Путь Абая. Книга IV

2

Уже вторую неделю шел большой сход тобыктинцев, кочующих по волости Бугылы. Для схода был выбран дальний джай-лау, где ставили свои очаги люди из родов Тасболат, Есболат и Карамырза. Вся эта местность славилась сочной травой для покоса и обилием бегущей воды. Всюду, насколько хватало глаз, простиралась зеленая равнина с частыми проблесками ручьев, речушек и стариц, а посередине высился видный со всех сторон света Большой Коксенгир.

Так называлась единственная гора в округе, казавшаяся еще более высокой оттого, что на расстоянии конного перехода не было других вершин. Горы, стоящие за Чингизом, - Бугылы, Ма-шан, Акшатау, а также Карашокы, Тезекти, не менее высоки, но все же не кажутся таковыми, поскольку окружены значительными холмами и отрогами. Кроме того, Коксенгир притягивает взор своим иссиня-зеленым цветом, ясно выделяясь на ровной глади степи, как бы громогласно утверждая - я здесь!

У подножия Коксенгира, особенно с северной его стороны, где из глубины горы бьют многочисленные родники, расселилось великое множество людей. Ручьи с чистой ледяной водой бегут со склонов вниз, сливаясь в быстрые реки, которые, успокаиваясь, вьются по обширной низине. Эти благословенные места сенокосного разнотравья с живительной водой и горной прохладой, с густыми обширными лугами, удобными глинистыми склонами стали самыми лучшими джайлау на много верст вокруг.

«Нас тут и так видимо-невидимо!» - говорили местные степняки, постоянно разъезжающие по гостям, а теперь сами вынужденные принимать многочисленных пришлых участников схода. Это было не обычное собрание по поводу выборов и съездов, не ас, довольно редкий в этих местах, но чрезвычайный, впервые проводящийся среди местных казахов сход, который они промеж себя прозвали - санак⁷².

Временные жилища для участников схода были поставлены довольно причудливым образом. В самой середине заметным куполом возвышалась большая восьмиканатная юрта, к ней впритык примыкали четыре шестиканатных, дверь в дверь. Далее, окружая это крестообразное сооружение, в трех местах стояли, сомкнутые четверками, белые, разукрашенные орнаментом шестиканатные юрты, а вокруг уже без всякого плана размещалось не менее сорока небольших юрт. Издали казалось, будто здесь происходит некая грандиозная многолюдная ярмарка.

Эти своеобразные степные войлочные дворцы поражали воображение, заставляя проезжающих удивленно цокать языком, - да и внутри также было на что посмотреть. Богатое, разнообразное убранство из ковров и алаша, больших тускиизов и разноцветных пологов отличало эти дома не только от простых казахских очагов, но и от юрт, что ставили для крестьянских начальников и даже от дома уездного главы, ояза. Все говорило о том, что цветистый городок ставился с особым старанием, как проявление единой воли всех баев этого зеленого и водоносного джайлау, с явным намерением проявить особое уважение и почет к людям санака.

Одним из распорядителей схода был бай Оразбай, всесильный аткаминер, прославившийся на весь край своим трехтысячным табуном, считавший себя главарем рода Есболат численностью в четыреста очагов. Именно по распоряжению Оразбая и была поставлена восьмиканатная юрта среди домов для переписчиков, возвышавшаяся тут, словно шатер хана некой всемогущей орды. Мало кто знал, что Оразбай не сам был зодчим этой идеи - ее подсказал сын бая, волостной глава Елеу. Этим громадным куполом здесь оказывали почет и уважение одному чиновнику-казаху, из больших начальников, который и спешился возле шатра вместе со своим денщиком, стражником и личным секретарем - русским джигитом.

Около двадцати юрт заняли переписчики, помощники этого большого начальника, - чиновники, пожилые женщины и джигиты, которым и предстояло провести санак. По-иному эти люди назывались регистраторами: среди них были русские и казахи, владеющие грамотой, кроме того, к санаку привлекли двадцать толмачей. Казахи из группы чиновников-регистраторов были в основном мелкими судьями, возрастом между тридцатью и сорока, а толмачи - и вовсе юнцами, учащимися лет семнадцатидвадцати.

Эти мальчишки, будучи на летних вакациях, которые длились у них обычно два-три месяца, нанялись на службу не только с целью заработать, но и чтобы хорошо провести время. Денег за санак им вполне хватит на пропитание, сносную жизнь до конца учебного года, а несложные обязанности они превосходно сочетали с увеселениями на зеленом джайлау. Свою легкую, привычную службу толмачей они обычно заканчивали до обеда, а затем садились на коней и устраивали скачки. По ночам джигиты гуляли с девушками, встречаясь с ними в укромных местах за окраиной аула... Порой, уговорив старших чиновников, отправлялись на охоту - преследовали по склонам Коксенгира зайцев, носясь туда-сюда вместе со сворой быстроногих гончих собак.

Юные толмачи, если их разговорить, весьма расхваливали своего начальника, чиновника-казаха, который руководил сана-ком. К ним присоединялись и некоторые регистраторы постарше, из городских казахов. Благодаря этим слухам, Оразбай и его сын Елеу составили свое, довольно преувеличенное, мнение об этом человеке.

Кроме студентов, на сходе работали и более опытные толмачи, специально приданные четырем волостям рода Тобыкты. Они прибыли из Семипалатинска ранее других, чтобы собрать людей на сход. Среди них был и толмач окружного суда Сарма-нов, а также толмач банка, тобыктинец по имени Данияр.

