Путь Абая. Книга IV

2

Небольшое здание мечети не смогло вместить всех, кто пришел сегодня на пятничный намаз. Многим пришлось оставаться во дворе: люди молились, окружив мечеть с обеих сторон. Сармолла стоял на пороге, передавая прихожанам слова имама, который в глубине мечети читал намаз. Красивый голос Сармоллы завораживал своей глубиной и силой, да и выглядел Сармолла сегодня по-особому: на нем была бухарская зеленая чалма, повязанная изящно и тщательно, а длинная борода в вечернем свете казалась золотой. Люди, собравшиеся во дворе плотной толпой, хорошо видели его, высокого и стройного, ясно слышали, как громко и четко произносит он: «Аллах акбар!», «Самиголлаху лиман хамиди!», «Ассаламуга-лайкум уарахметолла».

Когда намаз завершился, из мечети во двор вышел жирный муэдзин Самурат с высоко поднятой рукой.

- Люди добрые! Не расходитесь, - произнес он звонким голосом. - В довершение нашего пятничного намаза хазретом будет прочитана хутпа.

Прихожане, до сих пор стоявшие рядами, поспешили опуститься на корточки. Вот в окружении пожилых послушников, халфе и кариев в чалмах, во двор из мечети вышел старый ишан. Он тяжело поднялся на минбер¹⁶, выпрямился во весь рост, видный всем отовсюду, и начал читать своим хриплым, трескучим голосом.

Вот уже пятьдесят лет он читал здесь эту хутпу. Сегодня она не дошла до слуха многих прихожан, впрочем, так бывало и раньше, в зависимости от настроения ишана - иногда он говорил не очень-то внятно, порой бормотал, опустив голову на грудь...

Дело было не только в искусстве красноречия этого человека: хутпа по большей части состояла из арабских слов вперемежку с фарси. Многие люди махаллы были необразованными, полуграмотными казахами, если и знали намаз, то где-то наполовину. Однако это обстоятельство ничуть не смущало ни имама, ни других наставников. Они и не задавались вопросом о том, что говорят с жителями махаллы на совершенно непонятном им языке.

Правда, по традиции, к обычной хутпе, читаемой в тысячный раз, было добавлено несколько казахских речений, мыслей о насущных делах сегодняшнего дня. Так, холера была названа «напастью, ниспосланной Аллахом своим грешным чадам».

Всемогущий Создатель посылает подобное наказание в каждую эпоху, каждому обществу, когда это общество теряет свои нравственные устои, безмерно богохульствует, не зная предела своим грехам. Именно так написано в книге судеб «Лаухальмах-фуз».

Человеку такая беда неподвластна: он не в силах ни вызвать, ни прекратить ее. Она пришла по велению самого Создателя и исчезнет в тот час, когда Он сочтет это нужным. Вот почему разумный мусульманин должен подходить к этой напасти спокойно. Пусть чаще молится, более искренне соблюдает обряды. Нравственно очищается, оказывает милость, добродетель убогим и больным. Пусть каждый человек, прежде чем решиться на неправедный поступок, грех, со страхом подумает о Боге.

- И да не скупится на приношения в мечеть, зекет, не забывает о своем долге! - повысив голос, напомнил хазрет в завершении своей невнятной речи.

В знак окончания молитвы он провел руками по лицу, то же сделали и окружающие его муллы, тотчас принявшиеся оглаживать раскрытыми ладонями свои лица, давая понять, что службе конец и пора расходиться... Многочисленные же прихожане не очень спешили: казалось, они не вполне насытились хутпой и ждали чего-то еще. Тут, словно в оправдание их помыслов, произошло нечто неожиданное.

Ступая уверенными шагами, выделяясь среди других своей зеленой чалмой, на минбер быстро взошел Сармолла. Он встал на то же самое место, где только что читал хутпу хазрет, и звонким, сильным голосом испросил у прихожан разрешения говорить. Начал, как и подобает, с арабских слов:

- Я айюхал муслимина!

В продолжение своей дальнейшей речи он еще не раз вставлял книжные слова, наверное, для того, чтобы никто не забывал, что имеет дело с человеком ученым. Сначала он повторил все то, что было сказано им вчера ночью, перед ястау, затем витиеватым образом развил свои же мысли:

- Оно верно, что каждую напасть, как сейчас сказал хаз-рет, ниспосылает нам сам великий Аллах. Однако же, наряду с этим, Вершитель и ограждает нас от всяких бед-напастей, спасает всех чад Мухаммеда. Тому свидетельство, как вы сами знаете, сура «Ясин», хвала Аллаху. Там сказано: спасу, если сам побережешься. Поэтому наш Создатель, подвергая нас напасти, предусмотрел и снадобье от нее. Эй, люди, ради вашего же блага, хочу подать вам совет! Я являюсь наставником ваших детей и считаю своим долгом мусульманина сказать вам как благожелатель. Предостерегитесь! Ради вашего же блага, не перестаю просить вас, предостерегитесь! Но одной предосторожностью не спастись от опасной холеры, сеющей тяжелую болезнь и смерть. Что требуется для предупреждений черной болезни?

Сармолла приумолк, обвел прихожан долгим взглядом, будто своих учеников, проверяя, насколько хорошо они уяснили заданный вопрос. Тут же сам и стал отвечать:

- На заупокойной молитве в доме умершего должно участвовать как можно меньше людей. В дома, откуда выносили покойников, прекратить всяческие хождения. Прекратить также и трапезы по поводу похорон, семидневные, сорокадневные обряды. Не приглашать много мулл, муэдзинов, хал-фе, послушников на жаназа! Пусть присутствует лишь один служитель - хазрет, халфе, без всяких мулл, и чтобы жаназа отправлял один человек. И хатым читал один мулла. Чтобы впредь многочисленные муллы, послушники, муэдзины, кари прекратили свои хождения толпами по домам как умерших от болезни, так и остальных жителей махаллы. Вы прекрасно знаете, что от холеры недавно умерли мулла Жуман, халфе Сахип, послушник Амантай. Многие муллы, сами того не зная, стали невольными переносчиками заразы. Пусть они подумают о благе людей, позаботятся о них! С состраданием в душе отнесутся к жителям махаллы! Подумают об инсафе - воздержании, посчитав его за долг мусульманина!

Последующие свои слова Сармолла произнес с особой значительностью, в его глубоком голосе прозвучали заботливые нотки:

- Народ махаллы, единокровные казахи! Пусть дойдут мои наставления до каждого двора. Еще знайте, - не только от себя одного говорю! Благожелатели ваши, пекущиеся о нуждах народных, посылают через меня эти добрые советы. Среди них и самый близкий ваш защитник, просвещенный, уважаемый эфенди. От вероучителей он требует искреннего служения людям, именно он и посоветовал вам предостерегаться так, как говорю я. Этот человек - ваш друг, хорошо известный в народе, знаменитый акын Абай!

Имя Абая прозвучало в тишине ясно, весомо. Голос муллы, произносивший его, выразил великое уважение и благоговение. Придерживая свою золотистую бороду, вдруг засиявшую в лучах яркого солнца, Сармолла с достоинством сошел с минбера.

Это был миг его торжества, он так и представлял себе, что одним махом свалил в кучу всех этих мулл во главе с имамом, -те и повалились наземь, как мешки с воза. Они вдруг почувствовали себя виноватыми перед людьми. Никто из них не осмелился подняться на минбер после Сармоллы, никто не знал, что сказать в ответ ему.

Более того, как ни снедала их злоба, они не могли выказать ее на людях, отчего досада и ненависть настолько распирали их изнутри, что слепой кари, халфе Шарифжан и прочие готовы были лопнуть. Да и народ неожиданно повел себя так, будто вознамерился подразнить служителей Аллаха. Всем, стоящим возле минбера, были ясно слышны слова расходившихся людей:

- Барекельди, Сармолла!

