Путь Абая. Книга IV

3

Из Туркестанского военного округа поступило предписание поручику Оскенбаеву Абдрахману отправиться на место службы в крепость Верный. По окончании Михайловского артиллерийского училища Абиш отправился из Петербурга в родные края, ждать назначения по службе, и вот оно пришло в Семипалатинск. Уже давно ожидая вместе с женой приказа и предполагая, что назначение последует в Верный, Абиш исподволь готовился к дальней поездке, приобрел надежный экипаж, подобрал добрых лошадей.

Абай, приехавший проводить молодых, в эти дни перебрался из слободы на берег Большого Семипалатинска и вместе с Баймагамбетом поселился в доме татарина Карима, у которого останавливался и раньше.

Дело Макен и Дармена серьезно занимало Абая, невольно ввергая его в круг самых тягостных размышлений и горестных переживаний. И в эти лето и осень, находясь в городе, Абай много работал, ежедневно сидел с карандашом в руке над бумагой, доверяя ей свои самые затаенные мысли и чувства. Он сочинял стихи и писал прозу, продолжая начатые ранее «Кара-соз» -«Слова назидания». В них отражались философские, глубокие, искренние, печальные, нелицеприятные, порой беспощадные размышления поэта о трагичности жизни, о своем народе, о его достоинствах и пороках... Вынужденный много времени и сил отдавать нелегкой, напряженной борьбе за дело Дармена и Ма-кен, Абай не показывал, тем не менее, чего это стоит ему. Последнее время внешне он выглядел все таким же спокойным, как раньше, лишь разговаривал с людьми более сдержанно, лаконично, при этом хранил на лице некую замкнутость.

Набравшись немалого опыта, Абай теперь, несмотря на некоторую утомленность от дел, далеких творчеству, довольно быстро разбирался в новых обстоятельствах и тотчас принимал решение. И эти решения его отнюдь не выглядели поспешными.

Сидя дома, Абай получал сведения обо всех противодействиях со стороны мулл, городских толстосумов, толмачей, желавших сурово осудить Макен и Дармена, и тотчас оповещал своих, поручал им собирать как можно больше дополнительных свидетельств в пользу их дела. И постепенно в «Деле девицы Азимовой» с его стороны было представлено значительно больше убедительных документов, чем у противной стороны.

Когда пришло предписание Абишу отправиться на службу в Верный, опечаленный предстоящей разлукой отец хотел как можно больше бывать с сыном, ежедневно вызывал Абиша к себе. Они уединялись и подолгу беседовали вдвоем. Чаще всего это происходило по вечерам. Вот и сегодня - пополудни он сразу же отправил Баймагамбета за Абишем.

К его приходу у Абая оказались непрошеные гости.

Сторона Оразбая - Сейсеке не чуралась действовать и по канцеляриям чиновников городской управы, подавая туда приговоры от имени мусульманских общин города, в которых заявляли: «Его Величество, царь России с уважением и сочувствием относится ко всему магометанскому обществу в своем государстве. Пусть не совершаются деяния, попирающие религиозные чувства его подданных-мусульман!» - С этими бумагами ходили по канцеляриям двое ретивых халфе, однако чиновники, в общем-то доброжелательно их принимавшие, показали им представленные Абаем заявления и свидетельства, которые стояли каменной стеной против обвинений мулл. Поэтому эти халфе, не получив от чиновников поддержки, заявились прямо на дом к Абаю, желая как-нибудь воздействовать на него. Абай никак не ожидал увидеть их у себя.

Их было двое, одним из них оказался халфе Шарифжан, второй - халфе Юнусбек из рода Найман. Именно его и отправил своим посланником главный имам Казахской мечети Семипалатинска хазрет Камали, татарин, известный в казахской среде своим приятием всего казахского - в культуре, обычаях, традициях. Халфе же Шарифжан сопровождал Юнусбека. Увидев Шариф-жана перед собой, Абай был возмущен до глубины души. Узнав о неприглядном поведении алчного халфе во время недавней холеры и его тайной причастности к погибели Сармоллы, Абай испытывал к нему гнев и отвращение. И он вдруг заявляется на пороге его дома, протягивая обе руки для приветствия, называет свое имя! Возмущению Абая не было предела.

- Е, да ведь ты тот самый зловредный, коварный халфе из главной мечети? - с открытой неприязнью, брезгливо проговорил Абай.

От такого прямого, жесткого нападения, от неприятных слов, высказанных прямо в глаза, халфе Шарифжан пришел в замешательство. Чтобы сохранить лицо, он принял смиренный вид, ничем не ответил на обидные слова Абая и повел себя так, словно полностью вынужден был подчиниться воле старшего по возрасту.

- Пай-пай, мырза, в чем же вы меня обвиняете? Как несправедливо строги вы ко мне, мырза Абай! - заюлил халфе Ша-рифжан, отирая бороду руками и закрывая глаза.

В разговор вступил халфе Юнусбек, с подчеркнутой важностью начал излагать дело, с которым направил его к Абаю главенствующий в городе хазрет Камали.

