Путь Абая. Книга IV

3

Абай поискал глазами извозчика, осмотрев простиравшуюся перед ним площадь. Не было ни привычного возницы на легкой коляске, ни ломового на плоской, низкой арбе. Абай пошел пешком к дому, где квартировал Абиш.

Его кебисы сразу забились песком. На улицах Большого Семипалатинска, в отличие от слободки, всегда лежал толстый слой песка и серой пыли. Здесь было тяжело идти пешком, особенно в гору, как шел сейчас Абай. Ему казалось, что он спутанный конь, так и бредет со связанными веревкой ногами.

При каждом шаге он скользил назад, порой хватаясь за доски заборов. Хорошо еще, что ветра не было! Обычно в ветреные дни здесь случались настоящие песчаные бури, уличная пыль столбами ходила между заборов и стен...

Тяжело дыша, весь мокрый от пота, Абай, наконец, вышел на нужную улицу. Здесь стояли хорошие двухэтажные дома, все как на подбор бревенчатые, с высокими воротами, ставни окон крашены в разные цвета. Ворота также были разрисованы красным, голубым, желтым. Все без исключения крыши домов в этой части города также были крашенными.

Улица Мир-Курбан начиналась в центре и тянулась к Татарской слободке. Здесь почему-то было куда меньше песка, нежели на соседних улицах. Небольшой, пригожий домик, снизу из белого кирпича, сверху из новых бревен, который искал Абай, стоял в начале улицы Мир-Курбан, в переулке по левую ее сторону. Абай отворил калитку и вошел во двор, думая, что вот-вот встретит своего Абиша.

Хозяева этого дома были особенными людьми, не похожими на городских торговцев, обычных казахов и татар. Таких людей в Семипалатинске называли каратаяками²⁹ - это было прозвище грамотных казахов. Получив русское образование, они одевались на городской манер, служили в различных конторах и учреждениях: крупные и мелкие толмачи, писари и фельдшеры, а также врачи.

Таковым каратаяком был и Данияр Кондыбаев, хозяин дома, где остановились Абиш и его молодая жена. Он служил толмачом в одном из самых больших и солидных ведомств этого города - Семипалатинском Государственном банке.

Иною, нежели прочие горожанки Семипалатинска, была и жена Данияра, красавица Афтап. Не татарка, не казашка, не русская - она родилась и выросла среди узбеков в городе Мар-гелане в Туркестанском крае, была дочерью тамошнего мелкого бакалейщика.

Такие люди, как Данияр, образованные казахи, стали появляться в городе не так давно, и с каждым годом их становилось все больше. Данияр сумел выучиться, зацепиться за должность чиновника хоть и низшего ранга, но с довольно значительным заработком, что позволило ему жить здесь в относительном достатке.

А ведь лет двенадцать-тринадцать назад именно Абай послал его учиться русской грамоте...

Маленький Данияр ревел всю дорогу, будто осиротевший верблюжонок, когда атшабар Жумагул, теряя терпения от этих воплей, вез его на скрипучей арбе в город. Откуда было знать малышу, что нынче он станет таким - успешным чиновником, живущим совсем другой жизнью, чем кочевой люд? Он был одним из беспризорных детей степи, выбран как сирота, за которого не могут постоять его родичи, и послан на учебу, согласно распоряжению уездного чиновника: «С каждой волости отправить в школу троих детей».

Школа, куда отдали мальчишку, называлась Русско-киргизское училище. Его открыли по специальному указу правительства лет сорок назад, с целью обучения казахских детей. Задачей подобных школ была подготовка из местных казахов толмачей и помощников, мелких чиновников, в которых нуждались царские конторы.

Когда Данияр поступил учиться, оказавшись среди таких же, как и он, казахских ребят-сирот, своих ровесников, приехавших из разных мест, на него надели новую, добротную, удобно сшитую одежду, поставили на довольствие, обеспечили постельным бельем. Отныне он должен был жить по-городскому, обучаться грамоте и некоторым наукам, строго соблюдать распорядок общежития. Уже через несколько недель в Русско-киргизском училище Данияра признали как одного из самых дисциплинированных своих учеников.

Он был далеко не единственным каратаяком, которых направил учиться лично Абай. Уже переступили пороги контор

Самалбек, Орманбек, Нурлан, немало степных мальчишек пока еще обучались в Семипалатинске. Абай то направлял, пользуясь своим авторитетом, а то и сам привозил и устраивал в интернат таких беспризорных сирот, как Данияр. Порой подобные действия могли выглядеть даже каким-то принуждением для детей, но Абай был твердо убежден в том, что казахские дети должны учиться русской грамоте, и прилагал к этому значительные усилия.

Иные из этих детей оказались столь же упорными и целеустремленными, как Данияр. Проучившись около шести лет в начальной русской школе, он успешно окончил ее. Неожиданно, никому не говоря ни слова, ни с кем не делясь своими намерениями, он уехал в Ташкент, вместе с одним из своих однокашников, джигитом с Туркестанского края. Два года Данияр служил в Ташкенте, затем - три года в Маргелане. Накопил значительную сумму денег, женился на одной из самых прекрасных девушек Маргелана и привез Афтап в родные края. Вернувшись в Семипалатинск, Данияр устроился на службу в банк, а на средства, накопленные им в Туркестане, приобрел этот дом.

Маленький, с оттопыренными ушами, узким разрезом глаз и широким лбом, он был на голову ниже своей жены. Впрочем, несмотря на свой рост, выглядел он весьма привлекательно: на смуглом лице проступал детский румянец, а задорная внешность, с вздернутым носом, вызывала у собеседника самые доверительные чувства, словно к доброму ребенку. Именно поэтому, как в шутку утверждал сам Данияр, крупная, статная, красивая лицом Афтап и полюбила его. Худощавый, низкорослый Данияр смог привлечь эту чернобровую красавицу своими неудержимо веселыми, смешными проделками, которые не прекращались ни на день. Молодые супруги казались счастливыми. У них детей еще не было, и жили они в свое удовольствие в четырехкомнатном двухэтажном доме. Держали прислугу, пожилую женщину по имени Майсара, которая занимала одну из комнат наверху.

Сегодня за утренним чаем Данияр поведал Абишу и забавную тайну своей семьи:

- А я ведь хитростью заманил жену в Семипалатинск из далекого Маргелана!

Это было похоже на одну из его обычных шуток, но ведь действительно - Афтап родилась и выросла в Туркестанском крае и совершенно не имела представления о здешних казахах, русских, о городе, о жизни степи. Вот и получалось, что Данияр привез ее в совсем незнакомые края...

Гости рассмеялись, и ободренный Данияр пошел расписывать дальше; но сначала он принялся за Магыш, пытаясь утвердить схожесть судеб двух столь разных семей:

- Вот, например, Магыш. Не успел джигит на тебе жениться, как тоже увозит в какую-то даль!

Абиш годился Данияру в младшие братья, но превосходил его образованием, к тому же носил звание офицера. Данияр относился к Абишу с особой теплотой и уважением, как и к его отцу. Однако веселый нрав брал свое, и Данияр продолжал свою игривую мысль, весело подмигнув Абишу:

- Вот так мы, каратаяки, и обманываем своих жен, пользуясь их безграничной доверчивостью! Верно, Магыш? Супруг ведь не перестает твердить тебе: «Ах, как прекрасен город Алматы, он совершенно иной, чем этот!» И голос его, я думаю, так приятен при этом, так деликатен.

Абиш не сказал ни слова - лишь тихонько рассмеялся. Украдкой он бросил взгляд на жену, которая смутилась от слов Данияра, словно стыдясь разговора о себе, и ее белые щеки запылали алым маком. Но Абишу было любопытно, как ответит Магыш. Молодая женщина не заставила себя долго ждать: она прекрасно восприняла лукавое острословие этого весельчака и балагура и, переборов смущение, своим прелестным голосом вернула шутку:

- Выходит, Данияр-ага, что вы в свое время точно так же обманули тетушку Афтап! Так ведь? Поведайте же нам об этом ужасном поступке.

Данияр не стал скрывать своего восхищения ответной шуткой Магыш, очевидно, находя в жене своего друга родственную душу.

- Ну слушайте... - начал он. - Сперва, однако, я только замечу, что уже не раз понес наказание от Афтап за это.

Все приготовились слушать, и Данияр, смешно подражая голосам, начал рассказывать об одном прошлом эпизоде своей супружеской жизни.

- Сам Господь послал мне мою ненаглядную Афтап! Поженившись, жили мы с нею в хорошем доме, в городе Маргелане, а вокруг дома был разбит прекрасный сад. О такой жизни можно только мечтать, но я же, грешный, всеми своими мыслями был в родных краях. Даже и заснуть не мог по ночам, все думал: «Когда же увижу милый моему сердцу Семей-город, да и увижу ли?» Жили мы с Афтап душа в душу, во всем она меня понимала, кроме одного. Я ей говорю: «Уедем из Маргелана, будем жить в Семипалатинске», - она и бровью не ведет. Как же! Мать-отец рядышком, в саду зреют ее любимые фрукты, двор полон благоухающих цветов, над головой поют соловьи, а неподалеку - прохладный хаус³⁰ с изумрудно чистой водой. Не внемлет она моей печали-тоске, говорит: «Зачем мне твоя Сары-Арка!» А сама просто без ума от своего сада, цветов, винограда, яблок, от обилия иных сладких и ароматных фруктов!

- И вот, однажды осенью, когда поспели яблоки, сидим мы вдвоем с Афтап под яблоней во дворе, и я начинаю свой хитрый разговор. Говорю: «О, ненаглядная моя Афтап! Разве здешние яблоки, виноград - настоящие фрукты? Разве можно все это назвать садом? Оу, ширкин³¹ Семей! Сейчас яблоки там огромные, словно арбузы, поспели и так горят на солнце, что багровое марево стоит над садами. Апырай! А какой виноград в Семей-городе - и хусайни, и ширазы, всякие сорта имеются! А какие там груши, персики... А запах у них какой! А вкус - аж во рту тают! Ну просто сущий рай наши сады! В арыках родниковая живительная вода! А какие там соловьи, сладкоголосые птицы. И каких только забавных, самых болтливых на свете попугаев нет в Семипалатинске! Самые удивительные зеленые попугаи Сары-Арки, которые всякий день пересказывают сорок глав «Тотынаме»³²! И вот, дорогие мои, замечаю я, что, как только сказал о грушах да персиках, то сразу моя Афтап.

Данияр украдкой посмотрел на жену. Афтап давно смеялась от души над дурашливым рассказом мужа. Магыш также не могла сдержать веселья, слушая его подражание разным голосам. Абиш смеялся до слез, вытирая глаза карманным платком, едва сумев вставить:

- Басе! Чудный Семей-город! Где зимой трещат морозы, а летом такие песчаные бури, что караваны сбиваются с пути. Куда ж еще ехать в поисках винограда да сладкопахнущих персиков! Где же, как не в нашем Семее, растут все самые лучшие фрукты земли.