- Хорошо сказал!

- Его слова - истинная правда...

- Да пошлет Кудай ему удачи!..

Все эти высказывания, доносящиеся из толпы, мучительным эхом отзывались в голове каждого из вероучителей - слепого кари и муэдзина Самурата, халфе Шарифжана и остальных. Едва Сармолла сошел с минбера, как двое мулл решительно взяли его под локти и подвели к хазрету. Заметив такое дело, прихожане, уже покидавшие двор, задержались, и вокруг Сар-моллы собралось немало людей из числа городских торговцев, несколько человек из степи, а также казахи-горожане.

Были среди них и люди, которые обычно не имели обыкновения хаживать в мечеть, однако на сегодняшний пятничный намаз они пришли с большим интересом. Уже пополудни до всех горожан, караванов, прибывших со степи, завсегдатаев базара дошла прелюбопытная весть о том, что вчера ночью возле мечети бодались меж собой муллы.

Эти люди были в основном городские обыватели, базарные торговцы, приезжие аткаминеры - публика, обычно не проводившая много времени в мечетях. Но в различных раздорах и стычках, горячих словесных схватках на пустом месте, в порожнем словоблудии - они были как рыба в воде. Неудивительно, что они бросили всяческие дела, отложили важные поездки, чтобы в свое удовольствие пронаблюдать назревающий скандал. Именно потому не расходились, что пришли в мечеть не по велению души, а за зрелищем, но зрелища как такового и не было: лишь произнесенные с минбера слова... Первые, сказанные имамом в хутпе, лишь угнетали, наводили на безнадежные размышления. Но то, к чему призывал Сармолла, все же порождало какую-то надежду.

Невдалеке от входа в мечеть сидели, поджав ноги, люди степи - двое в тымаках на манер тобыктинцев и еще один с русой бородой. Разговор меж ними шел хоть и вполголоса, но довольно-таки разгоряченный.

- Сейчас послушаем, что скажет Сармолле их главный.

- При народе-то они не злословят, однако наедине друг на друга орут - будь здоров, еще как!

- То-то же, покажут сейчас свое неприкрытое лицо!

- Как я понял, Сармолла заехал местным мулам промеж ног.

- Муэдзин Самурат, слепой кари, коих я знаю, как облупленных, готовы драться с Сармоллой до смерти.

- Наверное! Как же им не горевать, если добыча ускользает из рук?

Тем временем к Сармолле, стоящему напротив хазрета, разом подошли трое - халфе Шарифжан, слепой кари, муэдзин Самурат. Они заговорили с тихим укором, их слова казались вполне приличными, однако сообразительному человеку было ясно, что Сармоллу они сейчас выставляли как закоренелого грешника.

- Сармолла, разве можно так говорить с людьми, столь свободно толковать древние заветы?

- Бедный, необразованный народ и так блуждает в темноте, а ты еще дальше загоняешь его в пучину невежества!

- Неужто жалко прочитать лишний раз молитву хадис аята, посвященную жертвам напасти, молитву, которая звучит в эти дни на устах многих мулл?

Сармолла, казалось, не слышал этих слов, лишь чуть дернул плечом. Под его рыжими усами скрывалась едва заметная улыбка: если он и сердился на мулл, то хорошо это скрывал. Глядя только на хазрета, который также уставился на него снизу вверх, Сармолла повторил лично ему, в сущности, уже раз произнесенные слова:

- То, что я сказал с минбера, это не только мои соображения. Каждый, кто в эти тяжелые дни проникнется людским горем, поймет и одобрит меня. Вот и всем известный Абай-ага придерживается того же самого мнения, а это, согласитесь, личность мудрая, глубоко уважаемая нашим степным и городским народом, теми видными людьми, которые почитают и вас как имама.

Так как Сармолла говорил громко, специально для глуховатого старика, его услышали в толпе. Тут один из аткаминеров, прибывших со степи, вдруг подал свой сердитый голос:

- Ой, молдеке!¹⁷ Что ты все долдонишь Абай да Абай? Где ты видел этого Абая?

Сармолла тотчас повернулся и отыскал глазами того, кто столь грубо к нему обратился. Это был коренастый человек с темной бородой и значительным носом, насупленными бровями, кривой на один глаз. На его голове красовался легкий борик из белой мерлушки. Сармолла заметил, что этот степной казах был не один: позади него, явно пришедшие с ним, стояли люди, хорошо знакомые Сармолле - войлочный заводчик Сейсеке, мясник Касен, владелец лавки Жакып, содержатель шерсто-битки Сарсен. Все эти городские баи, торговцы, перекупщики-алыпсатары были изысканно одеты и, в большинстве своем, жили в собственных деревянных домах с зеленой крышей.

Хазрет также заметил этих людей, называемых в махалле почтенными торговцами, понял, что они сопровождают одноглазого, и посмотрел на него с уважением. Шевеля тонкими губами, мелко тряся густой бородой, хазрет, как всегда, не переставал читать молитвы.

Сармолла же увидел, что одноглазый настоятельно ожидает от него ответа, и сказал, обращаясь к нему:

- Вы спрашиваете меня об Абае, мырза? Наверное, вы полагаете, что я просто так произнес это имя. Что ж, отвечу! Да будет вам известно, я хорошо знаком как с творениями Абая, так и лично с акыном. Многие его произведения, например, те, что написаны в форме слов назиданий казахам, я знаю наизусть. Отношусь к Абаю с большим уважением и считаю его одним из самых великих людей нашего времени.

Услышав такие слова, одноглазый почему-то переменился в лице и быстро, горячо заговорил, обращаясь не только к Сар-молле, но и ко всем присутствующим:

- Вот и мулла попал под дьявольские чары Абая. Не могу смолчать при виде этого несчастного! Да я живу в той самой среде, знаю Абая с пеленок. Спрашивайте о нем, что угодно, все могу рассказать. Этот Абай не кто иной, как возмутитель степного люда. Сбивает народ с пути предков, с пути ислама, а сам поклоняется русским, словно богам. Это самый что ни на есть смутьян и подстрекатель. Вот мы приехали в город, пришли сюда как правоверные мусульмане, стоим в Божьем храме. И что же? Здешний мулла, которому хотелось бы верить, и тот тоже - называет имя Абая! А ведь он даже крестится по-русскому! Хотя бы не оскверняли свой город, байтоллу -святое место, где мы преклоняемся перед Богом. Ты говоришь, молдеке, что даешь умные советы. Но прежде чем приниматься за назидания, не лучше ли тебе просветлить свою голову и прочистить свой рот?

Люди, пришедшие с этим бойким одноглазым стариком, одобрительно засмеялись, им вторили также и кари, муэдзины, стоявшие рядом с Сармоллой. Из толпы послышались возгласы:

- Молодец, Оразеке, аксакал!

- Верно говорит Оразбай. Барекельди!

Сармолла только теперь понял, кто перед ним. Это же кривой Оразбай, известный тем, что всюду, где только можно, порочит и чернит Абая! Такую хитрую тактику он выбрал, по-видимому, для того, чтобы наладить отношения с чиновниками и богачами, которым Абай был как кость в горле. В то же время те, о ком Сармолла был самого лучшего мнения, говорили об Оразбае следующие слова: он враг таких хороших людей, как Абай!

Стало ясно, что Оразбай не только клеветал тут на Абая, но и задел его, Сармоллу, а Сармолла был человеком вспыльчивым, его легко можно было вывести из себя. И если уж начнет словесную схватку, то его никак не остановить, - кто бы перед ним ни был!

- Е, мырза! Да ведь вы и есть тот самый Оразбай! - зловеще проговорил Сармолла, поднимая палец. - Я только что понял! Знаю, наслышан! И о том, чем промышляете, и насколько гнусными делами сколотили достояние. Послушайте-ка, что говорил хазрет Абуль-аль-Магри, великий арабский поэт, о таких, как вы:

По следу льва идут, объедками питаясь, Два хитрых прихвостня: незрячий и хромой -Ворона и стервятник¹⁸.

