Путь Абая. Книга IV

1

Ночь накрыла безлунной мглой серый невзрачный дом и глухой двор вокруг него. Непроницаемая чернота, словно гнездовьями ночи, громоздилась вдоль длинного лабаза с открытыми навесами. Беззвездное небо тяжко навалилось на уснувшую слободу. И в этой кромешной тьме о жизни людской напоминал лишь многоголосый лай встревоженных чем-то дворовых собак. Иных признаков человеческого мира во дворе дома Кумаша не ощущалось.

Сойдя с высокого крыльца, - после короткой встречи с Абаем в доме, - смутно видимый во тьме Дармен остановился и тяжело вздохнул. Затаившиеся в нишах лабаза спутники его выступили навстречу. Их было пять человек - четверо мужчин и одна женщина. Лошади были привязаны в глубине двора за лабазом. Первым подал голос Какитай:

- Что он сказал? Не ругал тебя?

- Нет, не ругал, - был тихий ответ. - Но я заметил, что Абай-ага и без меня был чем-то сильно огорчен... Не ругал, но и лишнего ничего не сказал. Только посоветовал: надо остановиться в надежном доме. И еще: чтобы от имени самой Макен было подано заявление городскому начальнику, да как можно быстрей. Бумагу будет писать Абиш. Нам же лучше укрыться на той стороне реки, в Большом Семее.

Негромко все это выговорив, Дармен подошел к девушке, взял ее за руку и повел к коновязи. Остальные бесшумно последовали за ними. Стройная, высокая девушка Макен была невестой Дармена, с которой он бежал от погони. Их сопровождали в побеге верные друзья Дармена - жатак Абди, акыны Какитай, Мука, маленький Алмагамбет.

Вскоре небольшая ватага всадников торопливо проскакала дорожной рысью в сторону Иртыша по безлюдным улочкам слободки. Беглецам - юному джигиту Дармену и девушке Макен, до сих пор ни разу не покидавшей материнского очага, предстояло найти приют и укрытие на другом берегу, в большом городе.

Они преодолели просторы степи, теперь была перед ними преграда - воды ночного Иртыша, через который надо переправиться на лодочном пароме. Лодочники из городского жатака, занимавшиеся перевозом людей и гужевого скота, шабашили с закатом солнца, и всякая связь между двумя берегами прерывалась до утра. Беглецы упустили время для переправы, но Абай направил Дармена к паромщику Сеилу, своему давнему доброму знакомцу, с тем, чтобы тот помог бегущим от погони путникам. И Сеил, живший в одиноком, на отшибе, домике без крыши, на высоком обрывистом берегу Иртыша, вышел на стук в ворота, поговорил с Дарменом и вскоре уже шагал впереди всадников по дороге, направляясь к месту переправы, где стоял его небольшой паром. По пути он зашел в два дома и позвал с собой своих помощников с веслами. Все это Сеил безоговорочно делал, повинуясь лишь имени и просьбе Абая-ага.

У парома стало ясно, что всем на нем не переправиться, вместительная посудина мала для стольких лошадей, и пришлось в нее сесть только Дармену, Какитаю, Абди и Макен - с единственной ее лошадью, гнедым иноходцем. Двое джигитов, Алмагамбет и Мука, повели остальных лошадей в поводу к знакомому дому в слободе, где раньше не раз уже останавливались.

Но по слободе об эту пору беспокойно рыскали еще с десяток других конников, - явно в метаниях нетерпеливого поиска. Взмыленные лошади грохотом своих копыт нарушали тишину сонных улочек и, наконец, пресеклись, сгрудившись перед воротами дома Кумаша, где остановился Абай. Это были степняки из Тобыктинского края, они гнались за беглецами. Возглавлял их Даир, могучий джигит с огромным носом и ощеренными зубами, жаждавший расправы над преследуемыми, которые могли найти прибежище у Абая.