- Мырза, везде и во всякие времена свой символ веры народ отождествлял с именами главенствующих лиц мусульманской общины, следовал их примеру и слушал их наставления. Сейчас пошли такие времена, когда вера слабеет, правоверного рвения не наблюдается. И если такие известные люди, как вы, почитаемые как истинные наставники правоверных, будут поддерживать мирские законы русских, а священные устои ислама принижать перед ними, то какие же духовные клады мы оставим для тех, что идут вслед за нами? На каких весах истины и справедливости смогут они взвешивать деяния своей души и разума? И сейчас все правоверные мусульмане ожидают от вас, что вы, как их наставник-эфенди, откажетесь защищать недостойных осквернителей нашей веры и законов предков. Вот об этом просил передать вам хазрет Камали.

Абай с великим любопытством всматривался в тщедушного, с вертлявым телом, тщательно подстриженного, с рыжеватыми усиками и остроконечной бородкой велеречивого халфе Юнусбека из Найманов. Он был известен как великий краснобай на разного рода казахских сборищах и большой начетчик, набивший руку в религиозных диспутах. Называя акына «известным эфенди», наставником общества, халфе Юнусбек хотел поймать на обычный аркан человеческого тщеславия Абая, главное лицо в деле Макен и Дармена. Усмехнувшись, Абай продолжал смотреть на тщедушного халфе тяжелым, холодным взглядом, под которым тот невольно съежился и заерзал на месте.

В это время и вошел в комнату Абиш, приехавший по вызову отца. Абай кивком головы молча принял приветствие сына, показал ему на место рядом с собой, приглашая сесть. Не отрывая своего тяжелого взгляда от халфе, продолжил с ним разговор:

- Вы, досточтимые учителя веры, хазреты, имамы, ишаны и все боголюбивые муллы разных общин, - вы находите вполне допустимым вмешиваться в светское дело жесир Макен Азим-кызы. Вы находите здесь нарушение устоев ислама, но при чем тут ваши речи о совести, о чести? Вы же сами - первые лицемеры, бессовестно лжете, изворачиваетесь перед людьми, да и перед самими собою не меньше!

- Астапыралла! Что он говорит! Это мы лицемеры? - широко раскрыл глаза на Абая тощенький, прилизанный халфе.

Абай, подняв правую руку, сделал предостерегающий жест:

- Успокойтесь! Не надо терять достоинства, не надо зря кричать, - лучше послушайте, что я скажу. Вот вы вчера бегали, кланяясь, согнув спины, перед русским начальством, людьми совсем иной веры. Вы в первую очередь постарались, прибегая к разным уловкам и хитростям, убедить сановников в том, что вы печетесь о чистоте веры и противитесь нарушению мусульманских законов. Шлепая печати на разных прошениях и приговорах, просили русское начальство защитить твердыни мусульманской веры! А сами, выйдя за порог конторы, тут же начинали поносить их самыми последними словами. А теперь пришли ко мне и хотите, чтобы я встал на вашу сторону и вместе с вами участвовал в этом гнусном обмане! Разве это не лицемерие, не ложь? А ведь вы, наставники мечетей, хазреты, имамы, ишаны, муллы, муэдзины, шакирды, - являете наше лицо перед русской властью, представляете наш народ - и казахов, и татар. Вы, стоя перед начальством, с вашим двуличием и лицемерием, а за их спиною ругая русских сановников, - даже не стыдитесь своих прихожан, которые слышат вас и которым известны все ваши дела и помыслы!

Неожиданно даже для себя вдруг выступивший обличителем духовенства, Абай не мог без презрения смотреть на этих двух служителей веры - с ханжеским смирением незаслуженно обиженных, чуть ли не с мученическим видом, - сидевших перед ним.

Абиш, молча, потупившись, внимательно слушавший отца и краем глаза следивший за выражением его лица, заметил, что, несмотря на самые гневные и грозные перекаты его голоса, у отца в прояснившихся ярких, черных глазах скачут искорки холодного, язвительного смеха.

Желая увернуться от Абая, уйдя в мудреную книжность, - и там заставить его запутаться, халфе Юнусбек стал приводить что-то из «Шарх-Габдуллы». Абай же, сам часто сражавшийся в схоластических спорах изречениями из той же книги, и теперь сослался на известную сентенцию.

- Есть два символа веры, один обозначен как «якини» - истинная вера, другой - «таклиди» - подражательная, заученная. Как мне назвать вас, сидящих передо мной? Что вы представляете, когда поучаете других? Назвать вас якини я не могу, вы недостаточно осведомлены в духовных знаниях и таинствах веры. Вы и не таклиди, потому что в вас нет той бесхитростной веры, с которой простые люди заучивают символы веры. А ваш доподлинный символ - это обман и корысть. Вы готовы черное признать белым, а белое - черным, в зависимости от того, что выгодно вам сейчас. В любое время вы готовы дать ложную клятву. Вы пришли ко мне, размахивая, словно вынутой из ножен саблей, символом мусульманской веры. И это - чтобы моими руками отправить на смерть, пролить кровь бедной нашей казахской девушки, которая и без того плачет кровавыми слезами, перенеся столько страхов и унижений. Разве не так, досточтимые халфе? А теперь уходите, вернитесь к хазрету, который прислал вас, ко всем имамам, ишанам, торгующим своей совестью и верой! Кроме проклятий подлинным вероотступникам, мне нечего вам сказать в ответ. Идите, - других почестей вам от меня не будет! - завершил он жестким тоном, давая знать о конце разговора, вместе с этим и выпроваживая халфе.