Данияр сидел с простецким лицом и, ничуть не смеясь, продолжал кротким голосом:

- Вот вижу: задумалась моя Афтап. А я все сетую, да и не только вечерами, но и утром, и пополудни. Как сяду под самой хилой, червивой яблоней в нашем саду, как возьму с земли гнилое павшее яблоко, да как покажу его Афтап. Сморщусь весь, словно это самое яблоко, и опять начну причитать по персикам и соловьям Сары-Арки. Вот, в один прекрасный день, моя Аф-тап не выдерживает и сама вдруг заявляет: «Поехали-ка скорее в твой Семей!»

Этим Данияр и завершил свой рассказ. Афтап не стала ни оспаривать, ни протестовать, тем самым, смиренно признав при гостях, что и вправду позволила себя так просто увлечь обманом. Но ничуть не жалеет об этом! Всю жизнь довольна и домом, и городом, и самим Данияром.

Тот же никак не унимался, не хотел переменить тему и обратился теперь к Магыш:

- Скажи, а тебя-то какими словами соблазняет супруг, чтобы увезти отсюда?

- Если нет другого пути, - ответила она, - как тот, что был проложен первым обманщиком, то, пожалуй, услышим когда-нибудь и от Абиша-ага подобный рассказ. Пока же он об этом молчит, знать, держит при себе, чтобы огорошить неожиданно, в один прекрасный день!

Абиш смотрел на свою жену с восхищением, ему нравилось, что она была не какой-нибудь стыдливой и замкнутой скромницей, а наоборот - словоохотливой, находчивой, но, наряду со всем своим остроумием, удивительно деликатной.

Позавтракав вместе со всеми, Данияр ушел в контору. Абиш остался в компании трех женщин - Магыш, Афтап и пожилой прислуги Майсары. Все четверо приступили к одному делу, столь же забавному, сколь и серьезному...

Как заметил Абай, мудрый свекор, Магыш было бы неплохо приодеться по-городскому, заменить на что-нибудь другое свои степные «желеки и кимешеки». Это пожелание отца Абиш рассказал Афтап в самый первый день, как они с женой остановились в этом доме. Теперь, когда выдалась свободная минута, молодые принялись расспрашивать Майсару и Афтап, что же надеть на голову Магыш вместо кимешека? Майсара, которая была старше всех, прожила юные годы в Казани, Уфе, хорошо разбиралась в одежде татар и казахов, дала много, как ей казалось, дельных советов по этому поводу.

По ее мнению, такая молодая дама, как Магыш, должна была непременно носить калапуш³³ в сочетании с сетчатой шалью, но Абиш неожиданно заспорил с пожилой горожанкой, настаивая на том, чтобы шаль его супруга надела белую, шелковую, а на голову - такию³⁴ с яркой вышивкой. Тогда Афтап перечислила и другие возможные одежды... В конце концов Майсара увлекла обеих женщин в дальнюю комнату и распахнула большой сундук с нарядами Афтап. Они решили переодеть Магыш, а затем показать ее мужу, который, понятно, остался сидеть в гостиной.

Магыш была изрядно смущена: ее будто бы выставляли на какие-то смотрины. Она стала отнекиваться, всерьез полагая, что с выбором одежды можно и повременить, но теперь уже не на шутку разгорелись любопытством две другие женщины: им очень хотелось нарядить Магыш, словно куколку, посмотреть, что же ей на самом деле к лицу? Не отставал и Абиш, желая увидеть свою жену в таком одеянии, чтобы ее длинные черные косы бросались в глаза и чтобы ее нежные розовые ушки удивительно красивой формы, которые он видел лишь в минуты их уединения, не прятались ни под какие кимешеки-желеки. Да и нежная белая шея, подбородок. Спросить его, так он хотел бы, чтобы эти прелести радовали его всегда, светясь и сияя, словно солнце - днем, полная луна - ночью. Он не уставал любоваться своей молодой женой, счастливый ее близостью, но, как ему тайно предчувствовалось, ему не дано будет сполна нарадоваться ее красотою.

Поглядев на Абиша, увидев его счастливое лицо, полное страстного ожидания, Магыш недолго постояла молча, затем решительно пошла к двери. Гибко двигаясь, мягко ступая по ковровой дорожке, она скрылась в соседней комнате. Абиш остался в волнении: он слышал за дверью шорох ткани и смех женщин, особенно громкий, высокий голос старой Майсары.

И вот, наконец, дверь открылась, и Абиш увидел ее. Юная супруга стояла на пороге комнаты, ступив изящной ножкой на полосатый коврик. Слегка расставив руки, как бы показывая себя, - ну вот, полюбуйтесь! - вытянув свои длинные белые пальчики, она смущенно смотрела на мужа.

Теперь вместо бешмета на ней был бархатный камзол, со вкусом расшитый серым и розовым позументом по бордовому шелку. Этот сильно приталенный камзол особенно изящно смотрелся поверх длинного платья с множеством складок и оборок, свободно спадающего до самых щиколоток.

В той комнате Магыш примерила множество вещей, в том числе и калапуш, облюбованный для нее Майсарой, однако с досадой отшвырнула его в сторону. Она надела расшитую та-кию, которую желал на ней видеть Абиш, поверх нее накинула золотистый сетчатый платок. Один его конец, украшенный кистями крупной бахромы, широкой дугой охватывая грудь, поднимаясь, обнимал ее правое плечо. Точно такая же такия была на ней в тот день, когда Абиш впервые увидел девушку в ногайском ауле, и теперь ему показалось, что перед ним стоит та же самая, юная и прелестная, загадочная Магыш...

Подбежав к ней, Абиш повернул ее за плечи, рассматривая то сбоку, то со спины. Ему очень понравилась эта новая одежда, понравилось и то, что жена выбрала ее по своему вкусу, сама. Майсара, чьи советы были отвергнуты, стояла молча, насупившись, зато Афтап ликовала, наперебой с Абишем нахваливая выбор Магыш.

Замечательным было полное отсутствие чисто женской зависти в Афтап: сама редкая красавица, она ничуть не печалилась тем, что юная Магыш, которую она переодела в свои лучшие наряды, теперь затмила ее красотой.

Одежда маргеланки была отлично скроена и сшита, хорошо сидела на ней, подчеркивая ее природную стройность, делая ее привлекательнее многих женщин этого края. Теперь располневшая Афтап уже не могла носить многие из этих нарядов, но она, похоже, даже и не подумала о том, что первой красавицей теперь будет не она, а Магыш. Афтап искренне любовалась хрупкой молодостью Магыш, в которой светилось столько нежности и обаяния. Тут же и выразила свои чувства:

- Уа! Магыш, айналайын, вы прелестны! Матор³⁵! Какая красота!

Абиш был поражен поведением красавицы Афтап и всецело благодарен ей. Он стоял, размышляя о загадочности женской души вообще...

«Надо же! - думал он. - Женщина, оказывается, может без всякой зависти оценить красоту другой женщины. Да, они могут враждовать, не прощать друг другу каких-то поступков, но никогда не станут оспаривать красоту, готовы безоговорочно любоваться друг дружкой. Мужчина - напротив, терпеть не может, если рядом кто-то более красивый, сильный. Не хочет этого даже замечать, не говорит об этом. Вот еще одно свойство мужского характера, которое, по сравнению с женщиной, далеко не красит нас!»

Абиш, Афтап и Майсара взяли Магыш в хороводный круг посередине комнаты, не выпуская, любовались ею, шутили и смеялись, обсуждая ее новое одеяние. Вдруг открылась наружная дверь, и вошел Абай. Он сразу же увидел наряженную невестку. Едва Магыш узнала его, как краска залила все ее лицо, до самых корней волос. Отвернув лицо, она выбежала из комнаты. Афтап и Майсара бросились за нею.

Абай, конечно же, заметил, что Магыш исполнила его недавнее пожелание, однако виду не подал, быстро прошел на тор, на ходу снимая легкий тымак, и сел на подушку.

Абай пришел к сыну за советом. Он рассказал ему обо всем, что видел и слышал в последние дни: начал со своей первой встречи с Сармоллой, затем поведал о том, как муллы-недоучки на той и на этой стороне объединились против смелого наставника. Сегодняшняя же беседа с бедным лодочником навела Абая на мысль, что и его самого могут призвать к ответу вместе с Сармоллой.

- Как же сладить с этим злобным невежеством? - с возмущением вопрошал Абай. - Муллы держат людей в полной слепоте.

Вместо того, чтобы принять какие-то меры, они сами раздувают эту напасть, потворствуют распространению болезни! Они готовы идти на коварство, на преступления - и все из-за одного только слова Сармоллы: сдержитесь, умерьте ненасытность, жадность, не усиливайте невзгоды людей, не хотите сделать лучше, так хотя бы не делайте хуже! Но они, если хорошенько подумать, не просто невежды и пустомели. Все, что они делают, - осмысленно. Это самые настоящие фитнаи галам, сынок, что на арабском означает - презренные мира сего...

Услышав такие горькие слова отца, Абиш смутился и стал в душе корить себя: ведь сам он только что безмерно радовался, глядя на Магыш, беспечно смеялся в ту минуту, когда Абай входил в дом... Он и в самом деле на время забыл о беде, постигшей город, о беспомощном положении его жителей - здесь, в этом доме, который черный мор пока обходил стороной, словно некий островок спокойствия и сладкой неги. Отрешенный взгляд отца, столь чуткого, восприимчивого к чужой боли, теперь отрезвил Абиша, заставил его мигом спуститься с небес на землю.

Он стал с жаром расспрашивать отца, что он сам может сделать, какую оказать помощь? Абай обрадовался, что сын готов пойти на жертвы, но не хотел втягивать его во все эти дела, сказал, что помощи от него пока не требуется. Разве что только одно: может ли Абиш посоветовать, куда пойти Абаю, где выступить перед народом?

- Я должен как-то поддержать Сармоллу, - сказал Абай. -Везде и всем говорить слова в его защиту. Знаешь ли ты, откуда начать, в какой среде выступить, с кем встретиться?

Абиш предложил поговорить с имамами по ту и по эту сторону, начать именно с них. Добавил:

- Ведь они и есть главные враги Сармоллы. Может, образумятся? Особенно, если выступит не кто-то из их собственной среды, а сторонний человек.

Услышав от сына такие слова, Абай вспомнил жену Павлова, Александру Яковлевну. Вот и Абиш думает столь же поверхностно, что и она.