Но врываться с шумом и со скандалом в дом, не имея точных сведений, Даир не решился, и он для начала стал обходить двор, заглядывать в лабаз, осмотрел конюшню. Тут он встретил бредущего через двор мелкого, оборванного человечка, это оказался сторож на подворье, простоватый и недалекий, но весьма словоохотливый. Такой именно и нужен был Даиру, - не понимающий подоплеки всего происходящего, сторож с готовностью отвечал на все вопросы и рассказал, что здесь происходило поздно вечером, совсем недавно. Шесть человек, мол, заехали во двор, спешились, один заходил в дом, вышел через короткое время, затем все сели на своих коней и уехали. Должно быть, хотели заночевать, но их не пустили, - предполагал сторож. Ускакали вниз по улице, к реке

Получив эти сведения, Даир поспешно выскочил со двора, запрыгнул на взмыленного бело-серого скакуна и молча пустился с места галопом вниз по улице. Остальные дружно последовали за ним.

У многоопытного Даира, хорошо разбиравшегося в степных делах и в городских, сразу возникла догадка, что беглецы не станут останавливаться на ночь в слободе, где могут их настигнуть преследователи. Поэтому они постараются перебраться на другой берег, в Большой Семипалатинск, где окажется гораздо безопасней для них.

Отъехав немного от дома Кумаша, Даир остановил отряд и распорядился, чтобы трое поехали к дому войлочника Сейсеке, у которого обычно останавливался Оразбай, и обо всем случившемся доложили ему.

Даир был родственником Оразбая, к тому же близким ему человеком и товарищем. Преследуемая им девушка Макен была жесир, невеста-вдова его умершего младшего брата, который погиб, упав с лошади. И теперь Даир, будучи ее аменгером, мог жениться на ней. Впрочем, такая возможность существовала и для Оразбая - по родственным связям. Но ее умыкнули, и отнял у них невесту-вдову, выходит, не столько бездомный Дар-мен, как его покровитель, защитник и учитель Абай, их ярый враг. Даир просил передать Оразбаю через своих гонцов: пусть поможет отомстить за нанесенный им позор. Сам же Даир не успокоится, не остановится, пока не накажет врагов или не падет от их рук.

Трое гонцов все передали Оразбаю и высказали предположение Даира, что беглецы переправились через реку в Большой Семей. Но кто помог им переправиться ночью, какой лодочник взялся этому способствовать? Все можно было теперь выяснить, набравшись терпения и подкараулив паром при возвращении на слободской берег. С такой целью Даир и затаился в засаде со своими джигитами, возле пристани на Иртыше. А через своих посланцев попросил Оразбая связаться с городским баем Сейсеке, который имел влияние на всех паромщиков города.

Услышав весть от Даира, старый Оразбай вскочил с места, безумно вращая единственным глазом, как шаман-бахсы, одержимый бесами. Страшные проклятья и черные поношения посыпались из его уст на голову Абая. Все это происходило в дальней комнате дома Сейсеке, куда крадучись, словно кот, вошел гонец Даира - чернобородый, рябой джигит по имени Жем-тик. Оразбай и Сейсеке сидели там за круглым столом, рядом с толстым рыжеволосым аткаминером Есентаем. Войдя в комнату и сразу же опустившись на пол у двери, Жемтик оробело смотрел на баев.

Есентай был огромен, толст, с отвислыми щеками и узкими, заплывшими жиром глазами. От своей уродливой тучности он казался человеком мрачным и нелюдимым. Ему даже трудно было разговаривать. Он был сверстником Оразбая, происходил из большого рода Сармырза, аткаминером которого являлся на сей день. Самый близкий друг Оразбая, Есентай всегда оказывался рядом во время скандальных свар или запутанных тяжб своего одноглазого друга. Ходили слухи, что в молодости они промышляли вместе, разбойно угоняя чужой скот. Два этих человека хорошо дополняли друг друга, хотя были совершенно разными по характеру и свойствам натуры. Оразбай был скор на гнев, крик, не сдержан на язык, мог выматерить любого и на любом собрании способен взорвать его благопристойный ход, вызвать самую свирепую свару и скандал, внезапно нападая на кого-нибудь с самыми несуразными обвинениями. Есентай же, обычно молчавший, спокойно выжидал, когда выговорится его друг Оразбай, и любил выступить с заключительным словом, когда уже все, считай, передерутся и накричатся до хрипоты. И своим выступлением он всегда только усугублял раздор, по новой сталкивал лбами спорящих и натравливал друг на друга, - любил он поиздеваться над людьми вздорными, глуповатыми, желчными и самолюбивыми. Но когда собрание завершалось спокойным образом, споры разрешались полюбовно, гороподобный, рыхлый Есентай терял всякий интерес к общему разговору и ленился даже рот раскрыть.