Баймагамбет, сидевший у самого входа и оттуда увидевший, как нарастает гнев Абая-ага, быстро вскочил на ноги и, широко распахнув двустворчатую дверь, выразительным жестом рук показал на нее растерянным халфе, как бы добавляя от себя: «Уходите по добру! Достаточно чести было вам оказано».

Шарифжан и Юнусбек, бормоча под нос молитвы, немедленно удалились.

В тишине прошла долгая минута. Наконец Абай, несколько успокоившись, взялся за карандаш, положил перед собой бумагу и сказал сыну:

- Надо бы записать некоторые мысли, которые я высказал этим двум пройдохам-халфе. - Этим Абай напомнил Абишу о той особенной работе, которою был занят всю эту осень.

Сын читал записи «Слов назидания» в заветной толстой тетради отца, и у него родилось желание поговорить с ним, -перед тем, как расстаться, - о многом, что почерпнул он из этой тетради, и о том, что вызывало у него некоторые сомнения.

- Отец, я хочу поговорить о непонятных для меня местах в ваших записях, - доверительно, с серьезным видом молвил Абиш.

Абай молча смотрел на сына вопрошающим, ласковым взглядом. Давно установилась между ними глубокая духовная связь, и она только окрепла со временем. Великая это была радость для отца, надежная опора для поэта. Абиш часто приводил его в восхищение, высказывая самые неожиданные, необычные, умные и зрелые мысли. Родительская гордость переполняла сердце Абая.

- В некоторых частях ваших «Слов назидания» и в поэтических наставлениях вы порой словно стараетесь подстроиться под муллу, читающего проповедь перед прихожанами. Займет ли подобный стиль высокое место в вашем необычном творчестве, хорошо ли воспримут его люди? Следя за вашей словесной схваткой с ревностными муллами, я понял, что все же в данном случае и «якини», и «таклиди» были просто необходимы, чтобы свалить халфе, нанеся ему удар его же собственным оружием. Однако в вашем творчестве, когда вы разговариваете не с какими-то тертыми спорщиками-муллами, а с огромным числом простых людей, - уместно ли употребление таких «ученых» слов? Не засоряет ли это ваш поэтический язык, который давно знают и любят в народе? - Так говорил Абиш, не устояв перед тем, чтобы искренне высказать свои сомнения перед уважаемым, любимым отцом-акыном.

Абай ответил, все так же ласково, светло глядя на сына:

- Ты же сам сказал, что такой язык необходим в споре с муллами и халфе.

- Но в ваших-то произведениях, - зачем он? Всякие эти «яки-ни», «таклиди» - язык сломают казахские дети, произнося их.

- Подобные слова должны входить в некоторые мои произведения. Это даже необходимо.

- Почему?

- Те, с кем я враждую, обращаются к людям именно на таком языке. Люди давно привыкли к нему и понимают его. Я должен хорошо знать и такой язык, уметь пользоваться им.

- Но тех, кто понимает, так мало! И они не имеют столь большого влияния на жизнь казахов, какое имеете вы.

- Здесь ты говоришь необдуманно, Абиш, - возразил Абай. -Их не много, но они как раз имеют большое влияние на народ. Как, например, во время двух последних событий, что наблюдали мы. Они не прекращали своих злостных деяний, наоборот, старались еще больше отравить городских людей ядом фанатизма, обрекая их на разные несчастья.

- Но разве их беды - не от собственного невежества? А в степи, отец, в еще более невежественной среде - опасности такого отравления должно быть гораздо больше!

- Не совсем так. Конечно, город - очаг искусства, место, где для многих людей открывается светоч знания. Но мы не должны забывать и о том, что в городе находятся все мечети, медресе и огромное число наставников - хазретов, имамов, ишанов. И вот перед ними городской житель, особенно неграмотный казах, -совершенно беспомощный человек и несчастная жертва.

И далее Абай подробно разъяснил, почему горожане страдают от невежества мулл сильнее, чем степняки: от вероучителей из мечети исходит немыслимое количество самых косных, темных по смыслу, порою весьма зловредных наставлений, проповедей, связывающих людей предписаний - и все это в первую очередь обрушивается на горожан.

И тут Абай поведал сыну о том, что давно вызывало у него великую озабоченность.

- Все делается под видом духовной помощи мусульманам, но на самом деле - с целью поработить сознание верующих, согнуть их в бараний рог. Эти деяния распространяются, охватывая самые дальние пределы страны. Живя в Российском государстве, они стремятся воспитать наш народ врагом этого же государства. Из уст недавних двоих посетителей несло подобным запашком. Их проповедь - «наша религия добра к единоверцу, враждебна к иноверцу» - это проповедь вражды и ненависти. Повсюду в России - в Казани, Крыму, в священной Бухаре, Самарканде, а еще дальше - на родине Халифа в Египте, и в самой Мекке, Медине - наставники ислама проповедуют ненависть к иноверцам. В султанской Турции, в Стамбуле, еще царит изуверство времен «Тысячи и одной ночи». Ко мне иногда присылают оттуда газеты, шлют письма, проповеди имамов. Они проникнуты одной лишь целью: заставить людей исповедовать пять заповедей ислама и поклоняться не столько Аллаху, сколько человеку в чалме - праведному мулле. Они хотят только одного - держать наше поколение и всех наших потомков в темноте и невежестве. Каким только чудовищем ни представляют они русский народ, вместе с которым мы живем! От них только и можно услышать: «Их вера враждебна нам. Держись от нее подальше. Встречай ее с ненавистью!»