- Что могут дать людям такие Оразбаи, как вы? - продолжал Сармолла, тыча в сторону обидчика пальцем. - Хотите возвысить свое имя, пороча имя другого? И еще хотите при этом выглядеть достойно?

Сказав так, Сармолла побагровел, его желтая борода затряслась... Люди, стоявшие возле Оразбая, молча отступили от него.

- Попридержите язык, молдеке! - воскликнул слепой кари.

- Мулла, что же вы делаете? - присоединился к нему толстый муэдзин Самурат.

- Ведь этот человек - наш гость. Разве можно с ним так? - сказал кто-то из простых горожан, стоявших за спиной Сар-моллы.

Но тут же раздались и другие голоса:

- Сармолла прав! Нечего его ругать!

- Этот гость первым задел нашего муллу. Не наседайте на него!

- Ясно, что эфенди Сармолла душой болеет за людей, дает мудрые советы...

Теперь и старому хазрету стало не по себе от всех этих стычек, что начались после хутпы. Тряхнув обеими руками в сторону толпы прихожан, как бы отмахиваясь, он повернулся и пошел прочь. Задвигались и те, кто толпился возле минбера. Вслед за хазретом пошли, окружая его с обеих сторон, Шарифжан, слепой кари, муэдзин Самурат, высокий, чернявый халфе Самат.

Проходя мимо Сармоллы, хазрет подал ему еле заметный знак, дескать, следуй за мной. Пройдя несколько шагов по площади, Сармолла оказался лицом к лицу со стариком. Тот, похоже, был изрядно рассержен. Недовольным голосом заговорил:

- Эфенди Сармолла! Долго я вас слушал, пока, наконец, не понял, кто вы есть. Вы самый настоящий халас¹⁹! Вы свернули с истинного пути, поэтому и твердите всякие несусветные вещи. Боюсь, ваши намерения не совсем честны. Малгун²⁰!- в сердцах воскликнул хазрет, стукнув оземь палкой.

Затем, словно ожидая ответа, он с ненавистью уставился на Сармоллу. У него были холодные, выцветшие глаза без ресниц. Вспыльчивый Сармолла не заставил себя долго ждать.

- Хазрет, вы говорите не свои слова! - сказал он, весь мгновенно побагровев. - Вас натравили на меня! Эти халфе, муэдзин, кари и остальные! Вас окружают коварные, черные люди, настоящие воры и негодяи!

Услышав такое, халфе Шарифжан и слепой кари, наперебой закричали:

- Да ты сам коварный человек!

- Сам негодяй!

- Ты и есть злодей! - подхватил муэдзин Самурат, даже рванувшись к Сармолле с налитыми кровью глазами, будто собираясь ударить его, но тут Сармолла громко закричал:

- Прекратите сквернословить! Иначе я тотчас соберу народ махаллы. Сейчас же, на этом месте потребую, чтобы разобрались, кто тут злодей!

Когда поднялось такое, хазрет вдруг неверными шагами молча двинулся вперед, дав понять, что не желает больше слушать. Сармолла догнал его и, шагая рядом, стал кричать ему прямо в ухо. Это был последний, самый сильный ход в его споре: Сар-молла знал, что в прошлом у мечети была весьма темная, зловещая тайна...

- Е, и слушать меня не хотите? - вскричал он. - Ну что ж! Тогда перед всем народом махаллы я назову имена настоящих злодеев. Я знаю, кто и как накликал смерть на людей. Тому есть свидетели. Свидетелями будут и живые, и мертвые. Три табы-та²¹, которые стоят в подвале мечети. И есть три человека, которые стучали по этим табытам!²²

Хазрет остановился, отшатнувшись, прикрываясь обеими ладонями от Сармоллы.

- Да! - вскричал Сармолла. - Задолго до холеры они все трое сетовали, что, мол, никто не умирает, прекратились заупокойные молитвы, пусты наши карманы. И они стучали по та-быту! Вот их-то черные помыслы сегодня и обернулись столь страшной бедой. Кто они, стучавшие по табыту? В какой день, в какой вечер, после какого намаза они стучали по табыту?

Сармолла оглядел всех, стоящих во дворе. Служители Аллаха разом притихли, некоторые тревожно посматривали друг на друга... Сармолла продолжал уверенно:

- Хазрет, это видел не только я, кроме меня - еще пять человек. Желаете, я сейчас же расскажу всем об этом позорище? Вот они стоят: муэдзин Самурат, внешне благопристойный, но в душе злодей, слепой кари, халфе Шарифжан. Вот эти трое! Позвать людей, сказать им? Пусть все узнают об этом позорном деянии мечети!

Последние слова Сармолла произнес так громко, что они зазвенели у старого хазрета в ушах. Он впервые слышал подобное! Если это было правдой. Хазрет не смог и слова вымолвить в ответ: он только и делал, что тряс седой бородой, слабым шепотом бормоча молитвы.

То, что слова Сармоллы правдивы, знали многие среди мулл, особенно это было хорошо известно троим из них. Для муэдзина, кари и халфе эта история может обернуться страшным наказанием, равнозначным сожжению на костре. Хватаясь за воротники, притворяясь потрясенными, они только и могли, что гундосить: «Астапыралла! Субханалла!» Впрочем, вскоре и совсем умолкли, опустив головы, глядя в землю.

На другое утро умер старый отец Жакыпа. Это был первый случай, когда болезнь заглянула в богатый дом - Жакып владел магазином, был одним из самых значительных баев слободы. Что бы там ни говорил Сармолла, другие люди, внимавшие его советам, Жакып решил похоронить отца как полагается, с подобающими обрядами. Ранним утром гонцы сообщили об этом имаму, халфе, муэдзинам нижней мечети, а также близким, друзьям и торговцам, что были с Жакыпом в одной упряжке.

Домочадцы готовились к приему гостей. Во всех шести комнатах двухэтажного дома с зеленой крышей расстелили дастар-ханы, вдоль стен уложили свернутые корпе. Во дворе стояли большие казаны, где томился плов и на медленном огне варилось мясо. В каждой комнате тускло поблескивали медные тазы, болтались на сквозняке полотенца для рук. Всюду сновали джигиты, прислуга, приказчик и секретарь. Ожидалось большое собрание людей...

Однако, несмотря на столь тщательную подготовку, похороны вышли невзрачными, словно проводы сиротки. К величайшему удивлению Жакыпа, на жаназа пришли лишь служители двух мечетей в чалмах, да с десяток торговцев. Все собравшиеся заняли одну небольшую комнату в первом этаже. Остальные комнаты так и остались пустыми.

Так, в ожидании, может, кто еще и придет, имамы и сам Жа-кып долго просидели в этой комнате. Со двора доносились голоса: там собрались попрошайки - слепые, хромые, убогие, каковых в обычные дни и на порог не пускали. Прошел час, затем - другой, на исходе была субботняя похоронная пора. Было ясно, что больше никто не придет. В невольной спешке, в самый знойный полдень снесли покойного на мусульманский погост.

Возвратившись в дом, приступили к поминальной трапезе. Тут-то впервые и заговорили, и весь разговор вращался вокруг того, что многим не давало покоя со вчерашнего дня.

Войлочник Сейсеке, мясник Касен, сопровождавшие вчера Оразбая в мечеть, были особенно обозлены на Сармоллу. Подле них сидели их давние приспешники - Корабай и Отарбай. Эти двое сами были люди не бедные, мелкие лавочники, имеющие некоторое достояние, но по давней привычке, в надежде на какие-то подачки, так и смотрели богатым баям в рот, ловили каждое их слово. Главным же достоинством Корабая и Отарбая были их крепкие руки и толстые камчи. Если правильно натаскать этих людей, науськивая их на кого-либо, то они могли жестоко, без всяких лишних вопросов, расправиться с неугодными для их богатых баев.

