухость, а густая, чужая слизь. Он вошёл в меня сквозь сперму Дмитрия. Его член протолкнул её глубже, смешал с нашей общей смазкой, но разница была ощутимой.

Он сделал первый, пробный толчок и замер. Полная тишина. Я почувствовала, как его тело напряглось снаружи. Он почувствовал. Он понял. Что в меня кончили. Что я уже не чиста для этой игры. Что внутри меня плавает семя другого мужчины. В его неподвижности была целая вселенная ярости, боли и вопроса. Но шоу должно было продолжаться. И через эту долю секунды он начал двигаться.

Это было не похоже ни на что предыдущее. Это не было ни размеренным исследованием Игоря, ни животной яростью Максима, ни отчаянной близостью к финалу Дмитрия. Он вошёл с силой, но без грубости – каждое движение его бёдер было осознанным, наполненным смыслом. Он не просто входил и выходил – он забирал. Его член, знакомый и родной, проходил сквозь чужую слизь, как плуг, вспахивающий поле, и под ней находил меня.

Находил те мышцы, которые сжимались именно для него, ту глубину, которая отзывалась именно на его изгиб, тот ритм, который был нашим общим секретом. Он трахал меня не для камер, не для победы. Он трахал меня, чтобы стереть след другого. Чтобы пометить заново. Его руки на моей груди были нежными и жёсткими одновременно – он мял её, сжимал, как будто хотел выжать из меня всё до капли, все воспоминания, все чужие прикосновения.

Я стонала уже не от просто удовольствия, а от катарсиса, от боли и радости узнавания. Это был наш диалог на языке плоти. Каждый толчок был вопросом: «Это ты?». И каждое сжатие моего влагалища вокруг него было ответом: «Да, это я». Мы танцевали наш интимный танец в самых отвратительных условиях, и он был прекрасен, как последняя молитва перед казнью.

Когда прозвучал сигнал, он не просто вышел. Он медленно, с ощутимым нежеланием, выскользнул из меня, и я почувствовала, как его член, всё ещё твёрдый, прощается со мной последним, легким касанием. Он ушёл. Я осталась одна, не понимая, узнал ли он меня.

— А теперь, господа, — голос Геннадия Зотова прозвучал с театральной торжественностью, заставляя зрителей притихнуть в ожидании, — момент истины! Каждый из вас должен нажать на кнопку той кабинки, где, по вашему мнению, находится ваша возлюбленная!

Я стояла, всё ещё склонившись над стойкой, тяжело дыша. Всё тело дрожало – от напряжения, от стыда, от усталости. По бёдрам стекала липкая влага – чужая сперма. Я чувствовала себя грязной. Использованной.

Но сейчас это не имело значения. Сейчас важно было только одно – выиграть эти чёртовые полтора миллиона.

За кабинкой стояла абсолютная тишина. Парни думали. Вспоминали ощущения. Сравнивали.

Я сжала кулаки, закрыла глаза и зашептала про себя, как молитву:

— Пожалуйста. Пожалуйста, узнай меня. Узнай.

Секунды тянулись мучительно долго. Казалось, прошла целая вечность.

И вдруг – писк. Щелчок кнопки. Потом ещё один. И ещё. Четыре щелчка почти одновременно.

Я открыла глаза, уставившись в пустоту перед собой. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

— Ого! — голос Зотова взорвался ликующим возгласом, и зрители загудели. — У нас сегодня есть победитель! Причём только один!

Я перестала дышать.

— Итак! — он растянул паузу, наслаждаясь моментом. — Победителями 58-го розыгрыша программы «Узнай свою» становятся…

Время остановилось.

— …Арсений и Оксана!

Что-то во мне грохнуло и взорвалось одновременно. Я вскрикнула – не крик, а какой-то животный, первобытный рев торжества и освобождения. Я выпрямилась в кабинке, забыв о наготе, забыв о камерах, и просто заорала, заливаясь слезами, смехом, истерикой. Да! Да! ДВА МИЛЛИОНА! Они наши! Ад закончился, и мы вышли из него победителями! Всё это унижение, эта грязь, эта боль – они стоили этого. Один час – и целая жизнь, свободная от долгов, от страха.

