Путь Абая. Книга IV

1

Стойбище Молалысу расположено на плоской возвышенности, продуваемой всеми ветрами. Аул беден, здесь живут обнищавшие жатаки, дошедшие до крайности в своем убогом существовании, ютясь всем своим многочисленным сообществом в жуткой тесноте - не более чем в двадцати серых юртах, рваных черных шалашах. О том, что селение не заброшено, свидетельствовали лишь тощие струи дыма, вьющиеся из тундуков, да исхудавшие собаки, по виду похожие на бродяжек, но все же ревностно стерегущие пределы жалких лачуг своих хозяев. Именно они, мелкие голодные щенки да озлобленные суки, выбежав с подветренной стороны каждого очага, встретили прибывших гостей оголтелым лаем.

Абай и Дармен, миновав унылую гряду холмов, добрались сюда лишь к вечеру сумрачного дня. Осеннее солнце, еле видное за пеленой облаков, уже клонилось к закату. Был час вечерней дойки, и хозяйки очагов, чьи надежды только и были связаны с молоком от одной-двух коров на семью, возились теперь со скотом, спрятавшись от ветра позади своих юрт.

Всадники не стали спрашивать у них дорогу, Дармен точно знал нужный дом, который нельзя было спутать ни с каким иным - в прошлом году на старый туырлык⁴⁸ хозяева нашили заплатку из красного войлока. И хотя теперь она изрядно выцвела, став грязно-бурой, Дармен, много раз гостивший в этом доме, узнал заплатку по ее причудливой форме. Здесь, у заштопанной юрты, путники и спешились.

Ни одна живая душа не вышла им навстречу, словно никто и не слышал стука копыт. Вблизи юрты паслись два стреноженных коня. Абай с облегчением узнал их. Один был точно - пестроногий скакун Ербола, другой - серо-чубарый, потрепанный, походил на некогда пятнистого красавца в яблоках, принадлежащего Базаралы. Подумав о своих друзьях, о совсем скорой встрече, Абай, совершенно утомленный дневным переходом, значительно приободрился.

Никто не подал голоса из этого темного дома, что сразу насторожило приехавших. Ведь слышно же, куда направились гости, и кто-то должен был выйти навстречу, едва раздался лай собак, звон стремян... Неужели случилось что-то? Или же в юрте, несмотря на спутанных подле коней, никого не было? Лишь переступив порог дома, Абай и Дармен узнали, в чем тут дело.

Слева от входа лежал старик с белой, по всей длине спутанной бородой. Он был еще жив, но уже отходил - здесь, на одеяле, расстеленном прямо на земле, в окружении молчаливых, пристально смотревших на него людей. Это были Базара-лы, Ербол и Жаныл, хозяйка очага. Узнав вошедших, мужчины встрепенулись, вышли из оцепенения, в котором, по-видимому, пребывали долго, сидя у смертного одра. Они уступили место вошедшим, тихой скороговоркой пробормотав слова приветствия в ответ на салем Абая и Дармена.

Байбише Жаныл была настолько поражена горем, что даже не шелохнулась, по-прежнему обливаясь слезами, и лишь неопределенный знак, который больной подал ей, чуть шевельнув рукой, заставил ее нагнуться над постелью. Близко склонившись, почти прильнув к его лицу, она несколько раз громко повторила:

- Абай, Абай приехал, Абай и Дармен!

Больной с трудом повернул голову, язык плохо повиновался ему, он прошептал, еле шевеля губами:

- Кто приехал? Дармен...

Базаралы оборотился к джигиту:

- Слышишь - тебя зовет! Подойди, он хочет поговорить с тобой.

Дармен быстро снял верхнюю одежду и присел на корточки, склонившись над постелью. Абай сбросил на землю тымак и также приблизился к изголовью больного, сел, нагнулся, опираясь локтем на колено. Голова к голове, оба вновь прибывших склонились над умирающим. Ербол подбросил сухого кизяка поверх тлеющих в очаге угольев, принялся раздувать огонь.