Вот и сейчас, во время заупокойной, Сейсеке и Касен с превеликим огорчением, как бы в упрек, обвинили горожан в том, что они оставили беззащитного Жакыпа одного в столь трудный для него час. А все из-за чего? Да из-за «пакостей, которые вчера распустил Сармолла!» Так, слово за слово, коварные баи принялись натравливать Корабая и Отарбая на Сармоллу.

Спустя какое-то время эти двое уже совершенно ненавидели Сармоллу, хотя сами и не были вчера в мечети, и не слышали, о чем он говорил.

- Сармолла - виновник всех наших бед! - с собачьей злобой заключил Корабай.

- Угомонят ли его когда-нибудь? - вторил ему Отарбай.

И они заговорили между собой, словно бы и вправду кипятясь за униженную честь Жакыпа. Войлочник Сейсеке, мясник Касен не стали вмешиваться в разговор. Они сидели, сложив руки на животах, молча кивая в знак одобрения. Дело, похоже, было сделано, двое известных мордоворотов, падких на расправы в темных углах, были заведены до предела. Все это понимали, и даже хазрет, который также хранил молчание, лишь подавил зевок кулаком. Только халфе, кари, муэдзин, которые в последние дни просто тряслись от злости при имени Сармол-лы, продолжали проклинать его вслух:

- Этот Сармолла еще немало людей собьет с праведного пути!

- И как можно так себя вести в дни великого бедствия?

- Такого человека может остановить только одно - проклятие!

- Точно! Анафема имамов, хазретов, да и всего мусульманского люда.

Последние слова, окрашенные особой злостью, муэдзин Самурат запустил с неким скрытым намерением. Дело в том, что ему казалось мало поселить вражду к Сармолле в сердце своего имама. Здесь же сидел имам нижней мечети Коныркожа. Пока он хранил глубокое молчание, слушал, но Самурат был уверен, что и его удастся перетянуть на свою сторону.

Все это не нравилось Жакыпу, хозяину дома и сыну, чей отец был только что похоронен. Он сидел молча, глядел мрачно на этих людей, которым ему придется сегодня выдать фидию, подаяние от дома усопшего. Хотя в душе он и злился на Сармол-лу за сегодняшнее свое унижение, просто готов был растерзать его, однако весь свой гнев он оставил на потом. Негоже поддакивать, вести подобные разговоры, обсуждать кого угодно в такой день.

Жакып имел достаточный вес среди прочих баев. Стоило ему несколько раз молча посмотреть по сторонам своими выпученными глазами, как сидевшие за скорбным дастарханом поняли, что дальнейший разговор неуместен. Расходясь, муллы лишь шепотом произносили Сармолле свои баддуга...²³

Прошла неделя, холера была неукротима и беспощадна, смерть ходила из дома в дом, забирая жизни людей, и таких домов становилось все больше. Теперь люди уже были научены: с каждым днем все меньше гостей посещало жаназа, хатымы, семидневки, а если и собирались, всегда возникал один и тот же разговор - о стычке в мечети, происшедшей после хутпы в прошлую пятницу.

Все только и говорили, что о раздоре между «Сармоллой и остальными муллами» - на базаре и в питейных заведениях, в лодках при переправе через Иртыш, на той и на этой стороне.

Говорили о том, что Сармолла выступил перед народом, в чем-то обличая главного имама мечети, старого ишана. Слухи были довольно туманны, поскольку их распространяли сами муллы и баи, бывшие с ними заодно. Мол, Сармолла вел некие опасные проповеди, распускал весьма спорные назидания среди казахов, которые и без того плохо разбираются в вопросах веры.

В то же время поползли встречные слухи, из народа, которые дошли до ушей имамов, халфе, кари, муэдзинов всех семи мечетей по ту сторону реки - о том, что теперь темный невежественный люд стал избегать жаназа, и даже трупы своих близких прячут от священнослужителей! Вскоре пошли разговоры, что, дескать, старый ишан предал Сармоллу баддуга.

Абай сидел за книгой в доме Кумаша, время было ранние пополудни, когда на пороге его комнаты появился долговязый джигит-подросток с глазами, полными слез. Это был Жумаш -старший сын Дамежан. Мать послала его сообщить о том, что сегодня утром от холеры умер глава их семьи.

Абай уже не раз бывал в домах обездоленных людей, что жили по соседству с двухэтажным домом Кумаша в головном жатаке - бедняка лодочника, дровосека, водовоза. Всем пришлось выразить соболезнование по умершим родственникам. Теперь он пришел к Дамежан...

Женщина не переставала плакать, подняв навстречу Абаю заплаканное лицо, красоту которого не могло испортить даже такое горе. Абай обнял ее, успокаивая и утешая. Умер не только Жабикен, но и ближайший сосед - Жабайхан. Абай заглянул и в этот очаг, соболезнуя сыну покойного, подростку Би-дабаю.

С тех пор как Абай приехал в город, холера разыгралась пуще прежнего, унося одну жизнь за другой, и тяжко было у него на душе. Он хорошо знал соседей Дамежан, и сегодня она поведала ему о том, что многих скосила болезнь. Нищий, обездоленный люд! Как ему бороться с этой напастью? После смерти тихого, кроткого сапожника Сакыпа, которого Абай хорошо знал, осталось шестеро сирот и вдова-жена, несчастная Камар. Чтобы накормить детей, расторопная Камар пошла работать на мойке шерсти, вскоре там заразилась и умерла, проклиная и всю свою мучительную жизнь, и весь этот жестокий мир. А по другую сторону от дома Дамежан неустанно плакала о единственном десятилетнем сыне бедная мать, исхудавшая, похожая на бледный призрак.

Дровосек Тусип был также соседом Дамежан. Он нарубил дров в лесу на Полковничьем острове, хотел их снести на базар, чтобы купить какого-нибудь молочного питья для уже заболевшей жены, верной, достойной спутницы жизни, умницы Сат-жан. Шел домой, неся в охапке дрова, и упал замертво у своего порога. Умер не от холеры - от разрыва сердца, потому что еще с порога увидел свою мать и жену, лежавших рядышком, а на их лицах отпечатались верные знаки смерти...

Многие теперь говорили о Сармолле, о его словах. Бедные люди, которые жили тяжким трудом: косили траву на острове, рубили дрова - все они теперь перестали приглашать на поминовение имама, кари. От своих детей Дамежан услышала назидания наставника Сармоллы. Она с плачем рассказала Абаю, что не пригласила мулл мечети на жаназа Жабикена.

Абай согласился с ней, утешил тем, что женщина поступила правильно. Пока он сидел в ее доме, во дворе побывало немало жителей головного жатака: лодочник, сапожник, несколько мастеровых. Все они были согласны с мнением Сармоллы, и Абай еще раз подтвердил его назидания.

Возвращаясь к себе на квартиру из дома Дамежан, Абай все думал и думал об умерших людях, которых хорошо знал. Казалось, он видит смерть саму, смерть каждого в отдельности и всех вместе - сапожника Сакыпа, вдовы Камар, дровосека Ту-сипа. И не только смерть этих людей, но и тяжелые судьбы их, смертью закончившиеся, - скорбная их участь, беспросветная жизнь.

И она продолжается - горькая жизнь их детей, плач и стенания матерей и отцов. Только представив, что будет в домах покойных потом, когда их сородичи продолжат жить, беззащитные, голодные, крайне обездоленные, Абай вдруг почувствовал боль в сердце. Не в силах даже вздохнуть, судорожно ловя воздух, он оперся на столб какого-то забора. Воздуху не хватало, хотя день был свежим, прохладным, по пустой улице гулял ветер.