Но даже сквозь этот хмельной угар победы, как осколок льда в шампанском, пронзила другая мысль. И у нас с Арсением дома будет разговор. Неприятный, тяжёлый, полный упрёков и боли. Разговор о сперме Дмитрия, которая всё ещё вытекала из меня по ноге, как доказательство предательства, в котором мы оба были соучастниками. Мы выиграли деньги. Но мир в нашей спальне был разрушен. И я не знала, можно ли его будет собрать снова, даже за два миллиона.

Москва за окном такси проплывала россыпью огней – размытых, неоновых, мерцающих в стёклах витрин давно закрытых бутиков. Я сидела на заднем сиденье, откинувшись на мягкую кожу, и разглядывала собственное отражение в затемнённом стекле. Идеальный макияж. Идеальные волосы. Идеальный вечер, который, впрочем, таковым не был.

Телефон завибрировал. На экране светилось имя «Каринка».

Я поднесла трубку к уху и заговорила негромко, но с той ленивой, протяжной интонацией, которая появлялась у меня всякий раз, когда я чувствовала себя разочарованной – а разочарована я была почти всегда.

— Алло.

— Ну что, Кира? — голос Карины звенел от нетерпения. — Рассказывай давай. Как первое свидание? Я тут умираю от любопытства.

Я повернула голову к окну и усмехнулась своему отражению – размытому, призрачному, наложенному поверх убегающих назад фасадов.

— Что рассказывать? Парень симпатичный, не спорю. Челюсть красивая, глаза такие... ну, знаешь, с поволокой. Но, подруга, — я сделала паузу, словно подбирая слово помягче, и не нашла, — нищеброд.

— Да ла-а-адно! — Карина даже ахнула. — Неужто предложил 50 на 50?

— О нет, до этого не дошло. — Я поправила прядь волос, заправив её за ухо, и продолжила с лёгким презрением, которое давалось мне так же естественно, как дыхание. — Заказал какой-то просекко за полторы тысячи, представляешь? Даже не брют, не «Моэт», не «Вдову Клико» – просекко. Как на дне рождения у бухгалтерши. На горячее – стейк средней прожарки и паста с креветками. Паста, Карин. С креветками. Я сидела и думала: может, он ещё салфетку за воротник заправит?

Я закатила глаза, хотя подруга этого видеть не могла.

— Хотя знаешь, — добавила я, понизив голос до презрительного полушёпота, — я бы уже не удивилась, предложи он раскидать счёт. С таких станется. Благо у меня самой сейчас на карте – слёзы, так что пришлось бы импровизировать.

— Ужас, — Карина хихикнула. — А потом? К себе позвал?

— Естественно, — я позволила себе усмешку. — Думал, что после такого «грандиозного» вечера я растаю и упаду к нему в постель. Ага, конечно. Разбежался. Пусть спасибо скажет, что вообще поцеловала на прощание – и то из вежливости.

Карина расхохоталась в трубку, и я невольно улыбнулась – не от веселья, а от привычного удовольствия чувствовать себя выше, холоднее, недоступнее.

— А ты сейчас где? — спросила она, отсмеявшись.

— В такси еду. Слушай, и вот тут самое сладкое. — Я понизила голос до заговорщического полушёпота и покосилась на затылок водителя. — Я попросила его заказать мне бизнес-класс. И он заказал. Без единого слова, представляешь? Вот же олень.

Я засмеялась – негромко, со снисходительным превосходством человека, который умеет получать от жизни то, что хочет.

— Ой, ну ты даёшь, — протянула Карина с восхищением, которое я заслуживала. — Бизнес-класс! За чужой счёт!

— Ладно, подруга, как доеду – наберу, поболтаем нормально. А то на меня уже таксист пялится через зеркало. Не люблю, когда подслушивают чужие разговоры. Целую.

— Целую-целую, жду!

Я нажала отбой и небрежно бросила телефон в сумочку – маленький клатч от Furla, подарок от прошлого ухажёра, который тоже оказался недостаточно щедрым для долгих отношений.