Теперь, в свете ожившего огня, Абай хорошо видел лицо больного, с трудом узнавая черты своего старого друга Даркем-бая. Его крупный нос заострился и вытянулся, густые кустистые брови пали на глаза, затенив их, зрачки едва блестели где-то в глубине глазных впадин.

Ярко разгоревшийся огонь позволил и Даркембаю рассмотреть своих печальных гостей, чьи лица были столь близко. Побежденный болезнью, старик все еще мог улыбаться, хотя заметить его улыбку было и нелегко.

- Ты ли это. Абай. - произнес он тихим голосом, едва заметно вздрагивая веками, будто бы подзывая друга к себе.

Давно не плакал Абай, но теперь уже не мог сдержать слез: они так и закапали на лицо умирающего. Абай прижался лбом к его бороде, вдохнув теплый дух умирающего человека, стараясь навсегда запомнить его, и Даркембай тоже целовал его голову, вдыхал запах друга, будто желая навечно унести его с собой.

- Славный мой, дорогой мой старик! - скорбел в печали Абай, то ли взывая к умирающему, то ли говоря сам с собой. Всхлипывая, прерывисто дыша, он предавался горю, и ему казалось, что вся его многолетняя дружба с этим человеком и все его чувства к нему теперь собраны в этой широкой груди - и открылись в час смерти.

Дармен также заплакал. Жаныл подняла кверху лицо, шумно втянула воздух, не прекращая сотрясаться от немых рыданий. В свете пламени очага, горевшего в стороне, заблестели глаза Ербола, из его груди вырвался мучительный стон. Базаралы застыл у стены, низко опустив голову, было видно, как четко обозначились три глубокие складки меж его бровей, будто некий представший в отблесках огня знак печали.

Больной зашевелился, казалось, он с огромным напряжением стремится собрать все свои силы, напрягает разум, стараясь удержать уже уходящую жизнь. Глазами он отыскал Дармена, и тот понял, что Даркембай снова зовет его. Молодой джигит низко склонился над ним, приблизившись, насколько возможно, к лицу старика. Чуть поведя глазами в сторону Абая, умирающий вновь обратил свой рассеянный взгляд на Дармена и слабым шепотом, но все же внятно произнося слова, заговорил.

- Абай... - начал он и умолк ненадолго, затем, собравшись со всеми оставшимися силами, завершил: - отдал тебе долг.

Он сказал это очень тихо, обращаясь к Дармену, но в доме стояло такое безмолвие, что все услышали и тотчас поняли, о чем напомнил умирающий старик.

.Это случилось перед самым отъездом Кунанбая в Мекку. Он остановился в доме свата Тыныбека в Семипалатинске, собираясь в дальнюю дорогу, и в последнюю минуту Даркембай привел к нему мальчика десяти-одиннадцати лет. Это и был Дармен, племянник казненного Кодара. Показав его Кунанбаю, Даркембай сказал, что богатый бай в долгу перед сиротой. Увидев Дармена - слабого, беспомощного, с грязной повязкой наискось через все лицо, поскольку в те дни у него гноился глаз, Абай сказал: «Этот долг я возьму на себя». Только настоящий мужчина, исполненный истинного благородства, мог взять на себя кун, долг неправедно поступившего отца.

Лежа здесь при смерти, Даркембай неспроста вспомнил об этом. Базаралы и Ербол согласно кивнули, хорошо понимая, что он хочет сказать своими словами.

Каким был Дармен, когда он впервые предстал перед глазами Абая, и каким он стал теперь! Пусть он и не сын ему, но не менее дорог Абаю Дармен, чем родные сыновья. «Родился от меня» - это еще означает не все, Дармен был Абаю ближе некоторых его сыновей. Не повторяет ли он Абая во многих своих проявлениях так, будто он и есть его подлинный сын?

Подобные мысли, каких Даркембай был уже не в силах выразить, и пришли на ум его друзьям - Абаю, Ерболу, Базаралы...