Едва Абай вернулся в дом Кумаша, как во дворе послышался скрип колес. Это прибыл со степи Абиш - сын, чей приезд ожидался со дня на день вот уже две недели. С ним, конечно же, была Магыш, которую совсем недавно он назвал своей женой. Она была настолько смущена, что осталась стоять за дверью, когда Абиш, в своей новенькой военной форме, широко улыбаясь, вошел в комнату к отцу. Абай заволновался, толком и не ответив на приветствие молодого офицера. Сердито взмахнув рукой, ладонью на него, жестом вернул сына обратно за дверь.

- Как можно, Абиш! - вскричал он в притворном негодовании. - Ни тебя как офицера, ни меня как родителя не красит тот прискорбный факт, что твоя молодая жена стоит за дверью. Немедленно зови ее сюда! И тотчас шепни ей, пусть впредь не смущается своего пожилого свекра.

Однако такие слова смутили и самого Абиша: его обветренное лицо загорелось алой краской. Он повернулся, резко, по-военному щелкнув каблуками, и распахнул дверь, за которой стояла красавица Магыш. Все еще робея и опустив голову, она, наконец, вошла в комнату.

Высокая, стройная молодая Магыш - ее облик, казалось, складывался из самых противоречивых черт, но в целом составлялся на удивление гармоничный образ. Так, большие серые глаза, которые она подняла и тотчас опустила, самым удачным образом сочетались с темными волосами и черными дугами бровей, а дивная форма ее полных розовых губ, сложенных в легкую чарующую улыбку, подчеркивала кротость и беспорочность ее белого, как чистое молоко, лица. Здороваясь с невесткой, Абай ласково назвал ее «карагым»²⁴, проявив тем самым нежное родительское чувство.

- Не устала ли в дальней дороге моя Магыш, не выбилась ли из сил? - осторожно спросил Абай, на что Магыш ответила кротко, тихо, что, впрочем, не могло скрыть ее красивого голоса:

- Нет, ага, совсем не устала.

Как ни желал Абай, чтобы его дети остались возле него, он все же считал опасным их пребывание в этой части города. Нельзя было скрывать от них истинного размера бедствия. Сейчас же, не распрягая коней, они как можно быстрее должны отправиться на ту сторону реки, в дом одного образованного человека по имени Данияр, удобный и не особо почитаемый гостями. Абиш тоже знаком с Данияром, и они немедленно поедут туда, - Абай заранее принял такое решение.

Когда Баймагамбет вышел во двор, сопровождая Магыш, Абай тронул сына за рукав и задержал его в доме. Глядя вслед стройной невестке, идущей по двору к экипажу, Абай сказал сыну:

- Как ты думаешь, нужны ли ей все эти степные наряды -кимешеки да желеки²⁵? Я смотрю, Дильда повязала на Магыш толстый шелковый платок, желая подчеркнуть ее красоту, но в итоге, наоборот, скрыла ее! Нет, степная одежда, я думаю, не подойдет для нее в городе.

Сказав так, Абай с улыбкой посмотрел на сына. Тот поблагодарил его за эти слова легким поклоном. Выходя во двор, Абиш тоже улыбался - был доволен, что отец угадал его собственные мысли...

Радость встречи с сыном и невесткой, конечно, отвлекла Абая от тяжелых дум, немного рассеяла его печаль. Но, едва на улице стихли стук копыт, скрип колес повозки, в которой отъехали молодые, вся тяжесть от разговора с Дамежан, от посещения других соседних домов, встреч с людьми, снова навалилась на Абая.

И вновь он слышал скорбные голоса и тяжкие вздохи людей, попавших в объятия беды, горькие стоны и рыдания вдов и сирот. И собственная беспомощность давила его так же, как и стенания, доносящиеся до него из многих домов. Что может он сделать, как помочь умирающим? Все, что он смог,- это передать людям несколько советов через Сармоллу. И, судя по тому, что уже происходило в городе, эти слова не пропали даром. Многие верили Сармолле, и далеко не каждый обвинял его в вероотступничестве.

Одно обстоятельство, о котором сегодня за утренним чаем поведал Абаю хозяин дома, насторожило его. Проводив Аби-ша, Абай все ходил по комнате из угла в угол, размышляя над словами Кумаша, сказанными со свойственной ему прямотой и чистосердечием.

Оказывается, вчера ночью, будучи в мечети на ястау, Кумаш виделся с муэдзином и халфе. Кроме того, в последние дни на базаре он встречал Сейсеке, Касена, Отарбая. Новости, услышанные от всех этих людей, были тревожны.

- Похоже, муллы и торгаши люто возненавидели Сармоллу, - сказал Кумаш. - Нет слов, как они обозлены! Даже и помыслить не могу, чем все это может обернуться.

Разговор с Кумашем навел Абая на мысль сходить к Павлову, посоветоваться с ним.

Павлов квартировал в русской части слободы, в одноэтажном доме под серой крышей, между пожарной каланчой и больницей. Подойдя к этому дому, Абай заметил, что ставни окон, выходящих на солнечную сторону широкой улицы, прикрыты лишь наполовину. Легкая калитка была хорошо смазана и не скрипела, - толкнув ее, Абай оказался во дворе русского дома. Посреди открытого двора стоял высокий колодезный сруб, над ним возвышался деревянный журавель. Далее был птичник, где вереницей ходили куры, гуси, утки. Был здесь и небольшой загон для скота под низким навесом.

Дом, где квартировал Павлов, принадлежал часовщику Савелию, человеку аккуратному и чистоплотному, о чем говорила вся обстановка - от наглухо закрытой бочки с водой в углу прихожей, до красного и синего, новых кусков мыла, лежавших на жестяных крылышках умывальника.

Все это - и высокий умывальник, крашенный в ярко-синий цвет и казавшийся настоящим произведением искусства, и банный веник, торчащий из-под балки потолка, - говорило о том, что в этом доме живут русские и живут порядочно.

Всего здесь было четыре комнаты: половину занимал часовщик, в двух других жил Павлов с женой.

Оба были дома, когда Абай зашел. Не только горькие думы о злосчастной судьбе бедняцких домов беспокоили его, но не так давно стали одолевать и некие сомнения, разрешить которые могла бы только Александра Яковлевна, с ее знаниями и опытом врача.

- Две недели назад, - сказал он ей, - когда я только приехал сюда, в городе было не так много случаев заболевания, смерти людей. Почему же болезнь распространяется так быстро? Не значит ли это, что холера не остановится, пока не скосит весь народ? И как остановить ее?

Александра Яковлевна долгим взглядом посмотрела на Абая, в ее усталых, совершенно изможденных глазах стояла печаль, тяжелое знание врача, которому известно многое...

- Теперь люди редко участвуют в жаназа и хатыме, - продолжал Абай, пока не дождавшись ответа. - В последнюю неделю в мечети собирается немного людей. Почему же болезнь только усиливается?

Александра Яковлевна разделяла печаль Абая, ей тоже было горько от людских слез, чей поток казался нескончаемым, словно горный сель. За последние дни ее лицо изменилось, осунулось, на висках сквозь кожу проглядывали темные прожилки вен. Она постаралась обстоятельно ответить Абаю на его отчаянный вопрос:

- Дело в июльской жаре. В жаркие дни зараза распространяется быстрее. Когда вы только приехали, Ибрагим Кунанбаевич, эпидемия едва начиналась. Конечно, мечеть, жаназа делают свое. Многие участвовали в обрядах в самом начале, теперь заражают своих домочадцев.

Но следующие слова врача подавали какую-то надежду, рассеивая совершенно безнадежную печаль Абая:

- В ближайшие две недели болезнь должна пойти на убыль и прекратиться примерно через месяц. В прохладе августа она начнет утихать. Я, пожалуй, сейчас несколько поясню и причины того... Холеру, как и другие заразные болезни, распространяют микробы. В жаркую пору они распространяются особенно вольготно. Но прохладу они не любят, постепенно ослабевают, гибнут, истребляются сами собой. С холодами болезнь утихает и вовсе прекращается.