Волостные главы Жанатай, Елеу, Азимбай и самый юный из них, управитель из Коныркокше Самен были охочи до развлечений, равно как и прибывшие на сход семипалатинские толмачи и судьи. Сразу по прибытии эти полные сил мырзы спешились в ауле Оразбая, где для них забили жеребенка-стригунка, и шумная ватага городских и местных молодцов предалась веселью на лоне прекрасной долины. Тем временем волостные главы распорядились поставить сорок-пятьдесят новых белоснежных юрт у Ортабулака, а посередине - большую восьмиканатную юрту-шатер, как уже было сказано, по распоряжению Оразбая и совету его сына Елеу.

Подобными изысками степного зодчества они пытались не только угодить чиновникам вообще, но с особым почетом принять именно чиновника-казаха, возвеличив его как среди всех остальных, так и перед жителями окрестных аулов. Санак, о котором так много говорили в последние дни в доме Оразбая, не будет кочевать по другим волостям тобыктинцев. Когда закончат ставить причудливый поселок из разных юрт, наладят за ним должный присмотр, приготовят скот для забоя, сюда хлынет целая орда чиновников, значительный отряд, численностью не менее, чем присутствие солидной городской конторы. И вот, среди их всех, русских и казахов, больших и малых, - самым значительным и уважаемым, живущим в центральном восьмиканатном шатре и будет сановный казах по имени Азимкан...

Об этом важном начальнике особенно лестно отзывались гости дома Оразбая, заранее прибывшие на сход. Человек этот, по их словам, учился не где-нибудь, а в Петербурге. Был он гораздо образованнее и значительнее всех здешних казахов, что и немудрено: ведь он рос и совершенствовался в тесной дружбе исключительно с аристократической молодежью обеих столиц, с князьями да знатными дворянами. Он вхож в высший свет: вращается в обществе, близком к белому царю.

- Имел дело аж с восемью министрами! - возвестил один из волостных за дастарханом Оразбая.

- Младшие братья, племянники и даже дети жандаралов, что повыше корпусных, воспитывались рядом с ним! - подхватил другой.

- Он на короткой ноге с многими русскими миллионщиками, особливо из нового поколения! - заявил третий.

- Как ему, казаху, удалось так возвеличиться? - с удивлением вопрошал Оразбай.

На это толмачи и судьи, сидевшие за дастарханом, поведали историю чиновника, переданную понаслышке. Оказывается, этот торе сам был выходцем из родовитой среды - вот почему и дружил с русскими дворянами. Он был не кем иным, как внуком самого Жабай-хана, некогда державшего власть над всем Средним жузом. Старшие братья его отца, Куспек и Жамантай, по очереди долгие годы занимали должности глав Каркаралин-ского дуана. Именно они некогда низвели Кунанбая, отобрав у него должность ага-султана. По их наущению Кунанбая призвали в Омск для ответа, возвели на него следствие, чуть было не отправили в ссылку в «дальние земли собачьих упряжек, на край земли - в Сибирь».

Наверное, что-нибудь сверх того добавит и сам едущий торе, и даже скажет, в каком году-месяце произошло означенное событие, ибо сам был его свидетелем.

Говоря обо всем этом, льстивые чиновники не забыли намекнуть, что история с Кунанбаем делает легендарного сановника-казаха родственной душой Оразбаю, Елеу, Самену и Жанатаю, которые борются с его потомком.

Рассказ этот весьма понравился Оразбаю. Сидевший поначалу молча, насуплено слушая похвалы ожидаемому торе, он стал понемногу оттаивать. Причина была в том, что он, как всегда, вспомнил о своем давнем сопернике - Абае. Оразбай никогда не думал, что Абай выше него, напротив, он полагал себя значительнее Абая по авторитету и достоинству в глазах людей, а также, разумеется, - по богатству и мощи. Лишь одного он не мог оспорить - происхождения Абая. Отцом Абая был сам Кунанбай, отец же Оразбая, Аккулы, родился среди черни, он и баем-то не был.

Львиную долю своего богатства Оразбай добыл собственноручно, а начало знаменитым тысячным табунам положил простым воровством. В молодости был горяч, творил по всей округе набеги, полностью доверяя поговорке: «Коль узнают - барымта, не узнают - сырымта»⁷³.

Торе, которого ждали, отпрыск Жабай-хана, не особо лестно отзывался об Абае, что и понятно: чувствовалось, что это был сильный сановник, который ни во что не ставит ни самого Ку-нанбая, ни его сына. Как шепнул Сарманов, родовитый чиновный казах довольно хорошо говорил об Оразбае по пути сюда, зная о том, что сделал Оразбай в прошлом году.

Выйдя из Каркаралинска, проводя перепись на многих больших джайлау, он был достаточно наслышан о делах рода Тобык-ты. Дошли до него и слухи о том, как нынешней весной Оразбай, отрядив сто джигитов, совершил налет на кокенцев. Доносили, что он не только не порицал Оразбая за такое деяние, но и восхищался им, говоря: «Какая смелость - совершить налет! Чего только стоит лишь один такой поступок!» По слухам, он также назвал Оразбая самым крепким казахом края и обещал первым поприветствовать его среди тобыктинцев.

Наслышанный обо всем этом, Оразбай ни минуты не колебался, когда Елеу предложил поставить у подножия Коксенги-ра не тридцать, как просили, а целых пятьдесят белоснежных юрт, а посередине установить пять соединенных юрт, как ханскую орду, что было и лестью, и выражением высшего почтения славному торе. И теперь, прекрасно зная, что те донесут его слова кому надо, Оразбай не скупился на похвалы в адрес чиновника-казаха.

- Кому же воздвигать ханскую орду, как не ему? - с жаром говорил он перед семипалатинскими толмачами. - Он и русский чиновник, и самый достойный из казахов, родовитый, настоящий хан! Его удостоил своею милостью сам белый царь. Кому ж другому оказывать такие почести?