Дармен и Абай никогда не говорили ни о чем подобном. Услышав слова Даркембая, они невольно переглянулись. Именно сейчас оба поняли, насколько истинным было то, что разумел умирающий. Сидя над ним и плача, низко склоняя голову, кивая, Дармен дал понять, что понимает слова старика. Вдруг он почувствовал, что Даркембай собирается сказать ему что-то еще. Дармен ближе прильнул к нему, едва не касаясь лбом его бороды, глядя на него умоляющими глазами, будто без слов вопрошая: «Скажи еще! Дай свои последние наставления!»

Все видели, как прощаются эти близкие, родные люди, и тоже прощались с умирающим, окружив постель в его маленьком доме. Жаныл, будто разговаривая сама с собой, все не переставала шептать, словно чувствуя, что старик, давно уже лежавший молча, хочет напоследок сказать что-то еще, сказать кому-то. Чем больше она думала об этом, тем чаще повторяла шепотом:

- Где же ходит Рахим? Что-то он не идет, Рахим, сынок наш, что-то он запаздывает.

И тут, тихо поздоровавшись с Абаем и Дарменом, в юрту вошел долгожданный Рахим.

На вид ему было лет четырнадцать-пятнадцать, был он рослым, светлолицым, худощавым. Увидев его, Жаныл молча подала знак рукой, что надобно снять тымак, тот так и сделал, подошел к постели отца и сел возле нее. Он вглядывался в лицо отца, рассматривал его тонкие губы, уже потерявшие цвет, крепко сжатые зубы, будто бы Даркембай только что глотнул горькой отравы.

Глядя снизу на своего единственного сына, чье юное лицо склонилось над ним рядом с лицом Дармена, Даркембай вдруг сильно разволновался от нахлынувших на него чувств. Сморщившись и закусив губы, весь сжавшись от горя, он издал громкий тоскливый стон.

Абай видел, понимал, ясно читал по его лицу: всю горечь этого бренного мира, всю его печаль и тоску он готовится унести в смертный миг с собой!

Абай угадал сокровенные мысли умирающего друга...

«Одиноким, неокрепшим сиротой остается в этом мире мой сын. Не на кого ему опереться, нет у него ни скота нажитого, ни знания, как добиться достатка. На кого я оставлю моего малого, единственного моего? Что же будет с ним?..»

С горечью думал Абай о своем уходящем друге: неужто так и покинет он этот мир, не высказав своего последнего желания? За что же ему такая тяжелая кара - уйти без слов своего отцовского завещания? Или слова эти зреют в нем, но не в силах он их высказать?

Дармен в душе спрашивал Даркембая о том же - что ты еще скажешь, ага? - он сидел над ним, скорчившись, не отрывая взгляда от его губ, и ему все казалось, что Даркембай дает ему некий знак глазами, будто взывая: «Слушай, слушай!»

Лежа в долгом молчании, Даркембай медленно переводил взгляд то на Дармена, то на Рахима. Вдруг его губы зашевелились, послышался еле внятный шепот. Дармен согнулся еще ниже, ухом припав ко рту умирающего.

- Судьбу моего сына вручаю тебе. Тоже возьми на себя, долгом своим. Выведи Рахима в люди. Как Абай - тебя.

Сказав так, он остановил глаза на Абае, и тот нагнулся к нему, как и Дармен. Шепот больного теперь был совсем тихим, слова отрывистые, в целом сказанное - коротким.

- Отдай Рахима учиться.

Теперь Даркембай замолчал надолго. Видимо, это и были его последние в жизни слова: он как-то сразу обмяк, застыл, плотно закрыв глаза.

Абай осторожно потрогал его запястье, ощутив слабое биение пульса больного. Все напряженно всматривались в лицо Даркембая, стараясь понять, что сейчас происходит с ним - то ли ослаб, потратив все силы на последние слова, то ли действительно отходит.

- Пусть отдохнет. С трудом ему дались эти слова, - сказал Базаралы.

- Он все ждал вас, все спрашивал, где Абай и Дармен? Теперь успокоился, дождался, - сказал Ербол.

- Да, кажется, задремал малость... Ведь он уснул, да? -спросил Дармен с робкой надеждой.