Абай и Павлов сидели на диване, слушая Александру Яковлевну. Раз-другой они ободряюще переглянулись. Чтобы как-то развеять тревогу, Александра Яковлевна рассказала забавный случай, происшедший сегодня в больнице. Ее бескровное, давно не знавшее улыбки лицо несколько потеплело. Придя утром в больницу, она неожиданно столкнулась с неким обстоятельством, которое, не будь вокруг столько горя, могло бы показаться смешным.

С самого начала эпидемии горожане стали видеть на улицах странные черные арбы. Никогда прежде народ не знавал ничего подобного, и черные арбы очень пугали людей, они казались как бы предвестниками смерти.

На самом деле, это были обыкновенные арбы, только приписанные к больницам. Сверху на эти холерные повозки были водружены брезентовые палатки, со всех сторон закрытые. Чтобы не распространять заразу, брезент и сама арба смазывались карболкой, а она черна, как деготь. Вот и получались черные арбы, которые ездили по городу от больниц, два раза в день, утром и вечером, подбирая на улицах трупы, отвозя в больницу тяжело больных.

Сегодня утром две такие арбы уже успели вернуться со своего объезда. С одной из них сняли двух мужчин. Все думали, что это люди, больные холерой, однако те вдруг начали материться и артачиться, бурно сопротивляться, сильно недовольные тем, что их тянут с арбы. Вскоре выяснилось, что это вовсе не больные, а просто вдрызг пьяные: они валялись на улице, и санитары приняли их за больных и подобрали. Вывалившись из арбы на землю, эти пьянчужки почему-то сразу набросились друг на друга. Один был длинный, с изрядно помятой рыжей бородой, и он попытался подшутить над своим товарищем - маленьким лысым толстячком.

- Говорят же тебе, что ты больной, - гоготал он. - А ты прикидываешься, будто не больной, а пьяный! Зачем обманываешь таких хороших людей?

Толстяк, не ведая, куда он попал, все отмахивался кулаками, еле раскрывая свои опухшие глаза. Затем его короткие руки стали беспрестанно шарить по карманам бешмета, будто бы он пытался определить место своего пребывания, исходя из содержимого карманов. Вскоре он вытащил из правого кармана бумажник и долго, покачиваясь на месте, тупо смотрел на него. Положив на ладонь этот засаленный бумажник, он разглядывал его с удивлением и даже с опаской. Можно было подумать, что он видит эту вещь впервые...

В этот миг длинный, рыжебородый, который тоже стоял рядом, пошатываясь, и шарил по своим карманам, приметил этот бумажник в руках толстяка, и тут же начал его дубасить, впрочем, довольно вяло шевеля ослабевшими руками. Махал кулаками, не попадая, и приговаривал, продолжая зловеще улыбаться:

- Ах ты грабитель, ворюга, пьяница!

Оказывается, эти люди пили в разных местах, однако упали на улице почти что рядом. Но первым прилег отдохнуть рыжебородый, затем его увидел маленький толстяк и обшарил его карманы. Завладев бумажником, он, разумеется, хотел убежать, даже проковылял с полквартала, но выпитое не в меру вино свалило его. Если врачи были удивлены, что санитары привезли на черной арбе отнюдь не больных, то сами подобранные были не менее поражены случившимся. Один оказался вором, другой обкраденным, - и волею странной судьбы они нашли друг друга. Оба вскоре перестали волтузиться, и только недоуменно переглядывались, почесывая затылки. И на пьяных их рожах читалась глубокая мысль: «Что это за чушь творится в этом бренном мире, словно не жизнь все это, а сон?»

Рассказанное Александрой Яковлевной событие, по своей сути жутковатое, по-разному отозвалось в душе Абая и Павлова. Улыбаясь и покачивая головой, Павлов, видимо, отметил лишь смешную сторону происшествия. Абай же оставался серьезным. Он вспомнил свои стихи, написанные о подобных людях:

И жизни будешь ты не рад, Коль ты не глуп, не пьян...²⁶

Вслух, однако, он не посчитал уместным прочесть эти иронические строки, зато поделился с хозяевами дома серьезными мыслями, заложенными в них:

- Хоть смейся, хоть плачь! В этой тяжелой жизни, которую влачат горожане, иной может найти себе и такое утешение: добровольно примет такое безумие, как бы досрочно уйдя из жизни, сказав на прощанье: «Оставьте меня! Это и есть мой удел». Эх, кого только не встретишь среди людей этого мира!

Абай рассказал Павлову в общих чертах все, что узнал и увидел за последние дни, Павлов, в свою очередь, поделился своими переживаниями, связанными с городской напастью. Он частенько бывал среди портовых рабочих Затона на том берегу, посещал также кожевенный, пимокатный, шерстобитный, сыроваренный, водочный заводы, большие и малые магазины, дружил с лодочниками по обеим сторонам реки. Подробно рассказав Абаю о том, что видел собственными глазами, он в сердцах воскликнул:

- Что за собачья жизнь! Ибрагим Кунанбаевич, все здесь застыло в одном и том же состоянии, давно и хорошо мне знакомом - нищета и мучение, тяжкое, беспросветное существование... Где, как не здесь, разгуляться злополучной болезни?

В ответ Абай рассказал своим друзьям историю с обращением Сармоллы, и она очень порадовала их.

- Таких людей надо всячески поддерживать, помогать им! Надо воодушевить Сармоллу, чтобы он ничего и никого не боялся, не прекращал, а продолжал то, что уже начал! - с горячностью воскликнул Павлов.

И тут же, подхватывая и перебивая друг друга, супруги принялись давать Абаю дельные советы - о том, как научить людей бороться с болезнью, а именно - пресечь болезнь до ее начала, уберечься от самой заразы. Были кое-какие средства, и о них надо как можно быстрее оповестить людей, особенно казахов. Казалось, у Павловых нет иной печали, кроме искренней заботы о людях, попавших в лапы болезни. Они готовы оказать любую помощь, посильную поддержку несчастным. Супругами движет самое настоящее, высокое сострадание!

Видя эти искренние порывы души своего друга, его самоотверженной жены, Абай в который раз подумал и о себе: что люди могут сильно нуждаться и в нем самом. Теперь, выслушав вполне ясные слова врача, Абай понял, что надо делать, как действовать, чего он прежде просто-напросто толком и не представлял. Он знал, что именно скажет жителям города по обоим берегам, и как скажет. Он твердо знал, что вот-вот найдет способ, как это сделать...

Александра Яковлевна также хорошо понимала значимость Абая для казахов, живущих в городе. Слова такого авторитетного человека были бы важны и весомы для каждого, даже для религиозных глав, которые замышляют всякое зло против Сармоллы. Кто же, как не Абай, может вмешаться в происходящее? И Александра Яковлевна, с присущей ей деловитостью, принялась рассуждать, что, как казалось ей, надлежит сделать Абаю:

- Идите к ним, вы же ведь мусульманин! Если вы ходите в эту мечеть, тогда тоже возьмите слово на пятничном намазе.

Ибрагим Кунанбаевич, почему бы вам не выступать среди верующих?

Она говорила с несвойственной ей горячностью, ее бледное, с тонкими чертами лицо тотчас запылало.

Многого она еще не знала о человеке, которому давала советы. Павлов и Абай переглянулись, невольно улыбаясь. Абай в нескольких словах рассказал ей о своем мусульманстве, чем даже рассмешил женщину. Дело было не только в том, что мечеть, минбер в мечети, откуда произносятся речи - место только для выступления имама да халфе, но и в том, что сам Абай не то чтобы пять раз на дню присутствовать на намазах, - но даже и раз в пять месяцев не удосуживается посетить мечеть.

Все же, покидая дом, Абай дал обещание Павловым, что найдет возможность передать казахам по обе стороны реки все их полезные, жизненно необходимые советы.