Несколько дней назад Оразбай предусмотрительно отправил навстречу чиновнику свой салем: «Пусть большой торе приезжает в Коксенгир и здесь проведет перепись людей всех четырех волостей рода Тобыкты. Раз суждено ему быть среди тобыктинцев, то уж мы примем его с честью. Пусть приезжает только к нам и да не решит кочевать ни на какое другое место».

В эти дни Оразбай всюду без умолку расхваливал будущего гостя, всем аксакалам, карасакалам рода Тобыкты, с кем сидел за трапезой или кого встречал в седле, говорил приблизительно одно и то же:

- Слышал я, что торе о многом сведущий человек. Умен, образован, так что многие наши казахи ему даже в подметки не годятся! Вот мне все уши прожужжали Абаем: он и знаток, он и образован... Посмотрим же, как будет выглядеть перед этим торе этот несчастный Абай! Ни дать, ни взять - как простолюдин перед муллой.

Наконец окрестности Коксенгира огласились заливистым звоном многочисленных медных колокольчиков - это на пяти крупных повозках, ведомых тройками отменных лошадей, приехал долгожданный гость Оразбая - большой торе Азимкан, в сопровождении молодых чиновников и толмачей, главным образом, своих сверстников, таких как Сарманов и Данияр. Отложив другие дела, он спешился в ауле Оразбая, с явным намерением поприветствовать его прежде всех.

Днями он работал, а вечерами гостил либо в доме самого Оразбая, или же, что чаще, - у Елеу. Вместе со своей свитой торе проводил время в удовольствиях, развлечениях, предаваясь вполне заслуженной неге. Все эти люди, приехавшие «с добрым и дружеским намерением», съедали за раз целого жеребенка-стригунка, да еще двух-трех ягнят раннего окота. Сидя в теплом кругу аксакалов, карасакалов, а также молодежи - Елеу, Азимбая, Самена, других аткаминеров во главе с Ораз-баем, знатный торе подолгу и с увлечением рассказывал о том, что видел и слышал в своей жизни.

Эти чрезвычайно интересные рассказы выставляли чиновника в самом выгодном свете, что подвигало и остальных на разные лады расхваливать его. Впрочем, на всех устах преобладало прежнее суждение, некогда высказанное Оразбаем: «Наш гость из знатного рода, он потомок хана, правившего Средним жузом. Весьма достойный человек, настоящий хан-торе! Похоже, и сейчас, при российской власти, именно он и будет начальником всех казахов края».

Эти слова и стали своего рода посланием, тотчас распространившимся среди баев, биев, хадж, волостных и атками-неров. Уже спустя неделю после приезда начальника до всех джайлау рода Тобыкты дошла слава о нем, впрочем, замешанная на чрезмерной лести и явно преувеличенных похвалах.

К примеру, волостные Азимбай, Самен, Жантай, приехавшие на сход издалека, тотчас передали весточки своим людям, специально приглашая их сюда. Дескать, скачите немедленно, познакомим с торе Азимканом! Знатный, влиятельный торе, как среди русских, так и среди казахов. Приезжайте, не пожалеете!

Именно таким образом, по салему Азимбая, в Коксенгир приехал Шубар. Было время, когда он стремился угодить Абаю, представляясь вполне благорасположенным другом. Все это оказалось сплошным притворством: на самом деле Шубар словно охотился за врагами Абая, стремясь найти с ними общий язык и даже завязать дружбу. У Шубара давно зрели свои замыслы против Абая, и он связывал их с его недругами.

Поняв, что Азимбай еще более упрям и напорист, нежели Та-кежан, да еще имеет весьма мстительную натуру, Шубар назвал его своим «близким родственником» и «закадычным другом». Порой, сидя вдвоем или в компании того же Такежана, они честили Абая, налепляя на него самые черные ярлыки. Все это продолжалось из месяца в месяц, из года в год, особенно в те времена, когда Абаю приходилось вмешиваться в различные раздоры степи...

Абаю не хотелось верить, что Шубар настолько коварен, хоть и чувствовал нутром его злобную душу. Понимая, что Шубар преисполнен зависти, Абай все же считал его неспособным на коварство и месть. Он и представить себе не мог, как ошибался на его счет: вот уже многие годы Шубар с величайшей осторожностью строил против него козни. Пуская перед собой кого-то другого, хитрого и жестокого, Шубар постоянно оставался в стороне. Он будто бы мстил Абаю, целясь из-за чужого плеча. В роли таких людей выступал то Оразбай, то Такежан, порой -Азимбай. Осторожно понукая плутоватых задир из своего рода, таких как Жиренше, Абдильда, выпускал их вперед, а сам прятался, исчезая за их спинами. Шубар всегда умел найти слова, чтобы натравить на Абая и городских баев - войлочника Сей-секе, мясника Касена, незаметно распалял, разжигая желание мести у Жакыпа, хазрета, халфе из мечетей, медресе.

В своих кознях Шубар ловко использовал знания, полученные им за годы обучения в медресе. Когда-то он достаточно начитался книг мусульманских мудрецов и вовремя мог блеснуть красным словцом, держать себя на высоте в общении с Азим-баем, Оразбаем, Такежаном и другими ревностными мусульманами края.

Шубар самостоятельно освоил и русский язык, смолоду подвизаясь в волостных и уездных чиновничьих кругах, поэтому и даже в разговорах с Абаем мог должным образом проявить себя как человек образованный. Он умел показаться сторонником Абая, близким ему человеком, делая все то, что делали молодые люди его окружения - Магаш, Какитай, Дармен, участвуя вместе с ними в поэтических айтысах. Так, Шубар помнил все стихотворения Абая и, если надо, мог продекламировать, пропеть многие их них.