Он был молод, ни разу не видел смерти, не знал, что в таком состоянии у больного не бывает сна - он может лишь забыться, потерять сознание, находясь между жизнью и небытием. Старшие это знали, никто из них не ответил Дармену, лишь Рахим, еще более юный, часто закивал: дескать, да, отец сейчас просто уснул.

Остальные не разделяли этой надежды, знали: теперь надо оставить больного в покое, ждать, когда произойдет неизбежное. Абай молча показал рукою Дармену, чтобы тот оставался на месте, сам же отошел от постели, пересел на тор. Базара-лы и Ербол также сели возле него. Напряжение последних часов оставило их. В нескольких словах они обсудили, что будут делать дальше. Затем Базаралы спросил Абая, тяжела ли, по нынешней погоде, была дорога сюда. Абай рассказал, как они выехали утром с Корыка, что ехали медленным шагом весь этот хмурый осенний день. Вскоре перевел разговор на то, что волновало его больше всего: расспрашивал о том, как и когда заболел Даркембай. Базаралы, Ербол и Жаныл поведали ему об этом по очереди:

- Сегодня четвертый день, как он слег.

- Я навестил его позавчера. Он был уже очень плох, все время стонал от боли.

- Как слег, так и не вставал. А я сразу так и не поняла, что началось это. - сказала Жаныл.

Она поставила чайник на очаг. Ее рассказ был долгим, обстоятельным, несмотря на то, что последние дни сильно измучили эту пожилую женщину... Усталая, с исхудавшим лицом, она все же говорила весьма ясно, точно передавая все, что случилось с ее мужем:

- Простудился Даркембай. Его все беспокоил один стог сена, что остался в низине, вы ее знаете, она вся заросла караганни-ком. Этот стог надо было перевезти во двор, вот и поехали они за ним вместе с Рахимом, взяли у соседей арбу. А ведь уже целую неделю, как стоит этот холод, дует сильный ветер. Вот, поехали, а с утра он надел тонкий чекмень, вся грудь нараспашку. К обеду еще и снег пошел, ветер поземку погнал. Но он же не остановится, пока не закончит дело! До тех пор, пока не перетаскал и не сложил все сено, не успокоился, весь день на ветру и работал. Он ведь всегда тяжело трудился, а одежки теплой нет, да и еда не очень. Вот и ослаб телом. Все из-за этого. Домой вернулся уже затемно, сказал: сильно продрог, скверно мне, как бы этот день меня не доконал! Так и вышло. Утром начал кашлять, бросило в жар, потом и вовсе потерял покой. Что из этого вышло, видите!

- Понятно, - коротко заметил Базаралы, сам повидавший в жизни немало напастей. - Твои слова все объясняют.

Он испытал на своем веку и холод, и голод. Его рассуждения о несчастье, случившемся с Даркембаем, были полны горечи:

- Жаныл, твой муж побывал во многих переплетах, все знают. Да, скажу вам, человек не из железа сделан! Как бы ни был духом силен, не спасет его от холода старый чекмень. Каким бы ни был ты мужественным и стойким, борясь в жизни за своих близких, - но что толку, если ты останешься безоружным в дикой степи, пешим в окружении волков? А ведь старость, слабость, голод и нужда, безысходность нищего существования -что это такое, как не стая волков?

- Верно, верно, - говорили и Абай, и Ербол, слушая База-ралы, подтверждая, что нельзя сказать более уместных слов о бедняке Даркембае, недавно разменявшем восьмой десяток.

Ему, это чувствовалось, с каждым часом становилось все хуже. В середине ночи больной начал тихо стонать. Даже в беспамятстве он продолжал мучиться, не чувствуя и не осознавая того, - болезнь тяжело, неумолимо навалилась на него, лежавшего в полном забытьи.

И вдруг все услышали это дыхание... Хриплое, булькающее, оно было очень плохим признаком, самым последним знаком беды. Абай, Базаралы, Ербол, по очереди подойдя к больному, прислушались, затем, вернувшись на тор, заговорили.

Каждый из них знал, что это тот самый хрип, хорошо им известный, поскольку все они повидали на своем веку немало человеческих смертей. Хрип становился все громче и страшней, бульканье превратилось в густое клокотание, так продолжалось как раз столько времени, сколько варится мясо в котле. К рассвету Даркембай умер.