Абиш с изумлением взирал на отца: сын впервые видел его высказывающим столь откровенные, непреклонные мысли. Абай же, перед тяжким для него расставанием с сыном, не утаил перед ним и другую свою душевную боль:

- Ты думаешь, айналайын, чего они хотят от меня? Чего добиваются? Они хотят, чтобы я забыл, как стал просвещенным человеком, выйдя из невежественной степи. Они полагают, наверное, что я должен предать проклятию тот свет знания, до которого я дотянулся благодаря русским книгам. Что я должен забыть тот огромный, тяжкий труд, через который прошел, чтобы научиться их понимать. Послушать их - то я обязан стать новым дервишем, суфием Аллаяром наших времен. И ко всему этому - я должен буду уничтожить, сжечь все, что написал. Но и этого мало - следуя «Призывам исламского совета», я должен, прокричав проклятье - «баддуга», изгнать тебя из своего рода, как человека, воспитанного неверными. Как видишь, сын мой, они многого хотят, - ход истории желают повернуть по-своему, направить потомков в беспросветный мрак. Говоришь, их не так уж много среди казахов? Нет, дорогой, - их не так уж и мало, и к тому же они обладают большой силой и влиянием в обществе.

Абиш понимал, что сегодняшние значительные, суровые слова отца - это плод многолетних размышлений, и высказал он их отнюдь не в досаде, после встречи с двумя лицемерными халфе. Снова сердце Абиша сжалось в предчувствии скорой, долгой разлуки с постаревшим отцом...

Два года назад, во время учебы в артиллерийском училище, когда врачи обнаружили у него туберкулез, его отправили лечиться на юг, сначала в Крым, в Феодосию, затем на Кавказ, где несколько месяцев пришлось пролежать в Абастумане, возле Кутаиса. А прошлой осенью, получив назначение в Туркестанский военный округ, Абдрахман совершил продолжительную поездку в Ташкент. Эти поездки не прошли даром для молодого пытливого ума, Абиш увидел много нового для себя. Он увлеченно рассказывал отцу о жизни крымских татар, кавказских горцев и узбеков.

И сейчас, когда Абай коснулся в разговоре темной изнанки исламской политики, идущей из тех краев, где он побывал, Абиш невольно вернулся к воспоминаниям о былых путешествиях и встречах с разными людьми... В военном училище Абдрахман подружился с юнкером, живым, общительным казанским татарином Гизаттулой, который много рассказывал ему о своей родине. И тот, кстати, тоже говорил об имамах и хазретах, упорно разжигающих вражду между русскими и татарами. Хотя их воссоединение произошло уже очень давно, глухая стена между ними сохраняется благодаря неуклонным стараниям религиозных деятелей, - рассказывал, сильно сокрушаясь при этом, юнкер Гизаттула. Рассадниками этой фанатической заразы межрелигиозной вражды являются мечети и медресе. Имамы и хазреты, муллы и ишаны преграждают молодежи дорогу к русской культуре, запрещают учиться в русских школах.

В конце этого разговора, что продлился до полуночи, Абиш высказал следующее, прежде чем распрощаться:

- Отец, сегодня мне открылся весь смысл того, для чего вы трудитесь и за что боретесь. Все эти муллы, имамы, ишаны своими назиданиями, на самом-то деле, приносят не пользу народу, а вред... Вы же, ага, срываете с них фальшивую личину и прочь отбрасываете в сторону. То, что вы делаете, - очень нужное дело. И как было важно для меня понять это теперь! -признался Абиш.

Абиш замолчал, склонив голову, в знак своей сыновней благодарности...

Он читал рукописи переводов стихотворений Лермонтова, что сделал Абай за прошлый год и нынешний, работал с огромной увлеченностью, - и это не было случайной забавой. Это было все той же борьбой Абая - против всех этих халфе в чалмах, борьбой за свет против тьмы душевной.

Абай тоже долго не произносил ни слова. Оба сидели, захваченные огромной печалью. Предстояли расставание, дальняя дорога. Неизвестно, как долго продлится разлука.Скоро ли смогут они увидеться. Оттого и все последние дни Абай старался держать сына возле себя.

В эту осень, став плечом к плечу, отец с сыном провели в Семипалатинске успешную борьбу, спасая жизни своих молодых друзей. Завершая сегодняшнюю встречу, Абай напомнил и об этом:

- Айналайын, Абиш, а мы ведь успели здесь не только вместе помечтать, поговорить обо всем самом хорошем. Нам пришлось, сынок, сражаться рядом, на общем поле битвы! И для меня большая радость, джигит, что пришлось увидеть тебя в схватке!

Абиш догадывался, что отец доволен им за его решительные действия в деле Макен Азимкызы. Но впервые высказанная прямая похвала Абая сильно порадовала молодого поручика. Он весь просиял, словно ребенок.