- Имамам нет дела до тех, кто не носит чалму, не перебирает таспих!³⁶ - воскликнул Абай. - Это безжалостные люди, они привыкли жестоко, со всей строгостью своих законов обходиться с невежественными прихожанами, что покорно склоняют головы перед ишанами, хазретом!

Абиш уже понял, что рассуждал неверно, но отец продолжал, развивая свою мысль:

- Они назовут неверным всякого, кто скажет, что человек может быть грешным не только перед Богом, перед Судным днем, но должен ответствовать за свои грехи и перед другими людьми. А это важнее всего понять в дни такого тяжкого народного горя!

Абай замолчал, о чем-то задумавшись. Затем сказал:

- Что, если поговорить с ними не наедине, а в присутствии людей? Ведь, обращаясь только к муллам и их приспешникам, оказавшись в их косной, невежественной среде, можно услышать в ответ одни только упреки и обвинения. Выступив при старом суфи и его не менее пожилыми учениками, я просто-напросто окажусь среди стервятников. Они только и знают, что раболепно поддакивают словам своего имама, готовые в любую минуту поступиться своей честью ради собственной корысти.

- А если, - предложил Абиш, - выступить в пятницу, после намаза и хутпы, при большом стечении людей, как это сделал Сармолла?

Абай рассмеялся:

- У Сармоллы была возможность, а у меня таковой нет. Он носит чалму, является одним из мулл, поэтому и имеет право выйти на минбер мечети. А я? Как же я пойду туда вот в этом тобыктинском тымаке, сшитым твоей матерью, или же на старости лет напялю на голову чалму, как дервиш?

Абиш покачал головой: действительно, мечеть - не место для такого рода выступлений. Воскликнул:

- Базар, отец! И только базар! Вот где вы сможете поговорить с людьми. И еще...

Немного подумав, Абиш предложил еще и паромную переправу, как называют ее казахи - кайык аузы. Там всегда толчется множество людей, никого не надо созывать. Именно в местах, где само собой собираются люди, и надо будет выступить Абаю.

И еще одно соображение пришло в голову Абишу, и он немедленно с горячностью заговорил об этом. Пусть отец не только заступится за Сармоллу, но и без утайки, открыто скажет людям о том, что Сармолла лишь передал слова самого Абая.

- Ага, если уж ваши слова, - продолжал он, - доходят до людей через уста Сармоллы, хотя вы сами к не обращались к народу, то пусть теперь все муллы, торговцы, а в особенности, простой казахский люд, о коем вы немало заботитесь, знают, что все это происходит от вас. Думаю, что подобного поступка люди давно ожидают от Абая, и они точно поверят вашему авторитету. На той, на этой стороне - поговорите с людьми, особенно заступитесь за Сармоллу, защитите его. Пусть все знают, что он говорил правильно, искренне. Пусть все знают, что эти слова говорите и вы!

Абай ничего не ответил сыну, вообще он не до конца открылся в том, что задумал. Прежде чем переправляться самому на лодке, он отправил Баймагамбета на повозке, чтобы тот перебрался на эту сторону паромом. Баймагамбет прибыл только сейчас. Едва он вошел в дом, как Абай, тряхнув тыма-ком, нахлобучил его на голову и принялся поспешно собираться.

Но не тут-то было! Афтап велела Майсаре принести кумыс, та обернулась быстро, держа в руках небольшую фарфоровую чашу, поставила ее перед Абаем и Абишем. В тот же миг в дверях послышался всем хорошо знакомый голос: «Ассаламуга-лайкум!»

Никто не сдержал улыбки - это в комнату вошел, или, точнее, ворвался, весельчак Утегельды. Он уже был давно своим в этом доме, впрочем, как и везде: с самого первого дня, как здесь поселились Абиш с женой, непременным гостем стал и знаменитый балагур. Майсара уже вся расплылась в улыбке, выходя ему навстречу, как старому доброму знакомому...

Однажды Утегельды пробыл здесь весь день. В другой раз, развеселив всех своей игрой на домбре, шутками-прибаутками, невзначай остался на ночь.

Несмотря на то что он был хорошо известен не только как весельчак, но и как опытный охотник, следопыт, никто не мог толком объяснить, понять, почему Утегельды, кому степь и предгорья были родной стихией, - напрочь терялся, когда попадал в город. Это был вроде как даже особенный его дар - он никогда не мог запомнить ни одной улицы, ни одного адреса. Живя в доме у знакомого казаха на самой окраине, он всегда с большим трудом добирался до нужного места. Как-то раз он пожаловался Абишу на эту свою странность:

- Ничего не могу понять! Как приезжаю в город, то сразу чувствую себя хуже верблюда в ауле. Стоит только выйти из дому, так и начинаю блуждать. Может, поручишь кому-нибудь, чтоб приезжали за мной, да отвозили обратно, а то Бог знает, куда еще забреду!

Абиш и вправду уже два раза посылал людей за ним, чтобы привезти его в дом Данияра. И сейчас, когда Утегельды без какого-либо сопровождения появился на пороге, то Абиш и домочадцы были весьма поражены, зная его слабинку. Но все возликовали от души и, как всегда, были рады видеть этого веселого джигита.

Рад был и Абиш, несмотря на досаду от прерванного разговора с отцом. Утегельды сидел на корпе и, плутовато улыбаясь, бегая глазами, посматривал по сторонам. Абиш спросил его с хитрецой в голосе:

- Ай, Утеш! Как же ты умудрился прийти, если говоришь, что всегда блуждаешь в городе и не можешь найти наш дом?

Афтап также была удивлена, наливая кумыс, замерла в ожидании, что же ответит балагур. Виновато поглядев на Абая, Уте-гельды стал пояснять с самым невинным видом:

- Всему причиной рыжая шавка, возблагодари ее Всевышний! Я всегда блуждаю, это сущая правда, но сегодня решил положить этому конец. Сел на коня и, став поперек улицы, хорошенько разглядел издали красную трубу барабая, что на самом берегу Иртыша. Так и скакал, все время глядя на барабай, пока не достиг его. Я ведь помню, что в прошлый раз меня везли как раз мимо этого дышащего огнем барабая. И вот, оказавшись рядом с ним, повернул коня хвостом к берегу. Вижу знакомую улицу, опять пустил по ней коня в галоп. Помню, что где-то на этой улице из-под каких-то ворот выскакивала некая безродная рыжая собачонка, и если резко шарахнуться от нее, то прямиком попадешь к вашему дому!

Женщины прыснули со смеху, а Утегельды невозмутимо продолжал, оставаясь серьезным, что, как все знали, было у него одним из многочисленных способов развеселить народ:

- Я и позавчера таким же способом нашел этот самый красивый из всех красивых беленький дом! Скакал себе, скакал, и, как только выскочила эта рыжая собачонка, так сразу и повернул туда, куда надо. А сегодня она уже сама меня ждала, лежала у ворот, полная желания помочь. Она и есть моя путеводная звезда в этом городе...

Тут уж никто не смог сдержаться, особенно смешливая Май-сара. От смущения, что она сидела рядом с самим Абаем, и след простыл: закрыв лицо руками, она звонко рассмеялась. Афтап смеялась тихо, вся покраснев, и оттого, что ей долго приходилось сдерживаться, все ее пышное тело мелко вздрагивало, а красивое лицо стало еще краше. Абай не смеялся, однако напряжение спало с его лица. Он окинул Утегельды самым дружелюбным взглядом:

- Что же ты будешь делать, если не покажется твоя рыжая звезда?

Вопрос, заданный с явным намерением поддеть, ничуть не смутил весельчака, равно как и общий хохот, безусловно направленный в его сторону.

- Я и об этом подумал, Абай-ага! Если не выйдет моя моська, то начну скакать взад-вперед по улице. Неужто вытерпит она такое издевательство?

Тут даже и Абай рассмеялся... Уже собираясь уходить, он сказал, обращаясь ко всем сидящим:

- Вот видите! Зачем нашему следопыту знать улицу, номер дома? У него есть собственная рыжая звезда, какие тут могут быть печали?

Утегельды сделал свое дело: все-таки большое благо нес людям его беззаботный смех - на душе у Абая стало легче, несмотря даже на то, что к его прошлым тревогам прибавились еще более беспокойные думы, порожденные сегодняшним рассказом лодочника.

Радостная встреча с сыном, заботливые ухаживания красавиц женщин за дастарханом, общий разговор - все это не смогло сдвинуть с его души тяжелый камень, лишь ненадолго притупило боль. И только бесшабашное веселье Утегельды отвлекло Абая от мучительных раздумий. В этом, гораздо более бодром, чем с утра, расположении духа, он и направился, взяв с собой Баймагамбета, на Большой базар Семипалатинска.

.Он ходил по базару уже более часа, заглянул в магазины Плещеева, Дерова, Михайлова, Малышева, а также в лавки татарских баев: Хамитова, Нигматуллина, Тухфатуллиных. В этих больших и малых лавках было не так много посетителей, что-либо на самом деле покупавших. В большинстве своем это были люди, приехавшие со степи, не думающие ни о чем, кроме выгодного обмена своего собственного товара. Их одежды, обувь и шапки говорили о тех волостях или родах, к коим принадлежали хозяева. Изредка что-то покупая, чаще - меняя, эти люди выглядели робкими, отводили в сторону глаза... Иные степные баи недоверчиво, враждебно глядели в упор на каждого незнакомца, словно он собирался выманить у них деньги. Особо недоверчивыми скрягами были пожилые бии, сами ненасытные мздоимцы, да волостные из глухомани, известные своим коварством и вымогательством.

В одном магазине Абай встретил якобы важного бая в керей-ском тымаке на голове, в чекмене из верблюжьей шерсти. Двое джигитов, сопровождавших его, держали его старый серебряный пояс, камчу. Сам он, распоясав большие кожаные штаны, из глубокого кармана бешмета, заправленного под штанину, вытащил грязный носовой платок. Вынимая завернутые в платок деньги, он все бормотал: «Бисмилла, дай мне Бог успеха!» Согнувшись, он стал вытаскивать деньги, но что-то застряло у него, и он все горбился, тужась, будто прямо тут же намеревался присесть и справить нужду.

Вдруг в магазин вошли еще люди, четверо-пятеро с такими же керейскими тымаками на головах. Это были явно его знакомые, горожане средних лет, узнавшие бая, но тот не ответил на их приветствия - все продолжал гнуться и тужиться, стал отворачиваться, волоча за собой пеструю тесемку от штанов, неприязненно бормоча что-то себе под нос.