В отличие от Азимбая и Такежана, Оразбая и Жиренше, которые не знали и знать не хотели никаких стихов Абая, столь открыто его ненавидели, что ни единого слова акына не исходило из их уст, - Шубар прекрасно знал всю кладезь его поэзии, хотел видеть все то, что видел Абай, знать все то, что знал он, за все цеплялся, что открывал Абай в искусстве, тщеславно стараясь ни в чем не отстать от него. Тем не менее, запросто входя в круг Абая, будто бы свой, он был для него одним из тех сородичей, о которых Абай говорил: сегодня - друг, назавтра - враг. Шубар не был лишен как раз тех подлых свойств, о которых не раз писал Абай, отмечая всяких наглецов и плутов: «Все твое сокровенное выдаст врагу!»

Так и выходило: теперь Шубар, вместе с Оразбаем, Азимба-ем и другими, подобными им, жаждал поприветствовать казахского торе, которого последние недели, с легкой руки Оразбая, все превозносили словно хана.

Сегодня вечером орда из пяти юрт, поставленная Оразбаем, была полна народу: торе Азимкан, закончив дневные дела, принимал гостей. Он важно разлегся на белоснежных подушках и говорил о многом, удивляя собравшихся своими глубокими познаниями, особенно - в области родословных казахов.

То ли вычитав из книг, то ли благодаря своему высокому происхождению зная предмет разговора с малых лет, он так говорил об истории рода Тобыкты, что никто из сидевших здесь, а это были довольно умудренные главари родов, не слыхал ничего подобного.

Касаясь вопроса, каким образом Казахская степь вошла в подданство России, Азимкан поведал следующее:

- Казахи Младшего жуза подчинились белому царю ровно сто шестьдесят семь лет назад. Этому немало способствовал хан Абылхаир. Внес в это дело свою лепту и наш предок - хан Жекей, когда Средний жуз перешел в подданство России благодаря Аблай-хану.

Слушатели - Оразбай, Есентай, Жиренше и остальные -одобряюще зацокали языками, причем Жиренше удивленно пробормотал, правда, довольно громко, чтобы торе услышал его:

- Барекельди, вот он каков! Предок якшался с самим белым царем, а он, видать, продолжает его дело, словно цепь золотая выстраивается. Достойный человек, наш торе!

- Сорок лет прошло с тех пор, - продолжал Азимкан, пуще распаляясь от брошенного замечания, - как Старший жуз перешел под подданство русских, и сделали это наши ханы, сыновья Аблая по имени Сок и Адиль. Да и Кунанбая сняли с должности ага-султана - кто? Мои родные старшие братья Куспек и Жа-мантай! - чванливо закончил он.

Казахи этого края не произносили имени Кунанбая всуе, почтительно называя его «хаджи», даже Шубара и Азимбая, сидевших тут же, не называли отпрысками Кунанбая, а величали потомками хаджи. И сейчас, когда торе назвал хаджи Кунанбая просто Кунанбаем, Оразбай и Есентай, не удержавшись, громко, одобрительно зашумели. Оразбай счел это тяжелым ударом - прямо по голове его врага Абая, сына Кунанбая.

Оразбай очень хотел, чтоб сидящий на белоснежных подушках торе продолжал в том же духе, он улыбался ему, радостно поддакивал, чтобы торе говорил и говорил, а тобыктинцы внимали его словам. Тот, в свою очередь, попался на эту удочку и говорил, заметно возбуждаясь...

Он с увлечением рассказал, как жили казахи при правлении Чингизхана, восхваляя четырех его сыновей, подчинивших себе все четыре стороны света. Оразбай и все присутствующие даже и не слыхивали ни о чем подобном. Тем не менее, пока не принесли чай, Азимкан потчевал всех своим пространным рассказом:

- Касымхан избрал Светлую дорогу, а Есимхан - Старую⁷⁴. Родословная же всех ханов, правивших над казахами трех жузов, связана с еще одним сыном Чингиза - Джучи. Я и сам не так далек от этих родов и являюсь, хоть и не прямым, но все же потомком Чингизхана.

Все эти слова также воодушевили Оразбая.

- Иншалла! - воскликнул он. - Теперь казахами и должен править такой человек, чья родословная происходит от ханов, - образованный, познавший и мусульманскую, и русскую культуру, удостоившийся милостей самого белого царя!

Желающих послушать речи Азимкана-торе, как теперь его называли, собралось столько, что они еле вместились даже в восьмистворчатую юрту. В шести-семи местах были расстелены дастарханы, там бурлил кумыс и запрокидывались чаши, глаза разгоряченных гостей горели, обращенные в сторону Азимкана-торе, который начинал свой очередной рассказ, как и все предыдущие - весьма интересный и новый для слушателей, изрядно удививлявший почтенное собрание аксакалов и карасакалов, биев и баев, главарей родов, не очень-то знавших историю своего народа.

На этот раз торе поведал, откуда пошло деление казахских земель на волости и уезды, чем вызвал особенное восхищение у Оразбая и Азимбая. Названные цифры численности казахов по волостям почему-то привели в чрезмерный восторг Шубара и Елеу, которые наперебой загалдели:

- Е, почтенные, слушайте! Это говорит тот, кто будет теперь во главе народа!

Азимкан назвал общую численность всех казахов, живущих на Земле, кроме того, столько-то миллионов, особо заметил он, проживает под властью России. Затем он привел численность казахов по каждой местности:

- В Астраханской губернии проживает двести шестнадцать тысяч казахов. В Уральской области - четыреста двенадцать тысяч. В Тургайской области - триста тридцать восемь тысяч, в Акмолинской - триста сорок одна тысяча. В пяти уездах Семипалатинской области, где сейчас проживаете вы - пятьсот сорок семь тысяч. В долине Жетысу - шестьсот тысяч. По берегам Сырдарьи, в стороне Туркестана, Ташкента - семьсот тридцать тысяч казахов. Эти края - самые плотно заселенные места!