.Хлопоты о похоронах уважаемого человека, старого ага Даркембая, начались с раннего утра, и уже пополудни многочисленные жители жатака сопровождали покойника на кладбище. Оно располагалось на расстоянии одного выгона овец от Молалысу, под пригорком, было довольно большим, там хоронили умерших только из этого жатака. Снеся на мазар покойного, мужчины с подобающими почестями предали Даркембая земле.

Всю тяжесть похорон взвалили на себя Абай, Базаралы, Ер-бол, Дармен. Они были в самой гуще дел, приняли участие в подготовке обряда. Абай послал человека в близкий аул Акыл-бая, чтобы тот привел оттуда людей на похороны, а также пригнал корову и верблюдицу - приношение в дом умершего.

Кроме того, оттуда же были пригнаны овцы и жеребенок, отданы в руки Жаныл на забой для похоронной трапезы. Ербол, чьи дела в последнее время начали поправляться, также передал корову как приношение в дом и двух баранов на забой. Ба-заралы также оказал посильную помощь.

Вплоть до семидневки пробыли Абай и его друзья в ауле жа-таков, всячески утешая скорбевших, плакавших близких, особенно вдову и осиротевшего сына, Жаныл и Рахима. Иногда Абай и Базаралы уезжали ночевать в ближайший аул Ербола, что стоял за пригорком в Аккудуке. В любом случае со своим старым другом, с Базаралы, Абай был неразлучен: раз вечером уехал в его аул, расположенный дальше дома Ербола, и заночевал там. Каждый день Абай приходил в дом Жаныл и проводил немало времени с людьми, что приходили утешить близких покойного.

Дармен же никуда не уезжал, дни и ночи он проводил возле Жаныл и Рахима. Абай и хотел бы взять Дармена, которого любил, как сына, в аулы своих друзей, однако не только не сделал этого, но и сам отчитал бы его, если Дармен вздумал покинуть своих близких в эти дни. Ведь Дармен был покойному как любимый младший брат и, конечно, не должен был оставлять его скорбящих родственников ни на минуту.

Было еще одно дело, о котором Абай напомнил Дармену и строго-настрого наказал исполнить. О нем говорил Даркембай перед самой смертью.

В один из этих трудных дней Абай и Дармен, встретившись вдали от людей, коротко обсудили меж собой слова умирающего, которые можно было назвать его завещанием. Абай сказал:

- Была у Даке к нам с тобой просьба, его мечта, высказанная им с большой печалью. Он ведь возложил на нас обязанность, доверил нам судьбу своего мальчика. Он, конечно, не только о том беспокоился, чтобы Рахим не умер с голоду без отца. Даркембай хотел, чтобы мы помогли ему выбиться в люди. Ты ведь знаешь, Дармен, что есть у мальчика тяга к знаниям, да и с начальным мусульманским образованием у него не так плохо. Пусть он и далее продолжит учебу, поедет в город. Поговори об этом с Жаныл и с самим Рахимом. Обязательно что-нибудь решите по существу, и непременно - до нашего отъезда.

Теперь вечерами, когда в доме не было скорбящих гостей, или по утрам, в часы, свободные от намаза, Дармен заводил

разговор с женге Жаныл и юным джигитом, увещевая их обдумать и принять предложение Абая... Кое-что было весьма трудным и для Жаныл, и для Рахима: он был словно связан путами своего собственного очага, не мог просто так расстаться с матерью.

Даркембай умер. Если и Рахим покинет ее, то Жаныл останется одна-одинешенька, безо всякой помощи и опоры. Разве когда-либо было такое, чтобы женщина справилась с хозяйством, взвалив на себя всю заботу по дому? Что станет с нею, если Рахим уедет в город?