Абай наблюдал эту сцену с нарастающим чувством досады. Не считая немногочисленных покупателей из числа горожан: русских, татар, - большинство людей, которых он мог тут встретить, были вот такими мелкими скаредами из глухомани, как этот - всяческие «Биткенбаи» или «Бискенбаи» захудалых байских родов, вечно пребывавшие в страхе за свой отнюдь не толстый кошелек, несуразно ведущие себя в самом обыкновенном деле. В их представлении город - это сборище плутов, проходимцев, здесь полно недобрых людей, не успеешь и глазом моргнуть, как обворуют, надуют, заберут обманом все деньги... Нет, среди посетителей больших магазинов даже и быть не может такого казаха, который мог выслушать Абая, не говоря уже о том, чтобы мог понять сказанное.

Посмотрев с какой-то презрительной жалостью на нелепого бая и его джигитов, Абай вышел из магазина. Завернув руки за спину, медленно ступая, он обошел с десяток мелких дощатых лавок, маленьких магазинчиков, которых тут были целые ряды, тянувшиеся на сотни саженей. Но и здесь народу было немного. Абай развернулся, отряхнул от пыли свой легкий просторный чапан и залез в повозку, где его ждал Баймагамбет. Сказал ему править прочь от торговых рядов, в сторону базара, где обычно толкалось много всякого народу попроще.

Абай давно не был здесь. Растянувшись по всей широкой площади, еще издали туманясь клубами пыли, толкучка была действительно полна, как всегда, несмотря на распространенное властями оповещение о заразной болезни, эпидемии холеры. Дело было в том, что мелкие торговцы, чье существование только и зависело от незначительной выручки, которой им едва хватало на пропитание, не могли и не хотели бросать свою каждодневную работу.

Остановившись у самого края многолюдной площади, Абай и Баймагамбет довольно долго не сходили с коляски, с почтительного расстояния наблюдая этот разноцветный, бурлящий мир.

Особенный гул, порождаемый подобной площадью, позволяет даже с закрытыми глазами понять, что вы находитесь в пределах толкучки. Шум, гам, гомон множества голосов, обрывки разговоров, отдельные слова, еще какие-то звуки, происхождение которых никогда невозможно определить, - все это сливается в непрерывный, ни на миг не стихающий поток, будто мимо течет некий грохочущий словесный сель. Абай сидел в арбе, улыбаясь, пораженный собственным открытием: здесь тысячи ртов произносят какие-то слова, значимые только для их обладателей, будто говоря впустую с глухой, безразличной средой, которая тоже бурчит, выкрикивает и голосит сама по себе. Теперь он заметил еще одно: совершенно не понятно, на каком языке звучали слова этих бесконечно говорящих ртов. Сколько бы он ни вслушивался, так и не смог понять, вычленить какое-то значимое наречие.

Большинство обитателей базара были, конечно, казахами, но здесь хватало и русских, и татар. Среди них были видны дунгане, таранчи, прибывшие с караваном со стороны Туркестана, Китая. Сойдя с арбы, Абай тотчас оказался в густой толпе. Тут же к нему подскочили цыганки - разного возраста женщины с большими, черными, как смоль, глазами, с массивными серьгами в ушах, одетые непременно во все пестрое, в узорчатых шалях, небрежно свисающих с плеч. Раскрыв ладони, они привычно затараторили:

- Эй, господин! Давай, погадаю! Хочешь узнать свое счастье?

Абай отмахнулся и пошел вперед, вдруг увидел диуану-дервиша - грязного, черного и босого, с неприкрытой костлявой грудью. Безбородый, с косыми глазами, он обмотал короткую ветхую чалму поверх каракулевого тымака, а в руке держал тонкий посох, обвешанный погремушками. Диуана проворно прошмыгнул мимо Абая, двигаясь как-то чудно: одной ногой он едва касался песка дороги, поспешно отдергивая ее, словно не песок это был, а раскаленные угли. Подпрыгивая, размахивая гремящим посохом, он пугал окружающих людей, добавляя к тому еще и зычные вопли во всю глотку:

- Аллах ха-а-а-ак!

Слово «хак»³⁷ он кричал пронзительно, надолго растягивая его. Затем, сморщившись в страшной гримасе и обнажив редкие зубы, с пеной у рта он принялся лопотать скороговоркой, словно безумец:

Шайхи-бурхи дивана, Беду-горе изгоняй!

Приди, счастье, прочь, беда.

Аллай ха-а-ах!

Пропев все это, черный диуана недолго постоял молча, опираясь на свой длинный посох, - вдруг крутнулся на одной ноге и нырнул в толпу, вмиг исчезнув с глаз Абая...

Здесь, на пешем базаре, было особенно много мелких ремесленников, которые торговали с рук всякой всячиной, изготовленной их собственными руками. Многие продавали домотканую одежду: иные шили сами, иные сбывали произведения своих домочадцев.

Из толпы выдвинулся, встав на пути Абая, рыжебородый торговец в тымаке рода Каракесек, с парой черных саптама, свисавших у него с плеча. Эти самые саптама он и предлагал Абаю. Тут же к нему обратился мастер, продающий головные уборы, он, видимо, считал, что Абай достоин носить татарский борик и, со значительным видом, встал перед ним, держа одновременно аж шесть бобровых бориков, сшитых его руками. Таких, татарских и казахских, мастеров здесь был целый ряд, все они держали по два борика в каждой руке, еще по два были напялены у них на головах, один на другой, и все считали Абая достойным покупателем, со значением смотрели ему в глаза.

Были среди них и мастера, предлагавшие такия, кто-то носил камчу и конскую сбрую, плетеную из сыромятных полос, и длинные вожжи, подхвостники-нагрудники, разнообразную упряжь для повозок.

Время от времени путь Абая пересекала одна и та же пожилая казашка, носившая на плече целый обхват ковриков с вышитыми речениями из Корана для отправления намаза. Она, видать, полагала, что этот человек, судя по его возрасту, дородности и манере держаться, уж точно имеет большое пристрастие к намазу, и поэтому открыла на него своего рода охоту, постоянно, словно бы невзначай, попадаясь ему на глаза с этими праведными ковриками.

Ходили здесь и ювелиры, искусные мастера, предлагавшие перстни и серьги, казахские кисе³⁸, ножи и ножны. Женщины-казашки, торгующие модными тымаками, бешметами, сшитыми ими на городской или степной манер, были всех возрастов, как весьма пожилые, так и совсем молоденькие. Были и старьевщики, не шьющие своими руками ни шуб, ни штанов, а лишь покупавшие и перепродававшие по немногим более высокой цене поношенную одежду.

И здесь, как и в больших магазинах, где Биткенбаи и Бискен-баи с опаской доставали деньги из глубины своих штанов, на этой толкучке, вроде бы полной самого разнообразного простого люда, Абай так и не нашел, к кому обратить свои слова. Весь день бродя по базарной площади, всматриваясь в лица, он так и не увидел за ними ни единой души, которая могла бы выслушать и понять... Осознание этой простой истины было ему как нож в открытую рану, которая и так уже давно не могла зарубцеваться.

Абай постарел за этот жаркий, пыльный день. Поперек его высокого лба обозначились тонкие линии морщин, более глубокие и зримые, нежели всегда. Виски и подглазья были словно осыпаны мелким бисером - это выступил и блестел на вечернем солнце липкий пот. Казалось, и седины стало больше в его бороде, - как говорят, инеем припорошило.

К концу дня его задумчивые глаза уже не видели лиц, хотя со стороны и казалось, что он по-прежнему смотрит на базарную толпу. Абай чувствовал себя так, будто нес внутри тяжелый черный камень - такое мучительное раздумье давило его душу! Он шел, рассеянно держа в руке свой легкий тымак из тонкого черного каракуля, от всего отрешенный и одинокий в этой толпе...

А ведь он всегда говорил о себе: живу заботами и чаяниями народа, пишу стихи, чтобы дать назидания простым людям. Сегодня, как это бывало и прежде, поэта одолели сомнения. Сильно волнуясь и мучаясь собственными мыслями, он спрашивал себя: где она, эта душа, что могла бы прислушаться и понять? Где он, тот казах, который воспримет и с пользой истолкует его слова?

Казалось, сегодня он воистину убедился в убийственности своих сомнений. И это в то самое время, когда в городе свирепствует холера! Именно в защиту людей от нее, от этой ужасной болезни, он и нашел самые точные, нужные слова и действия. И что же за издевательство? Именно эти слова и некому выслушать, именно они, те самые люди, в чьи дома, как хозяйка, захаживает смерть, не хотят, не могут выслушать его и действовать по его советам. Какая же зловещая насмешка! Какое жестокое наказание всей его судьбы.

Размышляя так, все больше распаляя в душе печаль и тревогу, Абай вдруг остановился на месте, крепко сжав в руке ты-мак. В то мгновение он будто посмотрел на себя со стороны, и мрачная усмешка показалась на его губах. Надо перестать накручивать собственную боль, надо собраться с мыслями.

Что же он, собственно, хотел от этой жизни? Теперь, под старость лет, он похож на человека, зачем-то торгующего посреди пустынной степи, в безмолвном безлюдье некими красивыми, яркими тканями. Есть и шелк, хоть красный, хоть зеленый, есть и аршин, и продавец, готовый немедленно отмерить, тотчас отрезать кусок покупателю... Только вот в чем загвоздка -покупателя-то и нет! И сколько ни стой, ни жди здесь, в пустыне, не придет этот покупатель.

- Вот он, - вот кто ты такой есть! - прошептал Абай вслух сам себе, горестно кивнул головой, повернулся и пошел к своей повозке, где ждал его верный Баймагамбет.

Абай покинул толкучку, оставив позади и бурление толпы, и весь ее гул, теперь затихающий за спиной. Повозка тяжело поднялась на пригорок, выехав к конному базару, который располагался на пологом склоне этого песчаного холма. Торговцы и покупатели здесь были в основном верховые, они сидели в седлах, вместе со своими конями образуя небольшую плотную толпу. Вновь прибывающих на продажу лошадей они также смотрели, не спешиваясь.

Впрочем, были здесь и безлошадные казахи, трое из них, узнав Абая, подошли к нему. Один из них, постарше, носил седую бороду, другой - рыжие усы, третий и вовсе был безбородый, безусый, с голыми, как дыни, смуглыми щеками. Все трое обступили повозку. Говорили, конечно, о самом наболевшем - о холере, подробно рассказывая, кто и когда умер в этой части города, близ конного базара. Абай вдруг подумал, что к этим-то людям, да и к другим, что сидели здесь в седлах, он запросто может обратиться со своей выстраданной речью, тем более, что торговцы сами и начали этот разговор.

И Абай заговорил... Пусть здесь, на конном базаре, было и не так много людей, но они оказались именно теми, коих он давно мечтал увидеть своими слушателями, и теперь, приняв за повод слова трех казахов, что подошли к нему первыми, Абай громко, чтобы слышали остальные, высказал все, что наболело у него за эти дни.