- Вы хотите сказать, ага, что я успешно провел первую битву и выиграл. Но лично моих заслуг здесь немного, верх взяли русские законы, которые оказались для Макен гораздо милосерднее, чем шариат и законы степи. В деле Макен победило не мое искусство ходатая, а сам ход дела в суде. Русские законы не могли с позором отступить перед аменгерским правом. А самая большая победа, отец, - это дерзкий поступок, на который решились Дармен и Макен!

Абай не хотел бы ни на час отпускать сына от себя, но в городе собрались многочисленные друзья Абиша: Какитай, Дармен, Мука, веселый Утегельды, певец-сере Алмагамбет и любимый с детства Абиша рассказчик «романов» Баймагамбет-ага.

С ними Абиш должен был провести пару прощальных вечеров, что проходили на квартире Какитая и в Затоне у Дармена, в доме Абена.

Грузчик Абен и его жена Айша не изменили своего отношения к гостям, хотя сильно пострадали из-за них, и в доме у них все было перевернуто вверх дном, разгромлено и порушено. Дармен так и остался у них жить, вместе с ним нашли приют у гостеприимного очага и Мука с Алмагамбетом. Хозяева этого очага радушно встречали молодых гостей.

Когда друзья в ожидании мяса сели пить чай за круглый стол, в дом неожиданно заглянул Павлов. Все молодые степняки, хорошо знавшие его, встретили гостя с шумной радостью. Абиш, с приветливой улыбкой, воскликнул по-русски:

- О, как хорошо, что пришли! Какой приятный сюрприз!

Встретив нового гостя у двери, он провел его к своему месту и усадил между собою и хозяином дома, Абеном. К нему-то как раз у Павлова было какое-то дело.

Прихлебывая чай, Павлов заговорил с Абишем. Речь пошла о деле Макен.

- Мы с моим другом, студентом-юристом Марковым, добавляем к делу свидетельства причастных к нему рабочих и пострадавших людей из Затона. Для Маркова - это первое дело в качестве стряпчего, ну а ваш покорный слуга, признаться, не столь уж поднаторел в адвокатуре, поэтому я смогу лишь давать кое-какие советы. К тому же, как вы понимаете, мне предпочтительнее действовать не в открытую.

- Значит, Федор Иванович, дело Макен Азимовой, сбежавшей из степи в город, тоже входит в вашу революционную программу? - шутливо спросил Абиш.

Павлов ответил ему в тон, усмехаясь в бороду:

- Безусловно! Иначе почему бы рабочие Затона подставляли свои головы под шокпары богатеев города и степи?

- Стало быть, грузчики Затона внесли, силой мускулистых рук, что-то новое в свою борьбу?

- Совершенно верно. Но что еще важнее - рабочие непосредственно столкнулись со своими истинными врагами. Это была хорошая школа, вот наши Абен и Сеит теперь хорошо понимают, кто их враг. А молодой Марков даже написал друзьям в Россию, что средневековый обычай «умыкания девушки» способствовал распознанию казахскими рабочими их подлинного врага. - Такой шуткою Павлов закончил свой разговор и, допив чай, засобирался уходить, у него были спешные дела в городе.

И тут Абен, примерно поняв, о чем шла речь, высказал свое:

- Стоит Маркову и Павлову начать разговор о том, что нашими врагами являются баи, торговцы, волостные да чиновники, как рабочие Затона тут же начинают им рассказывать, сколько им пришлось перестрадать от этих богатеев. Вообще-то людям, знающим своего врага, не приходится ошибаться, когда надо замахнуться дубиной!

После ухода Павлова, на весь вечер, - пока варилось мясо, а затем после ужина и позднего чая, - молодежь отдалась стихам, пению, игре на домбре. Присутствующие на прощальном вечере пожелали прослушать новые стихи и песни Дармена.

Проиграв вступление на гудящем низком звуке, музыкант сделал паузу, поднял глаза и, окинув молодыми, добрыми глазами лица друзей, сказал:

- Вы просите исполнить что-нибудь из нового. Но вы же понимаете, друзья мои, о чем только я могу думать и что переживать в эти дни. У меня есть песни, которые еще никому не пел, и даже сам для себя не пел - они вот здесь у меня, в груди. Я думал, что, когда увижу, наконец, свободную и счастливую Ма-кен, ей первой и спою эти песни... Но ты, Абиш, собираешься в дорогу, Бог весть, когда еще увидимся, - и я хочу, чтобы перед отъездом ты услышал эти песни и увез их с собой в дальний край.

Вы все помните, конечно, сказку «Шаркен», которую рассказывал нам Баймагамбет-ага. Раненный стрелами юноша Зукуль-Макан говорит своему мудрому другу Дандану: «Погиб в бою мой старший брат, батыр Шаркен. Я сам ранен - вот мои раны на теле, и ты видишь мои раны сердца. Сделай что-нибудь такое, Дандан, чтобы я забылся и не мучился от своих ран!»

В голосе Дармена, обычно веселом и радостном в кругу друзей, сейчас прозвучала такая нестерпимая боль, что все друзья смолкли, замерли, с безмолвным сочувствием глядя на него.

- Я тоже хочу забыться - своими песнями.