Осоловевшие от обильных чаш кумыса гости подняли восторженный гомон, со всех дастарханов только и слышалось подобное:

- До чего же много казахов!

- Барекельди! Вот это знание!

- Настоящий хозяин! Кому другому известно, сколько где живет казахов!

Конечно, степняки, сидящие здесь, в глаза не видели «Энциклопедического словаря», изданного в Петербурге в 1895 году, 15 том которого и цитировал образованный чиновник.

Теперь все, развалившись на подушках, от кумыса красные, принялись расхваливать Азимкана-торе, да непременно так, чтобы он хорошо расслышал, что о нем говорят.

- Вот что значит - глубокие знания! - воскликнул Жанатай.

- Какая казахская голова, какой шенен-оратор может так точно посчитать всех казахов? - вторил ему Самен.

- Он и вправду, как говорит Оразеке, будущий хан казахов, -сказал, поглядев на отца, Елеу.

- Да, и сам - истинных ханских кровей, - подал свой голос Шубар.

- Полагаю, он задумал пересчитать всех казахов, а затем и объединить их навеки! - заключил Жиренше.

Воодушевленный всеобщим восхищением и также весьма хлебнувший кумыса Азимкан продолжил излагать статью из «Энциклопедического словаря», которую он когда-то вытвердил наизусть. Теперь торе перешел к дополнительным сведениям, набранным в книге мелким шрифтом:

- Помимо перечисленных казахов, около сорока тысяч населения Уральской, Торгайской областей располагаются до самых Уральских гор. Казахи живут даже в таких уездах, как ВерхнеУральский, Челябинский, Троицкий. Тысячи казахов проживают на территории Хивинского ханства. Среди теке-туркменов по берегам Амударьи проживают около сорока тысяч казахов. В Самаркандской области насчитывается двадцать тысяч, а в окрестностях Каспия - еще более сорока. Немало казахов располагается на территории Китая, в верховье Черного Иртыша, на южных отрогах Алтая, между его грядами, по этой, по той стороне Тарбагатая и Сауыра⁷⁵.

Слушая все это, даже не успевая осмыслить, каждый тобык-тинский бай, прежде качавший головой и цокавший языком, теперь уж и вовсе сидел с раскрытым ртом от удивления. Будто бы выражая всеобщее мнение, с короткой, но пламенной речью выступил Оразбай:

- Дай Бог тебе удачи, голубчик Азимкан! Уже вторую неделю слушаю твои слова, не могу нарадоваться на тебя, даже и не знаю, что еще сказать в благодарность! Кому, как не тебе, каждый из нас может теперь сказать: «Ты - хан мой, я - подданный твой»? Иные казахи, мнящие себя мудрецами, даже жертвенными агнцами не смогут стать для тебя.

Сказав так, Оразбай громко расхохотался, подмигнул единственным глазом Жиренше, кивнул Азимбаю. Оба они, конечно, поняли, что под недостойным жертвенным агнцем он разумеет Абая, с которым был во вражде, как всем уже давно казалось, - вечной, непримиримой, начавшейся, видимо, еще с колыбели...

Когда уже под утро гости стали расходиться, источив Азимкану-торе все возможные запасы славословия, тот вдруг прервал Шубара, который приставал к нему с какими-то невнятными объяснениями по поводу чего-то незначительного, неожиданным вопросом:

- Правда ли, что в здешних местах есть некий Абай, сын Ку-нанбая, который пишет стихи и знает русский язык?

Шубар, который как раз бормотал в это время что-то вроде: «Мне бы хотелось узнать у вас... поведать кой о чем...»- остолбенело уставился на торе.

Да, конечно, он знает тут одного Абая, он, кстати, его близкий родственник. Кумекает и по-русски. Шубар был в замешательстве. Сказать правду об Абае он не мог: зависть затыкала ему рот. Но Азимкан вдруг спросил напрямую:

- Правда ли, что Абай переводит на казахский язык русских поэтов?

Похоже, Азимкан знал гораздо больше, чем это предполагал Шубар.

- Да, Абай переводит с русского, - сказал он наконец правду. - Сам пишет. Часто читает мне свои сочинения. По-родственному, - добавил Шубар, делая вид, что потому был столь сдержан, что не хотел, чтобы все подумали, будто он расхваливает своего родственника.

- Может, знаешь, какие стихи Пушкина, Лермонтова он перевел? - спросил он.

Тут только Шубар понял, что вовсе не стоит ему скрывать правду об Абае, ведь именно эта тема может помочь ему сблизиться с торе! Ох, хорошо, что он не ушел в гостевой дом вместе со всеми, а задержался подле чиновника.

- Знаю! - уверенно ответил Шубар. - Все стихи Абая знаю наизусть.

- Ну, я хочу услышать их. Будешь возле меня завтра и прочитаешь! Договорились? - спросил Азимкан.

Шубар часто закивал головой, что неожиданно рассмешило торе.

Он и вправду слышал об Абае, о его стихах, которые уже доставили ему немалое удовольствие. Летом прошлого года он заезжал из Петербурга в Семипалатинск, затем направился в сторону Каркаралинска. Заночевать пришлось у одного бая рода Бура, в ауле у подножия Семейтау. В соседней юрте слышался праздничный шум, похоже, там веселилась молодежь. Азимкан, сидевший за дастарханом с хозяином аула, стал прислушиваться к незнакомым песням...

Спросил хозяина: оказалось, гулянье устраивалось в честь приезда жениха, который прибыл не один, а привез с собой какого-то певца, довольно известного в окрестности Семейтау, среди людей рода Кокен. Азимкан немедленно попросил пригласить певца.

Это был весьма крупно сложенный казах, с круглым светлым лицом, которое удачно подпирала снизу черная подстриженная бородка. Певец удивил Азимкана не только своей приятной наружностью. Первое, что он спел, было «Письмо Татьяны».