Мало-помалу к нему подъехали и подошли, окружили повозку со всех сторон. Три группы казахов, сидевшие в своих арбах поодаль, подъехали теперь поближе, подошли также пешие мужчины и женщины из числа татар: в целом весь конный базар как-то сместился в сторону Абая, внимательно слушая его.

Абай сказал о твердой необходимости беречься от холеры, дал советы, как это делать. Особенно много он говорил о чистоте, о том, что надо постоянно мыть руки горячей водой и не пить воды сырой, из реки. В пору холеры стоит воздержаться от жидкой пищи, не есть дыни-арбузы, до которых весьма охочи городские казахи, особенно дети. Есть надо только очень хорошо сваренную или зажаренную пищу. В довершении своей речи, которая подробно и понятно, слово в слово передавала советы Александры Яковлевны, Абай ободрил собравшихся, сказав о том, что болезнь довольно скоро отступит, в августе, когда вода и воздух станут холоднее.

Говоря обо всем этом, Абай держал себя вовсе не так высокомерно и важно, как муллы, хазрет, ишаны. Он полностью раскрылся перед людьми, как человек, равный среди других, но все же более осведомленный.

Собравшиеся не знали, кто тут сидит в повозке и уже давно заставляет с трепетным вниманием слушать свои речи. Вдруг по толпе пробежал ропот: по цепочке передали, что перед ними именно Абай, и эта весть сразу же воодушевила всех.

Один седобородый торговец на темно-гнедом коне, до сих пор внимательно, молча слушавший, сказал:

- Абай-ага, говорят, мол, жаназа, хатым, всякие садака следует теперь проводить не столь широко, больше не собирая множество людей. Как быть с этим?

Абай не стал ограничиваться тем, что уже сказал Сармолла, - это уже и так было всем известно, когда его слова разнеслись в народе.

- Где это в шариате сказано, - обратился он с вопросом к слушателям, - что жаназа должны отправлять только халфе, кари, мулла, муэдзин? Жаназа может читать любой человек, сведущий в молитвах и намазе!

По толпе пробежал ропот: действительно, многие никогда и не задумывались об этом... Абай меж тем заключил:

- Итак, если в доме умершего есть тот, кто умеет отправлять жаназа, то можно ему самому справляться, читая Коран, и вовсе не надо приглашать мулл, лишний раз беспокоить мечеть.

Тут же из толпы посыпались вопросы о Сармолле. Кто-то сказал:

- Толкуют, что муллы, халфе плохо отзываются о нем, обвиняют его. Верно ли это? Неужто они этим творят добро?

- У имамов и слова, и дела причудливы, - ответил Абай. -Совершенно неуместно раздувать взаимные обиды-обвинения в такие тяжелые для народа дни. Все это полное невежество! Люди, истинно болеющие душой за народ, не могут дойти до такого. Что из того, что сами имамы, ишаны говорят об опасности холеры и тому подобное, если они же при этом обвиняют в вероотступничестве тех, кто по-иному предупреждает людей? Это просто ишачье упрямство! Люди не примут таких служителей ислама. А тот, кто искренне предупреждает людей об опасности, несмотря ни на что, не может желать им вреда!

Этим закончилось первое выступление Абая перед людьми, но за ним последовало и второе, и третье... Следующим утром он приехал на слободской базар и собрал вокруг себя человек двадцать-тридцать, из числа жителей левобережной стороны. Говорил он и на скотном базаре, и снова вокруг его повозки собралось примерно столько же людей.

Абая стали часто останавливать на улице - возле мелких лавок, где с ним заговаривали ювелиры и плотники, швеи и сапожники, бакалейщики, а то и просто пешие прохожие, как пожилые, так и молодые. Выступая перед своими казахами, Абай старался говорить ясно и четко, чтобы его речи, заранее обдуманные, хорошенько запомнились слушателям.

Сегодня Абай чувствовал себя гораздо увереннее, чем вчера. Казалось, в слободке жил совсем другой народ, нежели те, что толклись на пешем базаре по ту сторону: слушателей находилось достаточно, во многих местах. Это были не просто зеваки - ему внимали люди, которые по-настоящему верили Абаю, давно жаждали веских слов, ждали дельных советов, наставлений.

Видя, как люди слушают его, Абай говорил более уверенно, хоть и по-прежнему взволнованно, горячо, ибо сам был полон душевных переживаний, никак не мог иначе.

Выступая по эту сторону, где среди людей уже разошлись советы Сармоллы, он лишь краем коснулся его спора с муллами, заметив, что Сармолла говорил дело, и надо неукоснительно исполнять его наставления. В этом у Абая был и некий тонкий расчет, желание отвести от Сармоллы беду: городские жители уже меньше говорили, мол, это сказал Сармолла, а разносили, словно новую легенду, весть о том, что все эти знаменитые слова исходят из уст Абая.

В последующую неделю он каждый день ездил на городские базары по обеим сторонам Иртыша и, сидя в своей арбе, выступал перед людьми. Он знал наверное, что слухи о его речах распространились среди горожан и приезжих, и теперь вокруг него собиралось не менее сорока-пятидесяти человек.

К началу августа в городской жизни наступили видимые перемены, что ощущалось как по эту, так и по ту сторону реки: люди и вовсе перестали приглашать на жаназа и похоронные трапезы имама мечети и послушников медресе, халфе, кари, муэдзинов. Теперь, чтобы исполнить долг мусульманина, ради духа умершего приглашали кого-то одного из мулл, да так после и хоронили покойного.

Все это чрезвычайно разгневало слепого кари, халфе Ша-рифжана, муэдзина Самурата: они прекрасно видели, как изменилось настроение людей. В последние дни они все чаще задумывались над тем, чтобы перейти к самым решительным мерам...

Они, конечно, знали, что все это исходит от Абая, но говорили, что он - всего лишь степной казах, да и человек вообще не религиозный. К чему ж бросаться на него с нападками? Кроме того, Абая они все же немного побаивались - его высокого авторитета у людей. В результате - не только не обвиняли его, но и вообще не произносили имени Абая вслух. Зато они как зубами вцепились в другого человека, в Сармоллу, представляя его своим ярым противником, коварным врагом. Вероучители часто теперь собирались втроем-вчетвером, шептались, делясь своими замыслами с торговцами Отарбаем, Корабаем, и однажды, собравшись в тени главной мечети, они вместе с торговцами остановили старого имама.

- Таксыр³⁹, хазрет! - хором заговорили Корабай и Отарбай. -Мы пришли к вам с жалобой. Хотим изложить свою мольбу от имени жителей махаллы.

По их общему уговору, теперь получалось, будто это они сами пришли к имаму, чтобы испросить его мнение, а муэдзина Самурата, слепого кари, халфе Шарифжана - всех их просто привели с собой.

Разговор начал Отарбай. Он стоял над низкорослым имамом, согнувшись, приблизив сверху к нему свое лицо, тряся над ним длинной, несуразно торчащей бородой. Проговорил густым басом:

- Уа, хазрет! Люди махаллы послали меня к вам. Вон, глядите, за забором стоят еще человек десять. Как истинные последователи Мухаммеда мы пришли узнать ваше мнение. Будут ли, наконец, сказаны слова спасения, слова заботы о ближнем, слова наставников против этой напасти, свалившейся на голову мусульман, против этой проклятой холеры? Что вы нам скажете, хазрет, какие меры принять людям?

Тотчас подхватил Корабай, продолжил своим глухим голосом:

- Сказано ведь: если корабль попадет в шторм, мореплавателям грозит погибель, то они спасаются не только молитвами, но и жертвоприношениями. Что вам известно об этом?

Опять заговорил Отарбай, потрясая своей черной бородой:

- Ваш покойный дед Акишан был настоящим святым. Как известно, в подобных обстоятельствах он советовал пойти на безжалостное жертвоприношение. Когда на город напали сыпной тиф и оспа, он высказался именно так. Вот, и пришли мы к вам за советом. Святой хазрет, подскажите народу какой-нибудь выход!

Отарбай и Корабай, оба рослые, крепкие, так нависли над старым имамом с обеих сторон, что он был вынужден отступить к стене. Он не ведал, что они говорили заранее заученные слова, сам впервые слышал о подобных вещах и не решился открыто ответить.

- Баракалле, баракалле! - тем не менее, выкликнул он слова одобрения. - Жертвоприношение при тяжелых обстоятельствах, ради всех мусульман, перед нашим пророком Мухаммедом Мустафой, будет принято Всевышним и возблагодарено. В бедственные времена опустошенные души, бедные чада господни во имя своего спасения могут принять харакатилдур⁴⁰. Аллах акбар! Да исполнятся ваши благие намерения, правоверные!

Сказав все это, имам воздел руки к небу и провел ладонями по лицу.

Отарбай и Корабай оторопели от туманных слов имама, даже и не сообразив, что сказать в ответ. Хазрет повернулся и пошел, все еще поглаживая лицо, оставив невежественных торговцев стоять у стены мечети, слушать, как он стучит своим длинным посохом и шуршит маленькими кебисами по камешкам, рассыпанным во дворе.

Когда хазрет удалился за ограду, к оставшимся подскочили те самые «человек десять», о которых торговцы говорили имаму. Теперь они всей толпой окружили муэдзина Самурата, слепого кари, халфе Шарибжана и Самата. Один из них нетерпеливым, грубым голосом спросил:

- Ну и что? Какой же совет он дал?

Халфе Самат, высокорослый ишан с длинной черной бородой, не висящей на груди, но торчащей, как палка, далеко вперед от подбородка, немедленно пояснил слова хазрета, четко выговаривая слова, чтобы все его хорошо поняли:

- Слушайте же, да примите с благословением! Вы пришли за советом, вы его получили. У стены сего храма веры вы называли имя святого хазрета Акишана, отошедшего на небеса, и получили благословение на все свои деяния, - именем Аллаха, из уст величайшего Садыр-Акзама, от самого уважаемого учителя веры в наше городе. С этого времени ни одна живая душа не посмеет порицать вас за деяния, совершенные по совету вашего наставника, высочайшего хазрета факиха. Что сказал хазрет, то все верно. И кончено! Теперь все в ваших руках.

Остальные служители Аллаха, стоявшие здесь вкруг, лишь молча кивнули головами. Похоже, что двое торговцев, больших любителей вершить суды собственными руками, теперь получили полное одобрение замышленного ими дела. Корабай, известный к тому же своей тупостью, сказал недовольным голосом:

- Говорите открыто. Я что-то не совсем уяснил сказанное!