Назавтра пополудни, в самый знойный час дня, Абай вышел на берег у переправы и сел в большую лодку, перевозившую людей на ту сторону.

В этой вместительной посудине уже было полно народу. Хозяина звали Сеил, он стоял на корме босой, с пеньковым арканом в руке. Чтобы пересечь Иртыш, причалив точно напротив, надо было сначала подняться вверх по течению, на значительное расстояние вдоль берега. Сеил бросил аркан двум молодым лодочникам, которые, также босые, ждали на прибрежном песке.

- Тяните! - коротко распорядился Сеил, и крепкие джигиты, накинув длинный аркан на плечи, потащили лодку бечевой.

Широкая, покрытая палубой лодка шла медленно, чуть покачиваясь, Сеил перебрался на корму и, тяжело орудуя длинным шестом, то легко подравнивал ход парома, то натужно, со всей силой толкал его вперед, подсобляя взмыленным помощникам.

По мере того как лодка, влекомая за пеньковый канат, продвигалась вверх по течению, перед глазами Абая разворачивалась череда улиц слободки, упирающихся в берег реки. В этот час на улицах было много народу, все шли с коромыслами на плечах, легко сбегая к реке, гремя ведрами, и, тяжело согнувшись, - обратно. Это были женщины - пожилые, молодые, а то и совсем девочки-подростки. Порой к берегу спускались телеги с бочками, лошади по колено заходили в воду. Бочки были большие и малые, старые и новые. Взгляд невольно останавливался на водовозках, ярко окрашенных в разные цвета: красный, зеленый. Такими бочками возили воду в дальние богатые дома, и были они столь же яркими, как и сами эти дома, которые назывались в народе: «дом с зеленой крышей», «красный каменный дом».

Здесь, возле Семипалатинска, вода Иртыша славилась своей чистотой, особенно в такие ясные дни, когда давно не было дождей, несущих с берегов всякую муть. Сейчас солнце стояло высоко, и полноводная река светилась пронзительной голубизной, отражая безоблачное небо, чуть отдавая зеленым вдали, на плесе.

Теперь Абай смотрел на эту чистую воду с ужасом, он думал о той заразе, которую несет людям красавец Иртыш. Трудно было представить, что в таких голубых, золотом играющих на солнце водах, на самом деле растворена невидимая, безмолвная смерть, от которой никуда не деться - ведь у людей в городе нет другой воды! Все жители среднего жатака, головного жатака забирают воду из Иртыша, подвергая себя смертельной опасности заразиться холерой. Но пусть даже скажут: не вода это, а яд - все равно, где взять людям воду, как не в Иртыше? Эта мысль и нагоняла страх, и казалось Абаю, что все его усилия бесполезны, а сам он - беспомощен... Все эти жалкие дома, прилипшие друг к другу мазанки, бедные ветхие дворы за старыми, кривыми заборами, - были равны перед смертью, которую несла эта прекрасная вода!

В середине лета река изрядно мелела, и паромную лодку местами приходилось проводить чуть ли не волоком: паромщик просто-напросто спрыгивал в воду и толкал ее руками. Пятидесятилетний Сеил, весь сморщенный, с глубокими складками вокруг глаз, со щеками, изъеденными оспой, не носил на своей работе обуви, готовый в любую минуту спрыгнуть с лодки. На нем были просторные, местами порваные дамбалы²⁷, когда-то белые, теперь довольно испятнанные. Он то опрокидывался на спину, натягивая аркан, то сгибался, втыкая шест в дно реки, тяжело отталкиваясь.

Подтянув лодку достаточно вверх по течению, двое джигитов подошли к ней, по колено в воде, на ходу сворачивая веревку, влезли на паром и взяли в руки весла. Лодка теперь пошла поперек реки, медленно сносимая течением. Сеил, оказавшийся неожиданно гибким и сильным для своих лет, отталкивался шестом. Будто угадав мысли Абая, он вдруг стал расспрашивать его насчет холеры, но прежде рассказал немного о своих бедах.

Оказывается, недавно у Сеила умерли два маленьких сына, шести и восьми лет, умерли сразу, в один день... Здесь, внизу, где жил Сеил, смертей было не меньше, чем в головном жатаке, о чем говорила Дамежан. Молодой джигит, сидевший на веслах, сказал, что и его невеста умерла на днях. У второго умерла мать, и теперь некому было варить еду и присматривать за его младшими братиками-сиротами.

Тяжело посмотрев на Абая, Сеил спросил:

- Мырза Абай, есть ли какое-то снадобье - спасение от холеры? Неужели она так и будет уносить жизни людей?

Он говорил с надеждой, будто бы ожидая, что Абай наверняка поможет ему. Был у него еще один сын, пятнадцатилетний подросток. Он слег вместе с братьями, но болезнь пока не сумела одержать над ним верх. Совершенно ослабев и до смерти напугав домочадцев, когда все уже решили, что душа его покидает тело, он вроде бы стал понемногу приходить в себя.

Жена Сеила была слабая, хворая, она тяжело переносила любые несчастья. Когда разом слегли трое ее сыновей, она потеряла рассудок, никого не узнавала вокруг, не смогла даже ухаживать за ними, готовить еду. Старая мать Сеила, не в силах больше видеть того, что происходит в доме, сама решила умереть, свернувшись калачиком, в глубокой скорби лежала на полу и все не переставала твердить: «Меня, меня возьми! Я жертвую собой ради внуков, забери меня, оставь в живых хотя бы одного». С утра до ночи дом Сеила оглашался горьким плачем, скорбными стенаниями. Рассказав обо всем этом Абаю, Сеил спросил:

- Астапыралла! Если старший сын не выздоровеет, то, пожалуй, моя жена и матушка раньше умрут от горя и печали, нежели от холеры. Абай-ага, раз болезнь начала отступать, то вернется ли она снова?

- Все позади, Сеил! - уверенно ответил Абай. - Твое счастье, что хоть один из троих сыновей остался жив. Считай, что он спасся от заразы, коль преодолел первые дни. Эта болезнь не приходит дважды.

Абай сказал все это не ради утешения, а вполне со знанием дела.

Тем временем лодка, переплыв Большой Иртыш, подошла к зеленому острову с отвесными обрывистыми берегами. Молодые лодочники, сидевшие на веслах, взяв в руки аркан, спрыгнули в воду и снова, ступая по мелководью под самым обрывом, стали тянуть паром мимо лесистого Полковничьего острова, в сторону протоки Карасу, отделявшей остров от Большого Семипалатинска.

В лодке позади Абая сидело человек десять. Чтобы облегчить паром, все принялись перелезать через борт, ступая в неглубокую быструю воду, в том числе и две женщины-татарки в тонких черных чапанах. Двинулся было и Абай, но Сеил махнул ему рукой, сказал с большим почтением:

- А вы оставайтесь, мырза Абай! Ничего не случится, сидите!

Абай резко обернулся, всем своим массивным телом, отчего паромная лодка даже закачалась на волнах. В эту минуту две татарки, придерживая воротники чапанов, накрывавшие их головы, вылезали на берег.

- Негоже мужчине сидеть, когда даже и женщины выходят! Все-таки не старый я, не больной, - сказал Абай, но Сеил в ответ лишь засмеялся, отчего его лицо еще больше сморщилось, а за сухими, треснутыми губами показались желтые сломанные зубы.

- Ничего, Абай-ага! Эти женщины привыкли ходить пешком и даже устают, если случается долго сидеть. Вы не смотрите на них, они просто пошли поразмяться.