Эти слова, прозвучавшие по-казахски, смутно что-то напомнили Азимкану, но само их явление в этой далекой глуши мешало сразу распознать принадлежность.

- Ну а теперь, - важно объявил светлолицый певец, - послушайте, что ответил на это письмо пылкий джигит Онегин.

Азимкан с удивлением понял, что его догадка оправдалась. Он быстро оторвал голову от подушки, потянулся к певцу и спросил в присущей ему простоватой манере:

- Ойбай! Не о джигите ли Онегине по имени Евгений ты тут говоришь?

Певец заметил, как бы между прочим, не оборачиваясь и намеренно важничая:

- Видать, ты и сам знаешь, господин хороший! Конечно, тут идет речь о Татьяне и Онегине.

- Е, а ты откуда их знаешь?

- Кто же их не знает?

- Да кто они такие, по-твоему?

- Как кто? Девушка и джигит. Про них написал Пушкин, такой же акын, как я, только русский. А песню про них, что на казахском языке, написал наш друг, большой акын Абай!

Светлолицый певец был не кто иной, как близкий друг Абая Мука. Именно от него Азимкан впервые услышал имя Абая и представлял его диким степным акыном.

В этом году, выехав на санак, двигаясь дальним путем от Ка-раоткеля, Каркаралинска, от самого Барнаула до здешних мест, он не раз слышал от разных людей песни, стихи, назидания, принадлежащие Абаю. И вот теперь, когда ему попался Шубар, знающий Абая, он целых полдня сидел, внимательно слушая песню за песней.

Впрочем, стихи сами по себе Азимкан не любил - знал их только в силу своего общего образования. Слушая Шубара из чистого любопытства, он совершенно не понял стихов Абая, тех, что были написаны по-казахски, на языке народа, к которому принадлежал и сам Азимкан.

Конечно, ему было любопытно послушать, как странно, забавно звучат на степном наречии Пушкин и Лермонтов, он был даже очарован этими словами и звуками... Но, едва Шубар перешел собственно к песням Абая, обращенным к простым степнякам, сиятельный торе потерял интерес к поэзии и предпочел просто поболтать.

- Вот Бухар-жырау - точно был хорошим акыном! - сказал Азимкан-торе, очевидно, с присущей ему непререкаемостью суждений, хоть и не сравнивая того явно с Абаем, но, несомненно, считая Бухара выше него.

Здесь, сам о том не догадываясь, образованный торе почти повторил слова из басни Крылова «Осел и соловей». Шубар же, зная, что Абай недавно перевел эту басню, вспомнил, как мудрствовал осел, с удивлением и интересом выслушав песню соловья. «Песня твоя хороша, только вот тебе следует немало поучиться у петуха», - вспомнил Шубар суждение осла и, несмотря на свою неприязнь к Абаю, скрытно улыбнулся в усы.

Что бы там ни было, каких бы ни испытывал Шубар личных, глубоко запрятанных чувств, он считал Абая большим поэтом. Тем досаднее ему было сознавать, что Абай идет, как он искренне полагал, по неверной дороге - как в стихах, так и в жизни. Абай порицал, прилюдно позорил хороших людей и ставил на пьедестал всяческих изгоев казахской среды, чернь разную и бедноту. Зачем? Ведь он мог бы, с присущим ему талантом и остротой, воспевать героические подвиги ханов, настоятельно утверждать мусульманские обычаи и традиции шариата. Именно тогда, по мысли Шубара, из Абая мог бы получиться акын, стяжающий любовь всех достойных казахов...

Тем не менее, сидя перед лицом сановника, Шубар вел свою игру и, решив подыграть Азимкану-торе, поведал еще кое о чем касательно Абая, думая несколько настроить чиновника против акына.

- Кстати о Бухаре-жырау, - будто бы между прочим подхватил Шубар. - Наш славный Абай как-то сочинил на Бухара и других акынов насмешливые стихи, словно рогом поддел их.

После такого вступления, Шубар пропел нарочито громким голосом, заставив торе даже слегка нахмуриться:

Бухар-Жирау, Шортанбай и Дулат, Песни их все из пестрых заплат!

Закончив, Шубар подмигнул Азимкану, смешно задрав голову и вытянув подбородок.

Азимкан не оценил кривлянья: он хлопнул себя по ляжке, давая понять, что больше не хочет слушать никаких песен Абая. Тихо, но высокопарно он заговорил о Бухаре-жырау, называя его совершеннейшим акыном своего времени, достойно воспевшим подвиги прежних ханов, и явно намекая на то, что и деяние современных казахских сановников также не мешало бы отметить добротными песнями и стихами.

Спустя несколько дней Азимкан-торе, не объявляя до поры о своих намерениях, опять пригласил Шубара к себе. Придя в шатер орды, тот с удивлением увидел, что там уже ждет его волостной Елеу.

- Велите седлать коней, - объявил Азимкан. - Я собираюсь отправиться вместе с вами в путь!

Оказалось, что чиновник намеревается поехать к Абаю в Шакпак, куда от Коксенгира было полдня пути. На это неожиданное и странное решение высокого гостя хозяин Елеу не стал давать Шубару никаких объяснений: Азимкану-торе надобно, и все. Сын Оразбая не отходил от сановника целыми днями, считая, что стал ему верным и надежным другом, - и никак не обсуждал его поступков. Не произнеся ни слова, он велел быстрее готовить коней.

Выехали сразу же после утреннего чая, в окружении десятка джигитов свиты. Едва аул скрылся вдали, Азимкан, ехавший в середине ватаги, попридержал коня, пропуская всех вперед, и знаком предложил Елеу, Шубару и Азимбаю отделиться.