Муэдзин Самурат, привыкший говорить с торговцами, не понимающими языка мулл, истолковал сказанное хазретом, только теперь уже более просто, терпеливо выговаривая казахские слова:

- Он сказал: чтобы избежать напасти, люди должны пойти на любую жертву. Каким бы драгоценным ни было жертвоприношение, они должны решиться на это. И заслужат за сей поступок только милость Божью. Разве не об этом поведал хазрет? Кари, скажите и вы!

Слепой кари тотчас согласился с муэдзином, заговорив на удивление бойко:

- Хазрет принял решение, благословил. Теперь идите, приступайте к исполнению святого дела!

...В последние дни Сармолла пребывал в самом хорошем, спокойном расположении духа. Подбадривая себя, он порой вслух произносил несколько слов на фарси, от которых у него еще больше поднималось настроение:

- Хоб, хоб аст, бисияр хоб аст!⁴¹

Все, что он хотел сказать - сказал, все, что замыслил - сделал. Его отпихнули в сторону, а он навлек на своих обидчиков людскую немилость, пусть и понесут они заслуженное наказание - не только слепой кари, муэдзин Самурат, халфе Шариф-жан, но и сам ишан, старый хазрет...

Именно это и грело душу Сармоллы больше всего: даже хаз-рет в последние недели остается без всякого заработка.

- Так им и надо, - еще раз вслух произнес Сармолла. - Пусть так и будет дальше. Хоб, хоб аст!

Раз вечером, сотворив намаз, он собирался испить чаю в кругу семьи, но прежде хотел совершить одно необходимое дело. Надевая в прихожей легкий, тонкий чапан и натягивая на ноги кебисы, он позвал своих дочерей:

- Эй, доченьки! Бибисара, Асма! Скажите матери, пусть ставит самовар. А я пока схожу к брадобрею.

Две худенькие, высокие девушки, пятнадцатилетняя Асма и семнадцатилетняя Бибисара, отозвались немедленно, бегом кидаясь из дальней комнаты к отцу.

- Самовар сейчас разожжем, только возвращайтесь скорее! - крикнула Асма, а Бибисара с лампой в руках посветила отцу на лестнице, когда он спускался с верхнего этажа. Девушки с почтением проводили его, зная, что он скоро вернется домой.

Они возвратились к матери, поставили самовар. На кухню принесли круглый стол. Однако самовар давно уже закипел, но отец все не шел. Подбрасывая уголь, чтобы вода не остыла, они еще долго ждали отца. Чем дольше ждали, тем больше удивлялись, прислушиваясь к каждому звуку, делились свои догадками:

- Видимо, пошел в мечеть. - говорила Бибисара.

- Или брадобрей оставил на ужин у себя. - предполагала Асма.

- А может статься, кто-то умер, и его позвали на жаназа. -вслух размышляла их мать.

Так, сидя на кухне, они перебрали все возможные причины, обстоятельства, которые могли задержать хозяина в столь поздний час. Кончился керосин в лампе, настала полночь. Пора бы и спать... Но время шло, отец не возвращался, и девушки вдруг начали плакать. Мать сидела с мрачным, серым лицом, ничего не говоря, лишь тихо охая от каких-то своих тревожных дум.

Давно перевалило за полночь. Мать и дочери не спали, они тихо лежали с потухшей лампой, чувствуя большую беду. Под утро они уже знали: с Сармоллой случилось несчастье.

В комнате стало медленно светлеть, где-то вдали послышались первые крики петухов. Не вернулся, не пришел отец! Словно исчез во мраке.

То, что на самом деле произошло с Сармоллой, которого так ждали, держа горячим самовар, две дочери и жена, было настолько страшным, что даже не могло прийти им на ум.

Цирюльня стояла за главной мечетью, в четырех кварталах от дома Сармоллы. Он вышел засветло и спокойно, никого не встретив по дороге, дошел до дома брадобрея. Памятуя о том, что к вечернему чаю уже поставлен самовар, жена и дочери ждут его, Сармолла не стал по обыкновению долго болтать с брадобреем. Тот побрил ему голову, Сармолла попросил еще и бороду подправить, расчесать. Борода его была красивая, ухоженная, он всегда стриг ее на мусульманский манер, как это предписано в священном писании книги «Мухтасар». Поблагодарив хозяина дома, он вышел на улицу.

Похоже, он все же надолго задержался у брадобрея, поскольку в городе уже стояла непроглядная безлунная тьма. Он шел по неосвещенным улицам, и боковые переулки зияли полной чернотой. Вот и улица, что вела прямо к его дому. Сар-молла шел вдоль хорошо знакомого забора мечети, огибая ее с восточной стороны. Стоило миновать лишь один перекресток, и он увидит огни своего домика под серой крышей. Вот и дерево, большое, развесистое, стоящее сразу за перекрестком, под этим деревом он проходил, наверное, тысячи раз.

Внезапно, как раз из густой тени этого дерева, выскочили двое и сразу набросились на него.

- Уай, братья, кто вы? Постойте! - только и успел воскликнуть Сармолла, как град ударов посыпался на него со всех сторон.

Закрывая обеими руками голову, краем глаза он увидел, как с угла ограды мечети к нему бросились еще трое с короткими дубинками в руках. Пятеро взяли его вкруг и били, били, куда попало, выкрикивая арабские слова, будто бы это были какие-то молящиеся суфии:

- Астапыралла!

- Субханалла!

- Ла илаха илля-ллах!

У Сармоллы и попытки не было оказывать сопротивление. Несколько тяжелых ударов сразу свалили его с ног. Тут на голову лежащего человека с силой обрушился шокпар, следом - тяжелая дубинка. Вдруг в темноте он увидел чью-то руку с занесенным кинжалом...

Больше глаза его ничего не видели, лишь услышал он имя Аллаха, которое постоянно выкрикивали нападавшие. Один ударил его кинжалом в грудь, другой полоснул лезвием по горлу. Из-под бороды, только что аккуратно побритой и расчесанной, хлынула кровь.

Страшную весть о смерти Сармоллы принес народу, собравшемуся в мечети на утренний намаз, не кто иной, как Корабай. Объявили же об этом уже после намаза, обратившись с речами с минбера последовательно трое: муэдзин Самурат, слепой кари, халфе Самат. Они будто рассказывали некую легенду, хотя событие произошло всего несколько часов назад.

Суть этой новоявленной легенды трактовалась следующим образом. Сармолла был благородным человеком, почти святым, прекрасным духовным учителем мусульман. Убили же его сами люди, простые горожане, но весьма верные мусульмане. Они поступили так, чтобы избавить народ от страшной напасти, от холеры, потому что для этого надо было принести в жертву какого-то хорошего человека. По законам шариата, человек, умерший такой смертью, - суть то же самое, что и шахид⁴². Убийц не считают виновниками, не называют грешниками - просто одного хорошего человека убили другие хорошие люди.

Ведь есть такой древний обычай. Если корабль попадет в страшный шторм, окажется в море среди огромных волн, над людьми нависнет смертельная опасность, то ради спасения всех они жертвуют одним очень хорошим человеком, выбрасывая его за борт.

Об этом написано в сочинениях мудрецов прошлых времен. Вот и погибель Сармоллы следует принимать именно таким образом, в виде жертвы, пусть все его родные, близкие, друзья, все его ученики воспримут ее так и только так. Иначе нельзя будет похоронить покойника как шахида, отпустить ему все грехи, и он не сможет предстать перед всемогущим Аллахом в облике праведника...

Наряду с этой скороспелой легендой появилась и быстро стала расползаться по махаллам еще одна идея. Раз Сармолла пролил свою кровь ради мусульман, если он признается истинным шахидом, то и хоронить его надо в окровавленной одежде, с немытой раной на теле. Пусть он отправится на суд Божий в том самом виде, в котором и принес свою жертву.

Некоторые слухи исходили от якобы очевидцев страшного происшествия. Убийство свершилось с именем пророка на устах, прямо под стенами главной мечети. Убийцы были с чалмами на головах, с таспихами в руках, с тахлилой⁴³ на устах. Это не простое преступление, оно имеет под собой глубокие религиозные причины, - совершенно иное, чем обыкновенное душегубство.

Шахидом, по писанию, становится не только тот, кто убьет врага мусульман, но и тот, кто сам будет принесен в жертву. Убей врага, стань шахидом, попади в рай! Пусть тебя обойдут

стороной месть и наказание, проклятие и гнев. На том свете ты обнимешь райскую деву, будешь пить родниковую воду, станешь достойным обитателем всех семи райских кущ... Теперь же шахидом стал и Сармолла, и в этом ему, шокпаром и кинжалом, помогли правоверные мусульмане.

Все эти обстоятельства и пытались растолковать муллы, собравшиеся вокруг дома убиенного. Следствием убийства вполне мог стать некий возмущенный пожар душ - горе сородичей, гнев соседей, мирных жителей махаллы. Эти-то, уже явно вспыхнувшие угли и старались засыпать песком ханжеских слов муллы с четками в руках, пригасить уже горячие огоньки своими благопристойными чалмами. Халфе, кари, другие вероучители с самого утра, уже в который раз разъясняли глубинную суть происшествия жене, дочерям Сармоллы, наивным и кротким женщинам, сходящим с ума от горя.

Они окружили жилище покойного, сидели у ворот двора, у двери маленького домика, заглядывали даже в загон, где стоял худющий сивый конь Сармоллы. Им непременно хотелось заглушить голоса плачущих женщин, и они намеренно громко повторяли:

- Сармолла - настоящий шахид, душа его уже в раю.

- Не плачьте, бедные создания! Подобная смерть требует особой сдержанности в плачах, спокойствия. Не противьтесь воле Аллаха.

- Только любимый Аллахом раб удостаивается такой чести.

- Нет более почетной смерти, чем эта.

- А вот если будете плакать, стенать и печалиться, то наш герой примет в загробном мире самые страшные мучения.

Порой муллы замолкали ненадолго, но стоило плачущей жене Сармоллы или его дочерям, Бибисаре, Асме, выйти за чем-то из дома, как они поднимались на ноги и то по-книжному, то по-казахски продолжали талдычить свои речи. Прибыл сюда, с самыми благими намерениями, и старый хазрет. Он прошел, стуча своим посохом, в дом и высказал домочадцам свои утешения, не забыв и о некоторых наставлениях.

Так, жаназа надо провести как можно скорее, покойного не нужно обмывать, не следует даже менять его одежду, да и саван, к счастью, не потребуется...

Муллы стремились как можно скорее проводить покойного, для чего не жалели сил, были готовы по-всякому угодить и пособить предстоящим похоронам.

Веская причина столь скорых похорон нашлась в самих законах ислама. Слепой кари первым провозгласил эту истину:

- Сегодня пятница. Покойника следует предать земле именно в пятничный день.

Эти слова подхватили и остальные служители мечети, повторяя их и в доме, и во дворе, и на улице, не переставая твердить:

- По законам ислама надо похоронить быстро.