Когда они остались вдвоем в лодке, Сеил тихо заговорил о Сармолле, передав Абаю суждения, ходившие среди жителей нижнего жатака. То, что поведал Сеил, раскрывало всю историю с совершенно неожиданной стороны:

- Верно ли все, что мы слышали, мырза Абай? Не оттого ли Сармолла впал в немилость, что решил предостеречь людей от холеры, от заразы? Ведь он посоветовал не собирать гостей на жаназа, не устраивать большой заупокойной трапезы, как в прежние времена. А ведь это значит, что муллы не получат ни гроша подаяний. Все это называют теперь его посланием к простым людям. Конечно же, такое пришлось не по душе имамам обеих мечетей, главной и нашей нижней. Теперь они ненавидят Сармоллу. Поговаривают, что они не успокоятся, пока и вовсе его не сживут со свету. А для этого у них есть верные подручные, с соилами, камчами и кинжалами в руках. Слышали вы что-нибудь об этом, мырза?

Абай похолодел. Ведь неспроста Сеил завел такой разговор...

- К чему ты говоришь об этом, что тебе известно? - ответил он вопросом на вопрос.

- Говорю, потому что знаю некоего торгаша по имени Отар-бай, который обычно вместо слов пускает в ход камчу, - сказал

Сеил. - И он не один, есть у него такие же, как он, приспешники, тоже торгаши и тоже любители помахать камчой, Семейкан и Корабай. А водят дружбу они с пьяницами, картежниками, ворами и душегубами, что промышляют на пристани... Таким ничего не стоит зарезать человека, если их попросят.

- Я, конечно, слышал о стычках между муллами, - задумчиво проговорил Абай, - но разве они осмелятся пойти на такое?

- Дом Отарбая стоит неподалеку от моего, тут же, на берегу, - сказа Сеил. - И к нему, и ко мне ездит один и тот же старик-водовоз. Он сам слышал, когда привозил воду, как эти люди, собравшись в доме Отарбая, грозились изничтожить Сармоллу. Сказали, мол, что он насолил всем видным баям города. Что в пору великой беды этот вероотступник желает столкнуть с яра в бездну своих же соплеменников - мусульман. Сбить людей с пути истинного.

- И они говорят такое? - возмутился Абай. - Ведь слова Сар-моллы проникнуты только заботой о людях!

- Так поведал старик-водовоз. Они говорят, что Сармолла хочет отбить народ от мечети, имама, хазрета, тайно затаскивает людей под влияние русских. Поэтому он и проклят сразу двумя имамами. И теперь эти люди с камчами считают его за подстрекателя и хотят наказать его по мусульманскому закону, безжалостно истребить изгоя.

- Когда ты слышал об этом?

- Вечером в среду.

Прошло уже три дня. От этой вести Абаю стало не по себе. И без того было тяжело на душе, но теперь и вовсе стало невмоготу. Абай вспомнил, как сам говорил Сармолле, что надо позаботиться о народе, довести до людей дельные советы, наставления. Выходит, Сармолла пошел на самые смелые действия и теперь стал известен в народе как человек, который искренне заботится о простых людях. Сармолла выступил в одиночку, он не боится подставить голову под камчу. Такие, как лодочник Сеил, обитатели бедных домов жатака, живущие в печали, плаче и стенаниях, восприняли его слова с одобрением, но хазреты, халфе и баи думают по-другому.

Пусть бы хоть половина того, что сказал Сармолла, дошла до людей. Тогда Абай, если это будет ему под силу, непременно должен донести до них другую половину.

Обойдя сверху Полковничий остров, широкая паромная плоскодонка вошла в быстрые воды Карасу. Этот неширокий рукав Иртыша люди порой называют рекой, но Карасу - вовсе не отдельная речка, а один из протоков, огибающий остров. Большой Семипалатинск находится как раз на правом берегу Карасу, скрытый от левобережной слободы Бержак за густым высоким лесом.

Сейчас, когда зеленый остров остался за кормой, на приближающемся правом берегу перед глазами Абая во всей своей широте разворачивался город. Издали отчетливо были видны широкие улицы, спускавшиеся прямо к воде, ряды множества больших и малых домов, тянувшиеся до самой реки. Среди них, возвышаясь точно напротив переправы, была хорошо видна паровая мельница, принадлежащая знаменитому татарскому баю Мусину, - белое многоэтажное здание с трубой из красного жженого кирпича. Сейчас, в безветренную погоду, черный дым из трубы стоял прямым высоким столбом. Казахи эту паровую мельницу с красной трубой называли «красный барабай»²⁸.

Выше и дальше от чадящего «барабая», на площади, что была заложена на вершине холма, виднелась двухэтажная белокаменная контора окружного суда. Возле нее, чуть ниже по косогору в сторону реки, сверкали купола Плещеевской церкви, под ней - зеленые крыши деревянных двухэтажных домов, выкрашенных в белый цвет.

В отличие от левобережной слободки Бержак, это был почти целиком русский город: здесь шла совсем другая жизнь, движущаяся иной поступью - чего только стоило ее звуковое эхо: зычный гудок того же «барабая» степной казах принимал за вопль какого-то чудовища, а многозвучный перезвон церковных колоколов также был в диковинку, по сравнению с широкой тишиной степи... Многоэтажные конторы, трубы и корпуса фабрик, золото крестов и куполов - все это было чуждо, непривычно степному человеку, который вступал в этот шумный мир из своего тысячелетнего кочевого обитания.

Любуясь городом, пытаясь его постичь, Абай и не заметил, как лодка, обогнув остров, подошла к его песчаному берегу, где уже стояли и ждали ее люди, что сошли ранее на мелководье и самостоятельно перешли остров на другую сторону. Это были горожане, казахи и татары, стар и млад, все были одеты в разномастные одежды. Здесь же стояли и те две женщины-татарки, они, как всегда, плотно прикрыли лица отворотами черных чапанов, так что глаза только поблескивали в узких щелочках. Увидев лодку, они первыми неспешно пошли к ней, за ними двинулись и все остальные. Оставалось преодолеть последний отрезок переправы - от Полковничьего острова через Карасу и до городского берега...

Когда толпа приблизилась, Сеил прекратил свои речи, лишь напоследок, пригнувшись к Абаю, добавил:

- Я и сам всей душой расположен к Сармолле. Думаю, что и вы тоже. Говорят, в мечети, когда возникла эта перепалка с муллами, Сармолла заявил: «Те же слова скажут вам и другие сведущие люди, особенно такие уважаемые в народе, как Абай». Вот и я теперь говорю эти слова, и вовсе не собираюсь оказывать в холеру свое почтение хазрету или другим ишанам.

Абай подумал, что Сеил настолько доверяет ему, что готов раскрыть даже свои тайные мысли. Однако он был озадачен, услышав подобное откровение из уст простого человека. Он внимательно посмотрел на Сеила своими широко раскрытыми глазами, - и в ответ уловил взгляд острый, полный пытливого ума.

- Почему же он так сказал обо мне? - спросил Абай.

Сеил оттолкнулся шестом, чуть дальше отведя лодку от берега, от людей, которые могли услышать, шагнул по настилу поближе к Абаю и тихо ответил:

- Об этом мне также известно. Все знают, что Сармолла встречался и советовался с вами. Вот почему казахи головного и нижнего жатаков с особым интересом прислушиваются к его словам, говоря, мол, это послание исходит от самого Абая!

Наконец, широкая посудина ткнулась в берег, со скрипом скользнув днищем по мелким камням. Люди принялись залезать в лодку, отчего грузный Абай, сидевший на корме, закачался из стороны в сторону.

Было ясно, что при посторонних Сеил больше не произнесет ни слова, но за то, что он поведал ему, Абай был ему весьма благодарен - за откровение, за доверие... Он сказал лодочнику:

- Рахмет, Сеил! Обо всем этом я и не слышал, не знал. Все, о чем ты говорил, я хорошо запомню.

- И я не забуду ваших слов! - отозвался Сеил, втыкая шест в дно.

Вскоре лодка пересекла протоку Карасу, причалила к городскому берегу, и Сеил, помогая тучному Абаю сойти, заботливо подхватил его под руку и проводил до твердой земли.