Черные глаза Дармена и его темные брови, отливающие блеском бобрового меха, тонко подстриженные усы - молодое, нежное и мужественное лицо джигита притягивало к себе взоры его друзей. Он вновь заиграл на домбре, а потом запел, - являя искусство чистейшей импровизации. Мелодия жила, казалось, сама по себе, свободно летала, неся на себе строй слаженных слов. Дармен пел о клятве двух влюбленных, готовых погибнуть, но бороться за свое счастье до конца. Пел о верной дружбе, о тех друзьях, что сидели сейчас перед ним. О Магыш и Абише, которые примером своей любви помогли им, горемычным беглецам, и беззаветно встали на их защиту. Об отважном Мука, который был повержен ударом шокпара, упал на землю с окровавленной головой. Не забыл импровизатор упомянуть и о робком Алмагамбете, который не участвовал в потасовке, но и не сбежал с поля боя. Песня была исполнена дружеской шутки, незлобивого юмора.

Айша и Абен, простодушные хозяева очага, такого еще не видели и не слышали в своем доме, и смеялись до слез. Но при этом с участием, жалостливо смотрели на коротышку джигита.

Тот принялся оправдываться:

- Е! Вы бы только посмотрели, какие кулачища у этого Ко-рабая! Как чугунные колотушки! А если бы он ими разочек приложился ко мне? Что осталось бы от вашего маленького Алма-гамбета?

Дальше певец вновь импровизировал, в ритме терме, о своей невыносимой тревоге за судьбу Макен. Под удары глухо звучащих струн рассказал про сон, что видел он недавно. Макен была брошена в глубокий зиндан. Наклонившись над ямой, он слышал ее жалобные стоны. Захотел ей крикнуть: «Не бойся! Я здесь, рядом!» - но вдруг почувствовал, что лишился дыхания и голоса. Захотел прыгнуть в яму, к ней, но не мог двинуть ни рукой, ни ногой...

Джигит пел, закрыв глаза, а из глаз женге Айши, еще совсем недавно заливавшейся смехом, глядя на коротышку Алмагам-бета, теперь ручьем бежали слезы.

В последней части терме, где певец рассказывал о заточении Макен в доме толмача Алимбека, вдруг прозвучали необычайно скорбные ноты. Жестокий тюремщик стоял перед ним неодолимой преградой, и певец назвал его дом узилищем, более страшным для Макен, чем глубокий зиндан. До заточенной в нем девушки не доходили ни единая весточка из живого мира, ни письма от возлюбленного, ни звуки его голоса. Подробно рассказывал акын, в речитативе терме, как они с Какитаем передали ей платье, камзол и бешмет, с нашитыми на отвороты амулетами, - сможет ли она догадаться, что в одном из амулетов зашито письмо, написанное мельчайшими буквами рукой Дармена?

Долго, самозабвенно пел акын о своей нелегкой любви, и слушатели ощущали на себе обжигающее пламя его сердца. Когда завершилась последняя песня, друзья стали живо обсуждать, - догадалась ли Макен прощупать пришитые амулеты? Нашла ли письмо Дармена? И стали с чувством высказывать ему свои пожелания: «Пусть сбудется все так, как ты задумал, Даке!»

Прощаясь с ним, Абиш пожелал своему младшему другу, которого любил, как брата: «Да разрушатся все преграды между вами! Пусть скорее соединятся ваши сердца! И в нашу следующую встречу хочу увидеть вас вместе, счастливых и радостных!» Они распрощались, крепко расцеловавшись, не удерживая слез.

Пришла в Семипалатинск депеша из Ташкента, - приказ командования Туркестанского военного округа. Поручику Оскен-баеву предписывалось сократить срок отпуска и немедленно прибыть к назначенному месту службы. В конце сентября Абиш выехал в Алматы.

С тех пор минули месяцы, уже настал январь. И все это время, начиная со дня заточения в сентябре, Макен была разлучена со всеми, кто был ей близок и дорог. Содержание девушки в доме толмача Алимбека оказалось самым настоящим заточением, а его жена, татарка Салима, была сущей надзирательницей тюрьмы. Ни единой весточки с воли не допустила она до Макен, и от нее ничего никому не передавала. Лишь однажды, через четыре месяца, Салима посадила ее в крытые сани, набросив ей на голову черный чапан и себя накрыв таким же образом, свозила на допрос к следователю окружного суда Злобину.

На допросе переводил Алимбек, и он держался крайне отчужденно, не пытаясь хоть чем-нибудь помочь, поддержать Ма-кен. У нее сразу родилось подозрение, что он доводит до чиновника не все ее слова. Косясь на него, она строго, слово в слово, повторила все то же самое, что произнесла на первом допросе, в присутствии Абиша.

Со дня и этого допроса прошел еще один месяц.

И вот, наконец, Салима, накрыв и себя, и Макен черными чапанами, снова привезла ее в канцелярию окружного суда и завела на верхний этаж, в знакомую большую комнату.

Макен чувствовала себя как среди глухонемых. В конторе никто к ней не обратился, не взглянул даже на нее, и друг к другу эти мрачные служилые люди не обращались. Казалось, она никому здесь не нужна, о ней просто забыли.

Но на улице, когда ее провезли по городу и сани стали заворачивать во двор суда, Макен заметила, выглядывая из-под чапана, что на прилегающих проулках и в самом дворе полно народу, и многие - верхом на конях, в тобыктинских шапках. Наряду с ними она увидела множество городских баев в расшитых узорами крытых шубах, с широкими, на ногайский манер, лисьими воротниками, в ногайских же круглых шапках-бориках. Кое-где виднелись белые и зеленые чалмы мулл. И по всему этому Макен поняла, что настал решающий день в ее судьбе.