Меж тем разговоры мулл продолжались, уже чаще с поправкой на особенный день смерти Сармоллы:

- Смерть посетила его в ночь с четверга на пятницу, что есть доказательство праведности этого шахида.

- Умереть так и в такое время пожелал бы любой правоверный.

- Наш благочестивый дамулла предстанет перед судом Аллаха безгрешным праведником, как сказано в «Лаухаль-Махфуз».

- Молитесь, мусульмане, о том, чтобы на всех нас пала милость нашего уважаемого Сармоллы, погибшего как шахид.

- О смерти в пятницу мечтает каждый истинный мусульманин.

Муллы собрались у дома Сармоллы, словно грифы-падальщики, слетевшиеся на мертвечину, они и похожи были на этих белоголовых грифов - в своих белых чалмах.

У такой спешки были, конечно, свои причины.

Первыми о смерти Сармоллы узнали его ученики, придя к нему в дом на ежедневные занятия. Это были дети и подростки не старше пятнадцати лет, в основном из самых простых семей, дети таких бедняков, как лодочник Есбай, рыбак Ермек, ремесленник Токбай. Двое младших сыновей Дамежан также учились у Сармоллы нынешней зимой, а теперь на их месте сидели дети ее соседей. Они-то и принесли домой весть о смерти учителя, рассказали родителям, не прекращая плакать:

- Убили сегодня Сармоллу, перерезали горло.

Весть разнеслась по всем окрестным домам на берегу реки, где жили главным образом лодочники-перевозчики, работающие и на отдыхе, уже весьма пожилые. Все сразу вспомнили слова, сказанными покойным на недавней хутпе...

Произнеся проповедь один раз, Сармолла больше не выступал ни с какими речами, да и вообще не показывался на людях, никуда не ходил - лишь занимался с учениками у себя дома. Все, однако, хорошо понимали, что его поступок многого стоит: он будто бы раскрыл глаза на колдовские чары вероучителей, на глубокие тайны всех их древних книг, написанных на чужом языке. Его речь была словно молния, обрушенная с небес на мулл, будто в наказание за все их мелкие грешки.

И Сармолла победил! Городской люд поверил ему, тотчас отвернувшись от имама, мулл, перестав приглашать их на жа-наза и хатым. Сейчас, после гибели Сармоллы, обо всем этом говорили не какие-то отдельные люди, семьи, но и жители целых улиц, в конечном итоге - вся махалла. Простой народ ни на йоту не сомневался в истинных причинах убийства.

Будучи невольными свидетелями разговора взрослых, ученики Сармоллы ходили по слободке все вместе, оглашая улицы плачем по убиенному учителю. На перекрестке им встретились пожилые лодочники Сеил и Есбай, идущие с реки. Один нес на плече багор, другой - лопату.

- Бросьте этот пустой плач! - сказал Сеил, обернувшись на ходу. - В таких делах есть только одно средство. Найдите Ме-трея и Симона. Идите прямиком к ним и скажите: убили человека, нашего муллу, помогите найти убийц.

Метрей и Симон, о которых говорил Сеил, были глазами и ушами пристава, «охотниками», как их величали казахи, попросту говоря - полицейскими городского округа по эту сторону реки. С длинными желтыми саблями, висевшими на заплечных ремнях, молчаливые, с угрюмыми лицами, они изо дня в день обходили улицы головного жатака, и найти их было никак не трудно.

Так, вняв совету Сеила, пробежав несколько кварталов, ученики Сармоллы и наткнулись на них в одном переулке, обступили «охотников» и наперебой рассказали о том жутком событии, что произошло ночью с их учителем.

Услышав эту весть, полицейские пришли в дом Сармоллы, внимательно осмотрели труп, затем доложили о происшествии в конторе пристава.

Пристав Смирнов, «забедейши», служивший в чине подполковника, был человеком среднего роста, худощавым, носил остроконечную бородку и большие усы. На своем месте он прослыл деловым, расторопным служакой. Разумеется, он не мог оставить без последствий убийство и немедленно доложил начальству о том, что в слободке сегодня пролилась кровь... Это было редкое, особо тяжкое преступление для здешних мест. За семь лет службы на своем участке ему еще ни разу не приходилось заниматься убийством, а уж тем более о насильственной смерти магометанского священника он и вообще никогда не слыхивал.

Подполковник не очень-то разбирался в религиозной иерархии мусульман, понимая лишь то, что убитый мулла был служителем мечети. Считая по-православному, служителем может быть и дьякон, и поп, и протопоп. Убийство людей такого сана представлялось ему деянием, совершенно немыслимым. Быстро вызвав следователя и врача, он тотчас послал их в дом Сармоллы.

В этом-то и были истинные причины спешки, с которой вероучители намеревались похоронить Сармоллу. Вся их беготня и суета, этот гам, издали сливавшийся в сплошное воронье карканье, начались именно после того, как в доме появились полицейские, затем - следователь и врач.

Они попросили всех выйти из комнаты и тщательно осмотрели тело. Составив акт, снова натянули на труп одежды в пятнах засохшей крови.

Едва увидев служителей порядка, Шарифжан и Самат кинулись в мечеть и, поторопив хазрета, спешно возвели Сармоллу в шахиды. Слепой кари, присутствовавший при обряде, тут же вернулся в дом Сармоллы и возвестил о явлении нового мученика, а также о том, что его следует похоронить немедленно, в пятницу. Хоронить в пятницу - это требование религии. По решению мусульманского общества, нет наказания убийцам. Это была воля народа, его отдали в жертву за всех людей, поэтому никто не имеет права участвовать в обряде похорон, кроме мусульман, близких покойному шахиду.

На жаназа пригласили влиятельных баев, известных торговцев головной махаллы, таких как войлочник Сейсеке, мясник Касен, лавочники Жакып, Отарбай. Был приглашен также и Оразбай. Во имя шариата, вся эта толпа быстро снесла Сар-моллу на мусульманское кладбище...

Вскоре начались события, которых никто не мог ожидать. Какие-то люди подстерегли халфе Шарифжана, когда он вечером возвращался с намаза ястау. В сумерках с его головы сбили чалму, сломали два зуба, в кровь разбили лицо. Вскоре кто-то бросил несколько камней в окна халфе Самата, насмерть перепугав его домочадцев. На следующую ночь над махаллой поднялся к небу столб огня: это горела крыша дома муэдзина Са-мурата, та самая, что он построил недавно - и краска не успела засохнуть. Все знали, на какие деньги справлена эта зеленая крыша.

Тем временем «охотники» Метрей и Симон, по приказу пристава, принялись с утра до вечера допрашивать халфе Шариф-жана, слепого кари, муэдзина Самурата, вновь и вновь брали дознания с торговцев Отарбая, Корабая.

Вести о том, что в контору пристава таскают служителей религии и городских баев, быстро разлетелись не только по эту сторону, но и дошли до Большого Семипалатинска, Затона, Жо-ламана, Ожерке, вышли и за пределы города, достигли степи, ближайших аулов...

По вызову пристава, как сторонние свидетели, в конторе слободки побывали самые простые горожане, такие, как Сеил, Ербол. Множество и других жителей города самого разного состояния также перебывали в эти дни у чиновника, заведующего управлением слободки.

Вдруг случилось неслыханное: служителя мечети, вероучителя, к тому же недавнего погорельца, муэдзина Самурата - посадили в каталажку. Прослышав о том, перепуганный слепой кари в тот же вечер оседлал коня, помчался к хазрету, халфе и поднял их с постели, также смертельно напугав.

Договорились о том, что ради ислама, ради истины они все вместе должны как-то противостоять приставу, властям. Сообщили об этом и крупнейшим баям города, заставив всю ночь скакать по темным улицам халфе Шарифжана и Самата.

Прошло несколько дней. От имамов всех семи мечетей Семипалатинска, именитых баев в различные конторы пришли приговоры. Бумаги были составлены точно, грамотно, поскольку к этому делу привлекли своих, давно купленных, самых расторопных адвокатов и толмачей.

Целую неделю после смерти Сармоллы в городе стояла суматоха, на улицах не смолкали разговоры, из дома в дом ходили самые невообразимые сплетни. В конечном итоге, зло, совершенное один раз, злом и закончилось.

Неожиданно в контору к «забедейши» приехали главный полицмейстер и городской голова. Люди слышали, что во время их недолгого визита в здании управы стоял громкий грозный крик. В тот же день пристав закрыл начатое дело и отпустил муэдзина Самурата. Имам, халфе и городские торговцы также обрели душевный покой...

Кто знает, сколько аккуйрыка⁴⁴ вручили чиновникам, от полицмейстера до пристава Смирнова, следователя Зенкова? Сколько его получили имамы с той стороны, посодействовавшие своими приговорами?

Пристав и следователь не сомневались в том, кто совершил это убийство и почему, но, тем не менее, убийц отпустили с миром. Было произнесено множество оправдательных аргументов.

Коль уж магометанская вера не запрещена, а такое деяние разрешено их шариатом, то и запретить его никак нельзя. Сие есть деяние простого люда, совершенное им в столь опасное для него время, ради спасения от эпидемии холеры. Глупое деяние невежественного люда, во имя избавления от напасти. В российских законах не предусмотрено наказание за подобное деяние. Это даже и не преступление вовсе, а постулат исламской религии.

- А потому, нет и виновных! - вынесли свое решение власть предержащие.

Так и осталась смерть Сармоллы безо всяких последствий, протесты его защитников постепенно затихли, да и само преступление забылось и кануло в небытие.

Утихомирились и таинственные мстители, методично и молча наказывающие мулл за Сармоллу, будто обрушивая на них невидимую десницу народного гнева. От последней их дерзкой выходки пострадал слепой кари.

Как-то раз, вернувшись с той стороны в дом Кумаша, Абай услышал от его домочадцев такую новость. После ночного намаза, именно в тот час ночи, когда убили Сармоллу, слепой кари возвращался домой. Возле его собственных ворот на него напали какие-то молчаливые люди. Дав ему несколько пинков и зуботычин, бросили его в арбу и принялись возить по спящим улицам, время от времени без единого слова избивая кулаками и пиная ногами.

Похоже, эти люди понимали, что уши слепого более чутки к человеческому голосу, чем у зрячего, потому и мучили его молча, пинали и били до полусмерти. Наконец, привезли в чью-то конюшню, связали ему руки его же чалмой, на голову напялили феску, что носил он под чалмой, и бросили кари лицом в кучу навоза. Дверь подперли снаружи поленом и удалились, столь же молча и бесшумно, как терзали и мучили.

Поняв, что его, наконец, оставили в покое, слепой кари, шаря вокруг себя, не переставая охать и стонать, попытался встать и найти выход, но на этом приключения его не закончились. В довершение всего лошадь, стоявшая в конюшне, так лягнула его копытом прямо в лоб, что он надолго потерял сознание...