Москва текла за стеклом, как тёмная река. Садовое кольцо было пустым – ни пробок, ни суеты, только фонари, светофоры, переключающиеся в пустоту, и редкие тени запоздалых прохожих. Я прислонилась виском к холодному стеклу и прикрыла глаза. В голове крутился калькулятор: оплата за аренду через неделю, продукты кончаются, на карте – слёзы. Но думать об этом не хотелось. Я думала о том, что заслуживаю большего. Всегда думала.

‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍

Минут через десять машина плавно остановилась у моего подъезда – панельная девятиэтажка, двор с покосившейся детской площадкой и фонарём, мигающим, как умирающий светлячок. Не то место, откуда выходят из бизнес-класса, но кого это волнует в три часа ночи.

Я выжидающе посмотрела на водителя – мужчину лет тридцати пяти с коротко стриженными тёмными волосами и щетиной, придававшей ему слегка небрежный, но не лишённый привлекательности вид. Он сидел неподвижно, глядя куда-то перед собой.

Секунда. Две. Три.

Я демонстративно кашлянула.

— Алло, — мой голос приобрёл тот самый ледяной оттенок, который я приберегала для особо непонятливых, — это бизнес-класс или эконом? Что сидим? Выходите и открывайте дверь, это, вообще-то, часть сервиса.

Он не обернулся. Только чуть наклонил голову, и я увидела в зеркале его глаза – спокойные, тяжёлые, как два свинцовых грузила.

— Оплату жду, — сказал он ровно.

Я моргнула.

— Какую оплату? — переспросила я с тем искренним недоумением, которое бывает только у людей, привыкших, что за них платят другие.

— Ваш… — он помедлил, и в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо похожее на усмешку, — ваш «олень» сменил способ оплаты. С карты на наличные. Минут пять назад.

Что-то холодное скользнуло по позвоночнику.

— Что он сделал? — я услышала собственный голос как будто со стороны. — Он идиот?.. Можно переводом?

— Можно, — водитель кивнул. — С вас 4795 рублей.

Я открыла было рот, но слова застряли в горле.

— Сколько-сколько? — переспросила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Вы меня сейчас из Москвы в Лондон перевезли, что ли? Через Санкт-Петербург?

Он ответил невозмутимо, не повышая голоса, не оборачиваясь – просто констатируя факт, как доктор, сообщающий диагноз:

— Повышенный тариф. Ночное время, водителей мало, спрос высокий. Плюс расстояние – вы не рядом живёте. Бизнес-класс, опять же…

— Ладно, заткнитесь, — я раздражённо взмахнула рукой. — Переведу.

Пальцы слегка дрожали, когда я открывала приложение банка. На экране высветились цифры, от которых у меня потемнело в глазах.1559 рублей.

— Так что, — голос водителя вернул меня в реальность, — продиктовать номер?

— Подождите, — процедила я сквозь зубы, уже набирая Карину.

Она взяла трубку на третьем гудке. Из динамика донёсся сдавленный стон – протяжный, прерывистый, и я мгновенно поняла, чем она занята.

— Кира… — её голос звучал хрипло, придушенно, — я… занята…

— Карин, я всё слышу и всё понимаю, — я говорила быстро, лихорадочно, — но это вопрос жизни и смерти. У меня денег нет, а этот олень – представляешь – сменил оплату с карты на наличку. Переведи мне, пожалуйста? Я верну с зарплаты. Клянусь.

Из трубки донёсся ещё один стон – глубокий, нарастающий – и тяжёлое дыхание.

— Сколько… сколько надо? — выдавила Карина.

— Хотя бы 3500. У меня только 1500, а нужно 5000.

— А-ах… — она явно пыталась сосредоточиться, что давалось ей с трудом. — Кирочка… извини… у меня на карте только две тысячи… а зарплата самой… только… через два дня…

— И что мне делать?! — Я повысила голос, и водитель в зеркале чуть приподнял бровь. — Мне некому звонить, понимаешь? Некому!

— М-может… родителям?.. — стоны становились громче, чаще, и я понимала, что Карина на грани.

— Нет, ты же знаешь, — я закусила губу, — они до сих пор не простили, что я уехала из деревни в Москву. Для них я предательница. Они скорее трубку бросят, чем переведут хоть рубль.