Дармену вдруг пришло решение: а не взять ли Жаныл к себе? Он живет теперь вдвоем с Макен, ее родители далеко. Услышав такое, Жаныл призадумалась: ей пришлись по сердцу эти слова, ведь она очень любила Макен, словно родную дочь, или, точнее, - невестку, просто души в ней не чаяла! Дармен же был ей деверем, близким родственником, она и знала его хорошо по жизни, но, как уже давно поняла, скучала по Макен не меньше, чем по нему, когда не могла месяц-другой видеться с молодоженами. Макен нравилась Жаныл своей учтивостью, а ее характер она называла «мягким, как шелк.» К тому же, она видела, что и сама молодая женщина отвечает Жаныл столь же теплыми родственными чувствами.

- Чтобы Рахим мог учиться, уехать в город, вам нужно быть возле Макен, - так сказал Дармен, и Жаныл обрадовалась его словам, благодаря в душе Бога.

Она ответила безоговорочным согласием, добавив, что и сама думала об этом. Но оставалось одно. Дух Даркембая, долг ее перед покойным мужем! Разве может быть такое, чтобы до сорока дней или до года после его смерти исчез его очаг? Как отнесутся к этому люди, жатаки, которые уважали старика, чтили его за родного отца, которого любили дети?

Нет, только не сейчас, когда Даркембая только что предали земле! Не может Жаныл уйти жить в семью Дармена, забрать с собой очаг Даркембая, так, чтобы здесь, в жатаке, не осталось от него и следа...

Итак, она должна жить пока что здесь, хотя бы до будущей весны и, значит, Рахим тоже должен быть с нею, по крайней мере, где-то поблизости, но уж никак не в городе.

Проведя несколько дней в обсуждении всех сторон этого дела, Жаныл, Дармен и Рахим так и не смогли ничего толком решить. Лишь после семидневных поминок по Даркембаю, Абай, присоединившийся к их разговору, предложил новый план, который был наконец всеми одобрен как единственно возможный выход. Конечно же, Жаныл не должна уезжать отсюда ни сейчас, ни зимой, и вдова рассудила мудро, чтя память покойного. Однако к концу осени, подготовив хозяйство к холодам, после переезда на зимовье, Рахим может оставить мать, отправившись к Дармену, в аул Абая на Акшокы. Там он и начнет заниматься и мусульманской, и русской грамотой.

На следующий же год дорога к образованию откроется перед ним во всей своей широте: Рахим даже сам выберет, какой грамоте ему дальше учиться в городе - мусульманской или русской. Когда Жаныл будет жить в семье Дармена, Рахим, свободный от отцовского дома, сможет уехать в город, однако нынешней зимой, живя в ауле Абая, он будет приезжать к матери раз в месяц, на несколько дней. Таким образом, наказ Даркембая, высказанный им на смертном одре, будет в точности исполнен.

После поминок, когда Абай и Дармен уже собирались в дорогу, Базаралы отвел Абая подальше от аула в степь и поведал ему о своих нерадостных делах. В этом году Базаралы вновь заболел: его давнишний куян - ревматизм одолевал с новой силой. То наступая, то отпуская, болезнь крепко связывала его. Теперь, не довольствуясь локтями и коленями, куян отзывается и на сердце.

- Так прихватывало, что даже в обморок падал! - заключил Базаралы.

Абай и сам видел, что за последнее время его друг не только исхудал, но и заметно постарел. Его тело значительно ослабло с виду, лицо было бледным. Абай с тревогой спрашивал его о здоровье, но Базаралы отвечал скупо, так ничего толком и не сказал, не желая распространяться об этом ни у смертного одра Даркембая, ни во время его похорон.

- Всем известно, - говорил он, стоя вдвоем с Абаем в степи, - что человек моих лет прежде всего рассказывает друзьям и близким о своем здоровье. Конечно, что бы там ни было, не нужно кричать об этом громогласно, но от тебя ничего скрывать не хочу. Поэтому и говорю здесь тебе: да, мой друг, силы покидают меня!

Таких людей, как Базаралы, сравнивают со львом или барсом - подобно этим могучим зверям, в уединении зализывающим свои раны, настоящие мужчины не обнажают прилюдно горести свои и печали. Кроме того, Абай знал, что у Базаралы немало врагов, как дальних, так и ближних. Никто из этих ненавистников, желающих ему погибели, не должен знать, что он ослабел, дабы при случае не могли безнаказанно выказать ему пренебрежение, даже открыто облить его презрением, - только потому, что он старый, больной и беспомощный.