В этой толпе ей не удалось увидеть дорогого, надежного для нее человека - Абая-ага. Она с детства, почитая его как великого акына, считала его недостижимым, словно горная вершина. И вот она узнала, что Абай решил защитить ее. Но почему-то его не видно нигде, и это встревожило девушку. Однако когда она вошла в дверь здания суда, чей-то голос, прозвучавший близко из толпы, чуть сзади, произнес одну лишь фразу, которая сразу успокоила ее: «Макен, не бойся! Абай-ага здесь!» Она узнала этот голос, - он принадлежал маленькому Алмагамбету.

Кроме этих негромко произнесенных слов Макен больше не услышала ничего обнадеживающего, обращенного к ней. Наконец чиновники, заведя ее в какую-то отдельную комнату, поставили перед собой и стали зачитывать с бумаг свое решение.

Ввиду необычности разбираемого дела, окружной суд решил рассмотреть его на отдельном закрытом заседании, в присутствии всего трех человек - председателя и двух судебных заседателей. Не было заинтересованных сторон, отсутствовали прокурор и адвокаты. Заключительный процесс провели без присутствия публики, приговор зачитали всего за несколько минут...

Макен видела перед собой продолговатую большую комнату, в глубине которой был тор, на котором, расположившись за широким четырехугольным столом, восседая на стульях с высокими спинками, замерли четыре человека. Главного, который читал бумагу, она вспомнила, - это был таксыр, опрятный лысый человек с подстриженной бородкой, который судил на первом заседании, четыре месяца назад. Макен, как только переступила порог и, медленно ступая, стала приближаться к столу, накрытому зеленым сукном, - смотрела только на этого человека, который показался ей добрым. На двух других, сидевших по обе стороны от него, она почти не обратила внимания, краем глаза только отметила, что один из них был очень высокий, худой, другой - не очень высокий, но тоже худой, с седыми волосами. Четвертым был толмач, толстенький казах с рябоватым лицом, стоявший возле председателя.

Макен держалась скромно, отвечала на вопросы тихим голосом, но никакой робости при этом не испытывала. Ей самой было удивительно собственное спокойствие, она даже шутливо обратилась к себе: «Е, ты, может быть, уже с ума сошла от страха, что больше ничего не боишься? Почему не плачешь, не дрожишь от страха?» У девушки и в мыслях не было, что она может отступиться. «Умру, но вытерплю все! Не боюсь ни огня, ни ада!» - решительно сказала себе. Пройдя половину расстояния до тора, накрытого зеленым сукном, Макен остановилась.

- Подойдите ближе! Вот сюда! - услышала она мягкий голос таксыра.

Высокая, стройная девушка, одетая в приталенный камзол лилового бархата, в расшитой серебряными нитями шапочке-такия с наброшенною поверх нее легкой расписной шалью, -смуглая степная красавица показалась председателю весьма умной и обаятельной. Он стал задавать через толмача обычные формальные вопросы, сопутствующие судопроизводству: каково ее имя, кто ее отец, сколько ей лет, училась ли она. Невысокий худенький судья, сидевший рядом с таксыром-судьей, стал записывать ее ответы, скособочившись на одну сторону. Макен стало немного смешно, - все это уже спрашивали в прошлый раз, несколько месяцев назад, и тогда тоже записывали. Неужели бумаги потеряли?

Дальше снова последовали уже задававшиеся вопросы: когда они соединились с Дарменом, почему решилась бежать от Даира? И опять Макен ответила кратко, слово в слово повторив свой прежний ответ: «С Дарменом не расстанусь. К Даиру не пойду, - лучше смерть. Прошу царский суд защитить меня».

Выслушав ответы с непроницаемым лицом, председатель стал обсуждать их с другими судьями на непонятном для Макен русском языке, и опять девушка подумала: зачем они повторяют одно и то же, почему не решат поскорей ее участь? Сколько можно... А в это время председатель говорил товарищам судьям следующее: «Слова этой киргизки вполне разумны. Она держится с достоинством и вполне искренна в своих заявлениях».

И вскоре, даже не удалившись в комнату заседаний, судьи вынесли окончательное решение. Для Макен толмач перевел на казахский: «Девушка свободна. Может распорядиться своей судьбой по личному выбору».

Девице Макен Азимовой суд выдал бумагу, удостоверяющую в том, что она свободна и взята под защиту российских законов, освобождающих ее от насильственного замужества.

Вопросы, касающиеся имущественных споров, разбираются на месте судом биев. Возврат калыма должен быть решен с согласия обеих сторон - между Даиром Шакарулы, претендовавшим на брак с девушкой, и Какитаем Исхакулы, представляющим ее интересы.