— Тогда… ох… попробуй… с таксистом… договориться… — её голос сорвался, и стон, прорвавшийся из трубки, был уже на самом пике – долгий, почти мучительный, бесстыдный. — Всё, Кира, давай… потом… я не могу…

— Стой! Карин! — я почти кричала в трубку. — У своего можешь попросить? Или у родителей?

Но в ответ раздались лишь короткие гудки.

Я сидела, глядя на погасший экран, и чувствовала, как под рёбрами разливается что-то ледяное и унизительное. Тишина в салоне была густой, почти осязаемой – пахло кожей, чужим одеколоном и моим собственным поражением.

— Извините, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально мягко, — а можно, пожалуйста, я вам завтра переведу? У меня сейчас… временные затруднения. Оставьте номер, и я…

— О как, — он впервые обернулся. Лицо у него было грубым, обветренным, с глубокими носогубными складками, и в его глазах я прочитала не злость – нет. Что-то хуже. Удовольствие. — Какие мы сразу вежливые стали. Как поняли, что денег нет – так сразу и «извините», и «пожалуйста». А пять минут назад – «заткнитесь» и «выходите, открывайте дверь».

Я молчала. Нечего было сказать.

— Нет, — отрезал он. — Завтра не пойдёт. Или вы думаете, что меня тоже в оленях оставите? Так что платите. Или я звоню в полицию. Мне нетрудно.

Слово «полиция» упало в тишину, как камень в воду. Я представила: протокол, разбирательство, позор, участок в три часа ночи, звонок маме – нет. Нет, нет, нет.

‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍

— Подождите, — я облизнула пересохшие губы и посмотрела ему в глаза. — Мы можем… договориться?

— Как? — он приподнял бровь.

— Да не делайте вид, что не поняли, — сказала я, и голос мой стал другим – низким, хриплым, с той вкрадчивой бархатистостью, которую я включала, когда все остальные козыри были биты.

Я опустила руку вниз, скользнула пальцами под подол платья – чёрного, облегающего, единственного приличного платья, купленного на распродаже, – и медленно стянула кружевные трусики. Приподняла их перед его лицом, держа за тонкую нить резинки – демонстративно, вызывающе, – и бросила на сиденье рядом с собой.

В салоне стало тихо. Так тихо, что я слышала, как тикают часы на его руке.

Что-то сместилось в его взгляде – как затвор, щёлкнувший в тишине. Он молча перекинул тело через пространство между сиденьями и оказался рядом со мной. Машина качнулась под его весом, и кожаная обивка жалобно скрипнула.

Таксист уселся напротив меня, его колени упёрлись в мои. Взгляд его был пристальным, оценивающим, лишённым намёка на романтику или даже на простую любезность. Он, не отрывая от меня глаз, потянул вниз молнию на своих простых тёмных брюках и, приподнявшись, стянул их вместе с боксерами одним грубым движением до колен.

Его член выпал оттуда, уже полностью эрегированный и напряжённый. Он был крупным, с толстой, извитой веной, пульсирующий в такс бьющемуся где-то глубоко внутри него сердцу. Головка, тёмно-багровая, влажная от капли прозрачной смазки, выступившей на щели, смотрела прямо на меня. Таксист скинул обувь, пихнув её ногой под переднее сиденье, и теперь был готов – грубый, физиологичный, лишённый всяких условностей.

Он повалил меня на спину. Кожа сиденья, нагретая моим телом, приняла меня мягко, почти нежно – единственная нежность в происходящем. Мои ноги он закинул себе на плечи – одним движением, властным и бесцеремонным, как хозяин, переставляющий мебель в собственной квартире. Платье съехалo к животу, обнажив всё – бледную кожу внутренней поверхности бёдер, кружево пояса от чулок, и само влагалище, теперь полностью открытое, уязвимое и, к моему ужасу и стыду, уже влажное от адреналина.

Он не спросил разрешения. Не посмотрел мне в глаза. Просто подался вперёд и вошёл.

Звук был влажным, хлюпающим, неприлично громким в тишине салона. Моё тело выгнулось в немой гримасе. Боль от внезапного, грубого вторжения смешалась с шоковым, запретным удовольствием от абсолютной заполненности. Он был огромен внутри меня, он растягивал меня, упираясь, казалось, прямо в шейку матки.