Разговор, который он начал в уединении с ними, касался Абая. Азимкан был достаточно наслышан об этом человеке, знал и его собственные суждения, и отзывы о нем, и сейчас у него было об этом самом Абае немало противоречивых мыслей.

Он готов был, скорее, порицать Абая, нежели хвалить, чему немало способствовали Шубар и Азимбай, бывшие возле него в последнюю неделю. Если бы Абая порицал один лишь Оразбай, то безоговорочно верить его слову было бы ошибкой, но мнение близких родичей, джигитов на трех конях, что ехали сейчас рядом с ним, было все же определяющим. Что, если спросить их напрямую, без обиняков?

- Чего же все-таки больше в вашем Абае, - спросил Азим-кан, - хорошего или дурного? Пусть каждый из вас вспомнит какие-то случаи, а я сам решу, какую линию вести в беседе с этим человеком.

Теперь Азимкану оставалось только слушать и размышлять, а трое его спутников всю дорогу рассказывали ему о человеке, к которому он направлялся.

Начало положил Шубар. Когда-то он был весьма расположен к Абаю, но со временем охладел к нему, и были тому особые причины, о чем он и повел свой неторопливый рассказ.

Началось с того, что Абай умудрился настроить против себя ишанов, имамов, халфе семи мечетей Семипалатинска по ту сторону Иртыша, а особенно - обеих слободских, что произошло во время эпидемии холеры. Мало того, еще не утих этот скандал, как Абай способствовал бегству жесир, невесты-вдовы из аула Оразбая. В то время как весь его род пребывал в глубокой скорби и печали, эта шальная женщина сбежала с безродным, обнищавшим бедняком. Призвав на помощь русских судей, Абай увез ее в город под защиту тамошнего сановника, нарушив тем самым порядки и обычаи предков. Он и не кто другой заставил беглецов перешагнуть устои шариата, сбил их с истинного пути.

- Вот эти два поступка - поведение Абая во время холеры и особенно случай с дерзкой молодежью и заставили содрогнуться наставников-имамов, а все городское казахское общество -навсегда отвернуться от него. Вот что я никогда не смогу простить Абаю! - с обидой в голосе завершил Шубар, резко стегнув на последнем своем слове коня камчой, будто ударил самого Абая.

Вслед за ним разговор продолжил Азимбай, с места в карьер начав ругать Абая. Азимбаю больше всего не нравилось то, что Абай не раз вступал в раздоры с волостными края, хаджи, баями. И все из-за чего? По большей части, он мнил себя великим защитником всяких жатаков, обнищавшей голи, которая сама виновата в своем жалком положении - все эти многочисленные земледельцы и косари, еле влачащие свое ничтожное существование... Именно из-за них Абай постоянно ссорился с достойными, родовитыми людьми, даже до того дошло, что он хватал за грудки своих родных и близких, таких как Такежан, старший брат, дядя Майбасар и он сам, Азимбай.

- Как волостной глава, - подытожил Азимбай, - я хорошо знаю, сколько заявлений-жалоб поступает от этих самых изгоев на подвластной мне земле, как часто разражаются споры-раздоры, затеваемые бедной, обнищавшей голью, и всех этих людей науськивает именно он, Абай!

Выговорившись, Азимбай насупился, уставившись на степной горизонт. Азимкан кивнул и перевел взгляд на Елеу, который до сих пор молча покачивался в седле, не слишком торопясь вступить в разговор. Сын Оразбая наловчился говорить весомо, с дальним прицелом, рассчитывая и выверяя каждое свое слово. Внимательно слушая первых двоих, он повторил некоторые факты, уже приведенные ими.

- Не буду говорить о прошлых делах, - начал он, - расскажу о том, что было нынешней весной. - Все дело в том, что этот Абай не только заступается за весь этот обнищавший сброд, но и науськивает, натравливает его на лучших, благородных людей нашего общества.

И Елеу, тщательно подбирая слова, порой замолкая, поведал о том, как Оразбай, собрав отряд, совершил набег на аулы рода Кокен. Зная, что Азимкан-торе особо хвалил Оразбая за это дело, оценивая его как отважное, решительное действие, как достойный гнев, совершенно не интересуясь справедливостью поступка Оразбая, Елеу не преминул заметить, что и здесь не обошлось без вмешательства Абая. Вместо того чтобы быть вместе с лучшими людьми рода Тобыкты, он отвернулся от них, назвал Оразбая, крепкого казаха, способного встать во главе рода, - как и сказал о нем по этому поводу Азимкан-торе, - так вот, Абай назвал Оразбая не иначе, как бестолковым сумасбродом! Сказал про кокенцев, дескать, они мирные земледельцы да портные, кроткие люди ремесла. Все его, Абая, заботы и чаянья только о них!

- Он даже пошел супротив двух своих младших сородичей, этих славных двух, - сказал Елеу, - что скачут теперь рядом с вами. И против старшего своего брата - Такежана. Говорит: прошли времена разбоя и набегов, надо избавляться от вековых устоев, старых обычаев! Сегодня, мол, жизнь становится хорошей, а будущее будет еще лучше.

Молча, внимательно выслушав всех троих, Азимкан задал лишь один вопрос:

- Кто это сказал ему такое, про лучшее будущее? Какое будущее ожидает казахов, о чем это он говорит?

Первым опять заговорил Шубар:

- В этом отношении Абай не говорит о казахах. Говорит о России вообще. Мол, в России скоро будут перемены, изменятся существующие порядки, будет даже другое правление...

- Кто же все-таки надоумил его так говорить? - опять спросил Азимкан, настораживаясь. - От кого исходят эти слова?

Шубар и на этот вопрос мог ответить исчерпывающе.

- Е, всех этих мыслей Абай набрался от своих многочисленных друзей, ссыльных из глубинной России! - сказал он, отчего Азимкан вздрогнул и завозился в своем седле.