Это решение было оглашено в большом зале суда, в присутствии казахской публики - как из города, так и со степных кочевий. Затем обсуждение этого животрепещущего для них вопроса перешло из зала заседания во двор суда, на прилегающую к зданию площадь и даже на близлежащие улицы. Верховых, прибывших из степи, обсуждавших дело, не покидая седла, а также и приехавших на санных повозках и плетеных кошевках городских торговцев и баев - было немало. Но и тех, что были «на стороне Абая», оказалось не меньше. Это был в основном рабочий люд, мелкие ремесленники, лодочники-паромщики с обоих берегов Иртыша и прочий трудящийся народ Семипалатинска. Много было казахов-рабочих, одетых по-русски, в простые зипуны и кафтаны, в шапки-треухи. Особенно бросалась в глаза большая дружина крепких, широкоплечих, кряжистых джигитов, человек сорок, - крючников из Затона. Эти окружили мощной стеной защиты Абая и всех близких ему людей, когда они все вместе толпою вышли из здания суда.

На лице Абая, будто помолодевшем, сияла радостная, светлая, широкая улыбка. Давно ее не было у акына, - казалось, что брови уже навсегда сердито сдвинуты, черные глаза утратили прежний блеск и потускнели. А сейчас они излучали яркий свет, брови разгладились и лихо взлетели концами вверх. И хотя усы и борода были крепко побиты сединой, что говорило о преклонных летах акына, но улыбка его, сверкающая белым сплошным забором крупных зубов, сияла молодой радостью. Когда он, большой, широкий, обняв далеко раскинутыми руками за плечи Какитая и Дармена, вышел из здания суда и шел через двор, то выглядел гордым, воодушевленным победою человеком.

Но вокруг не только сияли радостные, ликующие глаза людей, приветствующих «победу Абая», - в толпе прятались и другие глаза, полные злобы и лютой ненависти. Это глаза Есен-тая и Оразбая и их приспешников. Наблюдая за Абаем, Есентай толкнул локтем рядом стоявшего Оразбая и тихо прошипел:

- Смотри-ка, раздулся от гордости! Как бы не лопнул!

- Пусть себе радуется. Взял верх... Но подожди, он еще получит свое. Так и напрашивается на кровь Ибрай... Кровь и будет ему! А ты все запоминай и молчи... - И Оразбай судорожно стиснул руку Есентая.

Макен вышла из здания суда - в последний раз сопровождаемая женой толмача Алимбека. Встретившись с ним, Абай договорился, что девушке немедленно предоставят полную свободу.

Абай не стал принимать участия во второй части тяжбы, там, где касалось свадебного имущества. Возмещение калыма взяли на себя, без особого шума, сторонники Дармена из круга Абая. Он также не поскупился, заплатил щедро, говоря: «Пусть берут, сколько захотят. Дадим все, что попросят».

При посредничестве ловкого джигита Айтказы из Белагаша, известного краснобая, быстро уладили дело с возвратом калыма, сразу же ошарашив сторону Оразбая тем, что без всякого торга и препирательств согласились отдать требуемое. А те ожидали свирепого торга за возвращенный скот, готовились стоять насмерть. И тут Абай своей щедростью вновь лишил Оразбая дара речи.

Но вскоре, очнувшись, Оразбай в припадке бешеной, лютой злобы затребовал выплаты мзды за нанесенное лично ему оскорбление. Абай и тут не стал спорить, но уже сам определил размеры мзды - две «девятки», два вида скота по девять голов.

Так закончилось «Дело Макен Азимовой», заставившее Абая и друзей из его круга надолго стать жителями города. Но эта же небывалая тяжба у противников Абая и тех правоверных мусульман города и степи, кто осуждал Макен за нарушение древних законов, была ославлена как «Смута из-за непотребной девки Макен». И для возлюбленной невесты Дармена все это могло грозить печальными последствиями.

Но что бы ни происходило в этом мире - любовь восторжествовала. После разлуки и перенесенных страданий чувства Дармена и Макен стали только горячей и сильнее.

Какитай, увезя Макен из дома толмача, нигде не останавливался и прямиком доставил ее к дому Абена. Он не сообщил заранее, в какое время привезет к другу освобожденную девушку, и Дармен, ничего не ожидая, пребывал в одиночестве, уйдя в дальнюю комнату. Как обычно, он заглушал сердечную тоску игрой на домбре, бездумно улавливая в звучании струн неведомую доселе новую мелодию...

Внезапно появившись в доме, заведя девушку в комнату к Дармену, Какитай тут же повернулся и вышел за дверь, тихо прикрыв ее за собой.

До сих пор не проронившая ни слезинки - ни во время побега и преследования врагов, ни на суде, ни в тяжкую пору заточения, - Макен только теперь разразилась горячими слезами. Упав в объятия возлюбленного, сильная, непреклонная Макен вдруг почувствовала себя слабой и беззащитной.

Дармен осушал поцелуями слезы на запрокинутом прекрасном лице своей Макен. Забыв снять с нее верхнюю одежду, усадил невесту на расстеленное у стены корпе. А затем, опустившись рядом, он привлек ее к груди и молился, молился - Богу, всем добрым силам жизни, судьбе, чтобы она была к ним благосклонна и милостива.

Макен в начале встречи была несколько скованна, словно старалась сдерживать свои и его чувства. Она отвыкла от любимого за долгие месяцы разлуки, в первые минуты долгожданной встречи испытывала перед ним смущение и робость. И, пребывая в растерянности и смущении, - похоже, почти бесчувственно, - отдалась его нежным ласкам. Но в скором времени, чудесно оттаяв душой, она сама не заметила, как вся радостно воспламенилась, и горячими, трепетными губами прильнула к губам своего возлюбленного.