Абай чувствовал, что Базаралы не все ему сказал, и напрямую спросил друга, чего он недоговаривает? Оказалось, и на самом деле у того было, что сказать еще...

История вкратце была такова. Шубар, Азимбай и другие ир-гизбаевские злопыхатели затеяли против него новое клеветническое дело. Они не называли впрямую имени Базаралы, но насели с ложными обвинениями на его младшего брата и соседа Абди, обвиняя его ни много ни мало - в конокрадстве. Этим летом якобы пропал у Азимбая то ли скакун, то ли ездовая кобыла. Его люди объехали окрестные аулы, без толку расспрашивали людей.

- И вдруг он обвиняет меня! - сказал Абаю Базаралы. - Мол, коня моего украл Базаралы, причем не собственноручно, а научил своего брата Абди. Такежан и Азимбай посылают ко мне Шубара, тот наседает. Говорит: или отдай нам в руки Абди как вора, или же сам головой ответишь за него.

Базаралы знал, что все это клевета, и Абди не вор. Старый и больной, он уже не был силен, как прежде, поэтому не мог дать подобающего отпора врагу. Окруженный со всех сторон, он все же не признал Абди вором.

- Скажи, Абай, есть ли хоть какой-то предел их наглому вероломству? - возмущенно спросил он, и сам же ответил: - Нет предела! Но я не сплоховал, хотя враги окружили меня. Я отбросил их от себя: мол, считаю брата невиновным, умру, но буду стоять на этом. Если же Такежан, достигший возраста Пророка, уверен, что Абди вор, и сам готов отвечать за это головой, то пусть убивает и Абди, и меня!

Такие слова были полностью в духе Базаралы - решение столь же мудрое, сколь и смелое. Сейчас же Базаралы узнал, что дней десять назад аксакалы, карасакалы иргизбаев во главе с Азимбаем, Шубаром, собравшись на склоне Чингиза, в ауле Такежана, договорились сжечь Базаралы вместе с домочадцами, а если кто из сородичей посмеет заступиться, то и всех жигитеков уничтожить.

Среди людей, что держали этот совет, был «проныра Аб-дильда», как все его называли - бий из жигитеков, от коего исходили многие напасти. Этот Абдильда недавно потерял много скота, пережил зимний джут и сильно пострадал. Ему подарили коня, вдоволь попотчевали на трапезе, купив тем самым его поддержку. Он вечно клянчил, повсюду кричал - «обеднел я!», не брезговал поступиться своею честью, был известным плутом и проходимцем.

Говоря обо всем этом, Базаралы глубоко досадовал. Абаю казалось, что теперь вся жизнь, прожитая его другом, кажется ему какой-то горькой насмешкой.

- И хочется помереть, да не отпускают в могилу! - сказал Базаралы и вдруг хитро подмигнул Абаю. - Завидуют, что если и умру, то останусь безнаказанным, всех перехитрю. Вот и хотят напоследок хоть колючего чингиля мне в могилу бросить. А я все живу, и как бельмо им на глазу, будто бы говоря: и не помер, и не покорился!

Сказав так, Базаралы неожиданно захохотал - так развеселила его самого эта гордая выходка. Промокнув рукавом слезы, выступившие от этого смеха, он подытожил свой долгий рассказ:

- Ты всю неделю присматриваешься ко мне, не перестаешь спрашивать о здоровье. А я скрывал, не мог рассказать при людях. Даже бывало, когда рядом с тобой лежали, я просыпался в ночи, сердце подскакивало к горлу, но и тогда виду не подал. Теперь же говорю тебе, и только тебе одному! Вот чего хочу: пока мои глаза не закрылись, пока не взяла меня земля, пусть мои враги знают, что не успокоился, не покорился, не сломался Базаралы...

Попрощавшись с ним и тронувшись в путь, Абай все думал о своем друге, и эти тревожные думы были как те серые, тяжелые облака в осеннем небе, что он видел перед глазами, покачиваясь в седле.