И таксист начал двигаться. Медленно, сначала вытаскивая член почти полностью, так что я чувствовала, как напряжённый ствол скользит по моим внутренним стенкам, задевая чувствительные точки, от которых по спине бежали мурашки. А потом – снова вгонял его внутрь, резко, глубоко, всей своей силой. Ритм задавался им – не для моего удовольствия, а для его скорейшей разрядки. Его ягодицы напрягались и расслаблялись, его живот бился о мои поднятые бёдра. Каждый толчок сдвигал меня по коже сиденья, швырял мою голову о подлокотник.

Стоны вырывались сами – я прижимала ладонь ко рту, пытаясь их удержать, но они просачивались сквозь пальцы, как вода сквозь решето. Тихие, задушенные, постыдные. С каждым его движением – громче. С каждым – откровеннее.

Не прекращая этих мерных, грубых фрикций, его рука потянулась к моей груди. Грубые пальцы поддели край платья, сдвинули бретельку бюстгальтера, и моя грудь оказалась на виду – белая, беззащитная в тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь тонировку. Соски от холода и возбуждения сразу стали твёрдыми, напряжёнными бугорками. Он сжал грудь – не нежно, не ласково, а так, как мнут тесто, как сжимают что-то, что принадлежит тебе по праву.

Влажность между моих ног стала обильной, звук его движений – ещё более мокрым, причмокивающим. Моё влагалище, вопреки моей воле, начало адаптироваться, сокращаться вокруг его члена, обхватывая его пульсирующей влажной теплотой. Это бесило меня и возбуждало одновременно. Я кусала губу, стараясь заглушить звуки, но они всё равно выливались наружу.

Он не останавливался. Ритм ускорялся – я слышала его дыхание, тяжёлое, хриплое, загнанное, как у зверя, и чувствовала, как его пальцы всё крепче впиваются в мою кожу, оставляя следы, которые я буду разглядывать завтра утром в зеркале ванной. Он был на пределе. Я видела это по дрожи в его руках, по тому, как его член внутри меня стал будто ещё твёрже, пульсируя особым, финальным ритмом.

А потом – резко, внезапно – он остановился и вытащил свой член из меня. Пустота, которая на мгновение показалась оглушительной.

Он подтянулся ко мне на коленях, навис надо мной, а этот вздыбленный, готовый к извержению орган – в сантиметрах от моего рта. Капля прозрачной жидкости скатилась с головки и упала мне на щёку.

— Открой рот, — приказал он.

Я почувствовала, как внутри что-то вспыхнуло – последний уголёк гордости, тлевший всё это время под пеплом.

— Вы с ума сошли, — выдохнула я, и мой голос дрожал, но в нём было настоящее, живое, непоколебимое «нет». — Я не буду принимать вашу сперму себе в рот. Я не буду… Нет. Нет.

— А куда мне кончать? — он кивнул на сиденье. — Сюда? Где люди сидят? Вам-то всё равно, а мне машину мыть.

— Я всё сказала.

Но было уже поздно. Контроль над его телом был утрачен. Его бёдра дёрнулись в короткой, неуправляемой серии спазмов. Он вскрикнул – глухо, по-звериному.

Первая струя горячей, густой спермы ударила мне прямо в губы, поперёк рта, с такой силой, что я зажмурилась. Она была тёплой, вязкой, с резким, специфическим запахом. Вторая порция, ещё более обильная, накрыла мой нос, подбородок, попала на веки и в ресницы. Третья, уже менее мощная, закапала на щёки и шею. Я почувствовала, как липкая, белёсая жидкость растекается по коже, склеивает ресницы, затекает в уголки губ. Её было много. Очень много.

Я лежала, парализованная отвращением и шоком. Всё моё лицо было покрыто этой липкой, пахнущей субстанцией.

— Вы нормальный?.. — хрипло выдавила я, не открывая глаз, боясь, что сперма попадёт в них.

Он тяжело дышал, отваливаясь от меня. Его член, всё ещё полуэрегированный и влажный, теперь безвольно упал.

— Я вам говорил открыть рот, вы не захотели, — отрывисто бросил он, как будто констатировал факт поломки. — Всё, идите давайте, у меня следующий заказ.