Лето близилось к концу, шла последняя неделя августа. Ночи стали прохладными, днем дул нескончаемый ветер, часто лил дождь... Все вокруг говорило о близкой осени - и пасмурное небо, и внезапные заморозки, пронизывающие до костей, и переливы золотого и красного в листве густого леса Полковничьего острова.

Изменилась и жизнь городских базаров: по эту сторону пригнали со степи на продажу лошадей, коров, верблюдов, овец, большой семипалатинский базар был завален горами арбузов и дынь. Их везли на многочисленных подводах и арбах с бахчей Белагаша, что стоял на опушке соснового бора, из станиц Актас, Глухов, Степной, располагавшихся ниже по Иртышу, а также с верхних поселений - Ожерке, Секленке. Крестьянские обозы как с пшеницей, так и уже смолотой мукой заполонили городские базары по обоим берегам реки.

Воды Иртыша помутнели от обложных дождей, что несли со степи длинные кочевья черных туч. Если дождь на время уходил куда-то в пойменные дали, то на город нападал густой туман, а затем его разгоняла еще более злая напасть - неистовый ветер, который хозяйничал на улицах, а пыльные улицы Семипалатинска после дождей превратились в медленные грязевые потоки... Мало кто теперь ходил по городу без особой нужды - по этой болотистой грязи, под этим серым небом, порой два-три дня державшим свой ровный свинцовый цвет.

И отступила, наконец, холера. Явное ослабление эпидемии было замечено спустя две недели после смерти Сармол-лы, когда и разговоры вокруг убийства почти прекратились. Однако муллы сами подняли эту тему вновь. Абай понимал отступление болезни как вполне естественное явление, но слухи, исходящие от мулл, были совершенно иными. В медресе, мечетях, при больших скоплениях народа, говорилось примерно следующее.

«Мы не ошиблись: Сармолла был самым благочестивым, праведным человеком в нашем городе. Принеся в жертву именно его, люди поступили, как этого требует шариат. Пожертвовав одним достойным человеком, они спасли от верной смерти матерей-отцов, детей, всех жителей города. Кровью Сармоллы преодолена страшная напасть, обрушившаяся на голову людей. И народ поступил правильно. Великая благодарность нашим имамам.»

Удивительно, что и в конторе пристава на последних страницах дела по дознанию по поводу убийства Сармоллы были приведены подобные слова как показания последних из допрошенных мулл: «Приверженцы магометанской веры принесли в жертву Сармоллу. Теперь все видят, что это оказалось верным средством против холеры».

Мало того, кроме показаний служителей мечети, в протоколе были записаны явные слова представителей закона: «В течение двух недель прекратилась эпидемия холеры в районах Семипалатинска по обеим сторонам реки. Жертвенная смерть Сармоллы оказалась благотворной не только для магометан, но и для русского населения, также и для чиновников, сидящих в присутственных местах администрации города...»

Думая о смерти Сармоллы, слыша от людей все эти вести, Абай чуть ли не задыхался от гнева и возмущения. Как-то он увидел группу вероучителей, стоящих возле мечети - хазрета и мулл, которые считались духовными наставниками мусульман. Ему показалось, что перед ним куча слепых белых червей, они копошились в темноте и вони, в дерьме - гнилостные души, враги всего живого, рабы желудка, собственной алчной глотки.

Увидев их вблизи, теперь зная их черное нутро, Абай брезгливо отпрянул, отвернулся и пошел по улице прочь. Сам себе он казался беспомощным, жизнь представлялась безысходной. Пусть в степи творятся всякие зверства, они по-своему жестоки, но здесь, в городе, темнота и невежество, чудовищное насилие приобретали уже совсем немыслимые, самые изощренные формы.

Абаю казалось, что он стоит перед глухой каменной стеной, в этой стене двери чугунные, черные, наглухо закрытые, а сам он настолько обессилен и изможден, что не может сдвинуть с места засовы.

Горестные размышления обо всем этом не могли пройти бесследно: как-то вечером, испросив у Кумаша лампу, Абай уединился за круглым столом в одной из нижних просторных комнат и взялся за перо.

Он работал несколько ночей подряд, а днями ходил в глубоких размышлениях. Тяжелые думы плыли сквозь его омраченную душу, как серые облака осени. Словно обложной дождь, пролились они на бумагу, превратились в столь же невеселые стихи:

Мулла, - хоть сам две трети не поймет, -

Коран толкует сутки напролет.

Пускай копною у него чалма,

Он, как стервятник, только падаль жрет⁴⁵.

Так он говорил с имамами, халфе, хазретами, их же беспощадным языком, нещадно их изобличал... Когда еще несколько других строк излилось на бумагу, Абай приободрился, даже успокоился.

Муэдзины, ишаны, хазреты, муллы

повести за собою хотят - но куда?

Вся их мудрость - чалма на пустой голове,

вся их сила - четки в руках.

Ничего, кроме этой святой пустоты

или святости ложной, пустой...

Только хищников грубый, жестокий оскал.

Только сытые лица глупцов⁴⁶.

Подошли к концу дни оразы⁴⁷, когда все взрослые мусульмане постились. У городских ребятишек об эту пору была одна веселая забота. Как только наступали вечерние сумерки, у многих домов можно было видеть детей, поющих под окнами жарапа-зан - песню, которую принято распевать во время такого поста. Такое теперь происходило по всему городу, чуть ли не под каждым окном, до самого отхода жителей ко сну.

Раз под окном за спиной Абая, сидевшего в одиночестве над своими бумагами, послышался частый топот ног. Вслед за тем зазвучал жарапазан, мелодично исполняемый в три детских голоса. Первые же слова песни, никогда ранее не слыханные в городе, заставили Абая встрепенуться. Он с немым удивлением оборотился к окну, замер, слушая жарапазан, что пели дети.

Мы споем о Сармолле, О злосчастнейшем мулле, Завтра день курбан-байрама, Лучший праздник на земле, Бриться начал Сармолла, Вот так славные дела -Бритва вместе с волосами Голову с него сняла.

В таком духе дети продолжали пение еще довольно долго и, прежде чем умолкнуть, громко оповестили Абая, уже подошедшего к отворенному окну:

- Вот и весь наш сказ, агатай!

Абай выгреб из кармана мелочь и через подоконник ссыпал в протянутую маленькую раскрытую ладонь. Он молча проводил детишек задумчивым взглядом и долго сидел у окна, размышляя над этими несуразными стихами, искренне исполненными этими чистыми детьми... Жарапазан оказался не чем иным, как плачем по Сармолле. Было совершенно ясно, что его сочинили юные ученики покойного.

Выходит, теперь убиенный Сармолла стал легендой городских улиц, народным героем махаллы. У Абая досадливый ком стоял в горле, когда он думал об этом. Что за сила взяла верх над ним? Она родилась не сегодня, не вчера, она существует не только в слободке, в городе, но и всюду, во все времена, на всем белом свете. И берет она свое начало с незапамятных времен. Неведомо, неизвестно, каким образом сила зла может потерпеть поражение, уступить дорогу добру. Непобедимая, гнусная, глухая сила.

В дни холеры Абай познал всепоглощающую власть мечети над людьми, проследил ее глубинные корни - живучие, проникшие в самую душу народа. Темная мощь этих благочестивых вероучителей оборачивалась тяжелой, неотступной бедой обыкновенных, ни в чем не повинных людей. Прежде Абай думал, что простые казахи держат себя подальше от этой напасти - оказалось, что это не так. Прежде он считал город очагом учености и культуры, тешил себя надеждой, что степные казахи, становясь горожанами, смогут повести за собой степь, стать опорой народа.

Люди, коих он знал и любил, с горьким плачем покидали этот мир - великое множество людей! Эпидемия будто покрыла улицы города убийственным мраком. Сколько отцов-матерей умерло, сколько юных жизней оборвалось! Они ушли, как со своими неосуществленными мечтами, так и невысказанными печалями.

И есть одна печаль - самая горькая, тяжелая, ядовитая... Некая темная напасть, заразнее холеры самой, посильнее любой болезни! Это - невежество, глухая, беспросветная тьма души и сознания...

И ничто не может помочь. Даже когда Абай совладал с собственным смятением, стал хозяином своих мыслей, вышел на простор, раскрыл людям глаза - разве хоть чуть поубавилось в мире зла! Ничто не встрепенулось. Та же беда, то же черное, свирепое зло. И внутри - та же душевная рана.

Как-то раз, погруженный в подобные мучительные думы, вспоминая угасших людей, сидел Абай за столом и, тяжело вздыхая, просматривал свои бумаги, стихами исписанные листы. Вдруг где-то вдали послышался топот копыт, он приближался, - казалось, что всадники нацелены на дом Кумаша.

Абай подошел к окну. Четверо верховых настегивали лошадей, мчась во весь опор вдоль улицы. Было видно, что они сильно спешат.

Абай понял, что приехали со степи, и приехали именно к нему. Екнуло сердце: как бы не привезли какую-нибудь недобрую весть! Стоя посреди комнаты, Абай ждал, когда они войдут в дом. Дверь распахнулась, и на пороге появился Дармен. Абай вовсе не ожидал увидеть своего молодого друга, любимого им акына. Радость захлестнула его прежде, чем он увидел, как бледен и мрачен Дармен. Громко поприветствовав Абая, он даже не улыбнулся.

- Апырай, что с тобой? С чем, по каким делам ты здесь? - Абай торопливо расспрашивал, даже не дав Дармену присесть.

Снял очки, положил их на стол, свернул свои бумаги... Нет, не с доброй вестью столь спешно приехал Дармен!

Джигит все же присел на корпе, но как-то неспокойно: оперся на камчу, не снял с головы тымак, опустился на одно колено. Его красивые глаза сейчас были красными, так и горели на светлом лице, веки припухли.

- Я приехал - и тут же уеду! - воскликнул Дармен. - Позади - враги, впереди - огонь.

- О чем ты говоришь?!

Дармен заговорил торопливо, сбивчиво:

- Никогда не думал навредить вам хоть чем-нибудь, Абай-ага! Все время, будучи рядом, никогда ничем не желал обременить вас. Но. Ничего сам не могу решить, пламя окружило меня! Воля ваша, решайте сами, как скажете, так и будет, я подчинюсь. Ехал сюда, выбиваясь из сил. Однако доехал, и теперь я перед вами, судите меня!

Тут только Абай понял, о чем говорит Дармен. На днях Абиш намекнул отцу на одно неожиданное, из ряда вон выходящее обстоятельство, связанное с его молодым другом. Теперь ясно: Дармен приехал к Абаю именно с этим.