Шубар же не унимался: он поведал о Павлове, знавшемся с Абаем последние восемь-девять лет, человеке темного происхождения и сомнительных взглядов, о других ссыльных. Когда он закончил, джигиты свиты, что ушли далеко вперед, уже подъезжали к аулу Абая.

- Елеу! - вдруг крикнул Азимкан-торе, осадив своего коня.

Все с изумлением посмотрели на него. Чиновник переменился в лице: его густые брови были нахмурены, челюсти крепко сжаты.

- Елеу, я изменил свои намерения, - твердо сказал он. - Не поеду к этому Абаю! Не вижу никакого Абая, достойного моего приветствия. Заворачивай всех обратно, - сказав так, Азимкан сам, рванув поводья, резко развернул коня и поскакал, не оглядываясь.

Хотя Елеу и Азимбай были озадачены столь внезапным решением, оно было встречено ими в душе с великой радостью. Оба тотчас поскакали во всю мочь, крича и размахивая камчами, быстро повернув джигитов назад. В тот же вечер, так и не повидав Абая, Азимкан возвратился в Коксенгир.

Оразбай, заслышав так скоро обернувшуюся ватагу, немедленно призвал к себе сына и набросился на него с расспросами. Слушая его рассказ, он прямо-таки не мог усидеть на месте, все просил повторить то суждения Шубара и Азимбая, как они честили его врага, то слова Азимкана-торе, как он порицал Абая, гневался на него. Радостный Оразбай то облокачивался на подушку, то вдруг замирал, выпрямившись, то опять начинал ерзать, сползая с тайтери, подстилки из шкуры жеребенка. Елеу, хоть и понимал чувства отца, сидел перед ним спокойно, излагая подробно все случившееся и произнесенное в этой не-состоявшейся поездке...

Прошло два дня, и Оразбай пригласил Азимкана-торе в свой большой дом, настоятельно передав, чтобы тот пришел к нему один. По замыслу Оразбая, им удалось поговорить втроем - третьим собеседником стал Самен, волостной правитель Коныркокше, бывший из одного рода с Оразбаем, несмотря на отдаленность своих земель. Не так давно Самен раскрыл Ораз-баю одну тревожную тайну, и теперь он решил поделиться ею со своим новым другом Азимканом-торе. Трое сидели без свидетелей, советуясь пока что накоротке, скрыто от кого бы то ни было.

Дело было в том, что через пятнадцать дней уездный глава Семипалатинска Маковецкий созывал чрезвычайный сход - шербешнай в ауле на Аркате, с целью расследовать столкновение между уаками и тобыктинцами. На сходе будут законно утверждены границы земельных владений двух родов.

Теперь уаки ходят по биям Семипалатинского уезда, надеясь на их помощь и поддержку. Обсуждать на сходе будут и набег Оразбая на уаков, тот самый, о котором весьма лестно отозвался сам Азимкан-торе. Рассказав обо всем этом, Оразбай выложил перед ним свою главную просьбу, вскользь заметив, что это будет единственное, о чем он хотел бы попросить.

Подводя к главному, Оразбай выразил опасение, что Абай выступит на стороне уаков, тем самым станет обвинителем из среды тобыктинцев. Но это немыслимо! Не от сановника, не от самих уаков прозвучат эти обвинения, а от тобыктинца. Не какой-нибудь рядовой обвинитель выступит, а сам Абай, имя которого весьма широко известно и в степи, и в городе. Что же произойдет дальше? Вслед за Абаем все роды, живущие на территории Семипалатинского уезда - Сыбан, Керей, Бура, Ма-тай, Найман - все объединятся и непременно набросятся на Тобыкты. Получается, что Абай пытается бросить достойных людей рода Тобыкты на землю под ноги другим.

- Именно это и будет самой тяжелой раной! - скорбно вскричал Оразбай. - И все из-за чего? Абай, по своей старой привычке, хочет заслужить себе имя справедливого заступника казахов, особенно обездоленного люда. Что мы можем противопоставить этому? Как мы поступим с этим Абаем, если завтра на шербешнае он свалит всех нас в один ров?

Как это ни странно, но Самен был еще пуще зол на Абая, чем сам Оразбай. На должности волостного он вынашивал немало собственных замыслов против него, но сейчас, будто позабыв о своих кознях, горячо поддержал Оразбая, обращаясь к молодому торе запросто, поскольку тот был его ровесником:

- Агеке, дорогой! Мы ждем от тебя совета, полагаясь на твой недюжинный ум, - начал он, не забывая, однако, и подольститься, для чего придал своему бормотанию тон легкой жалостно-сти. - Впредь ты наш глава, скажи, что думаешь! Как нам поступить с этим Абаем?

Торе сидел мрачный, уперев руки в колени, хмуро сдвинув брови. Теперь он выглядел не только как праведный обличитель, но и как непримиримый каратель. Да и слова его, прозвучавшие в ответ, были так жестоки в своей прямоте, что два аткаминера раскрыли рты от изумления. Поглаживая кулаком жесткие торчащие усы, Азимкан-торе сказал сердито:

- О чем говорить, если больше нет слов? Разве Оразеке раньше не бывал в таком положении? Что это вы, словно в угол забились? В таких делах разговор один. Что умеет делать Оразеке, чему он учил других? Черный шокпар, что был пущен в ход у Тущиколя, сможет усмирить Абая, вернуть его в лоно мусульманства. Посмотрел бы я на этого медведя, если такое дело не утихомирит его!

Немного отойдя от удивления, Оразбай и Самен с радостью переглянулись. Больше они не промолвили ни единого слова, лишь многозначительно наклонили головы.

Азимкан вернулся в свою юрту-орду и тут же лег спать. В эту ночь он собственной рукой подал курук, подвигая своих людей, казахов, на страшное, позорное, непостижимо жестокое дело...