Он приподнялся, натянул бельё и брюки с той же деловитой быстротой, с какой раздевался, – ни тени смущения, ни намёка на неловкость. Перебрался обратно на водительское сиденье – машина снова качнулась – и повернул ключ зажигания. Двигатель мягко заурчал.

Я села, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Автоматическими движениями я спустила платье, поправила бюстгальтер, прикрыв грудь. И затем, с лицом, покрытым засыхающей, липкой пеленой его семени, я открыла дверь и вылезла наружу. Ночной воздух ударил по влажной коже, вызывая мурашки. Ноги в каблуках подкосились на бордюре, и я схватилась за крышу машины, чтобы не упасть.

Машина тронулась. Красные огни поползли прочь – медленно, равнодушно, как уходящий поезд.

И тогда до меня дошло.

— Стойте! — крикнула я, шагнув вперёд. — Стойте! У меня трусики остались! В машине!

Мой голос разлетелся по пустому двору, ударился о стены панельной девятиэтажки, отразился от слепых окон – и утонул в тишине. Красные огни мигнули на повороте и исчезли.

Я стояла одна. Посреди двора. В три часа ночи. В чёрном платье без белья, с липким лицом и полутора тысячами на карте. Фонарь над детской площадкой мигнул в последний раз – и погас.

Тринадцать историй. Тринадцать девушек, которые в какой-то момент своей жизни сделали выбор. Не тот, о котором пишут в глянцевых журналах рядом со статьями о самооценке и женской силе. Не тот, который одобрили бы психологи. Не тот, за который ставят лайки в соцсетях.

Другой.

Это не сборник эротических фантазий. Это – каталог сделок.

Ты прочитала их все. До конца. Не отложила книгу на середине, не пролистнула «неприличные» сцены, не сделала вид, что открыла случайно. Ты была там – в душном кабинете преподавателя, на заднем сиденье такси, в неуютной комнате общежития, в раздевалке с запахом пота. Ты наблюдала. Ты, возможно, даже чувствовала, представляла.

И вот теперь – что?

Осудить – проще простого. Безопасная позиция на мягком диване собственной праведности. Можно покачать головой, произнести «я бы никогда так не поступила» и вернуться в мир, где всё оплачивается честным трудом. Где тело – храм, а не разменная валюта.

Но ведь ты читала дальше.

Эти тринадцать девушек – не жертвы. И не шлюхи. Они – переговорщицы. Игроки. Те, кто посмотрел в глаза обстоятельствам и сказал: «Хорошо. Сколько?» Кто-то из них выиграл. Кто-то потерял больше, чем рассчитывал. Кто-то не почувствовал ничего, кроме холодного удовлетворения от закрытой сделки.

Цинично? Возможно.

Грязно? Кому как.

Но если ты дочитала до этих строк – значит, они тебя зацепили. Значит, что-то в их историях резонировало с чем-то в тебе.

Сейчас ты закроешь эту книгу и вернёшься в мир, где принято притворяться. Где браки заключаются «по любви», хотя юристы заранее составляют брачные контракты. Где свидания – это «узнать друг друга поближе», а не проверить толщину кошелька. Где секс называют «близостью», будто это не товар, которым торгуют все – просто не все готовы признаться.

А мои героини не притворялись.

Честно, не знаю, для чего я написала это послесловие. Можно было бы обойтись и без него – просто поставить точку после тринадцатой истории.

Но мне захотелось сказать спасибо.

Спасибо, что уделила время этому сборнику. Что не пролистала, не бросила на середине, не закатила глаза со словами «очередная пошлятина». Что дошла до конца – а значит, мы с тобой немного похожи.

И раз уж ты здесь…

Мне правда интересно: нужен ли второй сборник? Ещё тринадцать историй или, может, больше? Другие ситуации, другие девушки, другие сделки. Или, может, тебе хочется чего-то совсем иного – не про тело как валюту, а про что-то другое?

Напиши в комментариях. Серьёзно. Мне важно знать, что резонирует, что цепляет, что хочется читать дальше. Этот сборник родился из одной идеи и вырос в тринадцать – следующий может вырасти из твоих слов.