Тогда каменною казалась его громадная голова идола, и не понять было, может ли на этом каменном лице выразиться обычное человеческое чувство, хотя бы и чувство гнева. Но зато имело это лицо еще одно, почти чудесное, колдовское свойство - оно вызывало у окружающих чувство великого доверия к этому человеку. Казалось, он просто не может, не способен обманывать людей. Ему все верили, даже тогда, когда он явно издевался над кем-нибудь и выставлял его на посмешище. (Был у него ученик и горячий поклонник его особенной школы скрытого злословия - это Азимбай, сын Такежана.)

Сейчас Есентай сидел в доме Сейсеке и хладнокровно наблюдал за неистовыми метаниями и прыжками Оразбая и вращением единственного глаза своего наперсного друга, с явным удовольствием выслушивая его хулы на головы врагов. Оразбай клялся, что велит «изловить обоих беглецов, притащить их, набросив им арканы на шеи, поставить на колени, заставить каяться, а потом пустить лошадей по степи, - убить нечестивцев! А Ибраю пресловутому я вцеплюсь в ворот вот этими руками и немедленно призову его к ответу! Брошу его также на колени, затем втопчу в землю! Е-ей, кто считает себя моим сторонником, пусть не посрамит себя и достойно последует за мной!»

Впавший в неистовство Оразбай решил тотчас отправить Есентая и Сейсеке к Абаю в дом Курмаша, не глядя на ночное время.

Когда два бая уселись в тарантас, Есентай нагнулся к Сейсе-ке и тихо, чтобы не услышал кучер, сказал:

- Е! Ты, уважаемый бай, не охоч до степных драчек и раздоров, я это знаю. Поэтому, когда придем к Абаю, ты там и рта не раскрывай, сиди молча рядом. Говорить буду я, а ты только головой кивай. С тебя достаточно и этого! Ты понял?

И в дополнение к своим словам, для вящей убедительности, Есентай чувствительно ущипнул за ляжку бородатого, громадного бая Сейсеке.

Итак, к Абаю без всякого уведомления и предварительного согласования поздно вечером вошли два пожилых почтенных человека.

Абай отложил книгу, снял очки и подал знак Баймагамбету, чтобы из комнаты вышли все лишние, оставив его наедине с посетителями. Баймагамбет молча и деловито выполнил его повеление и прикрыл плотнее дверь, а сам опустился на корточки рядом с Абаем.

Есентай не стал тянуть время и заговорил первым. Сказал о беглецах, о том, что об этом стало известно, и что Оразбай в негодовании. Затем, повернувшись своим малоподвижным огромным лицом к Абаю, уставившись на него узенькими глазками, молвил:

- Уа, что скажешь, Ибрай? - и застыл, как истукан, в ожидании ответа.

Есентай был моложе Абая, но считал возможным обращаться с ним на ты. И он заимел привычку называть его «Ибрай», а по его примеру все окружение Оразбая также стало называть Абая - Ибраем. Ибраем Кунанбаевым.

Абай хорошо знал, что разговоры, начатые Есентаем, всегда имеют целью что-нибудь недоброе для других, поэтому довольно долго выжидающе смотрел в упор на Есентая. Затем решил исподволь разговорить его, заставить раскрыться. Умный взгляд Абая проникал в самую душу коварного бая, и тот невольно совсем закрыл свои узенькие глаза-щелочки. Абай, наконец, проговорил:

- Пожалуй, первое слово тебе, почтенный бай. Выскажи, с чем пришел, завершай начатый разговор.

Тут Есентай чуть приоткрыл жирные глазки, скосил их на Абая и промолвил:

- Нечего мне говорить лишнее, кроме того, что желательно узнать твое мнение насчет поступка этих молодых нечестивцев. Вот ты и скажи, Ибрай, что мне передать Оразбаю?

Абай ни на мгновенье не замешкался, словно он ждал такого вопроса и уже давно имел на него ответ:

- Если я скажу, что молодые поступили неблаговидно, то это - мое искреннее мнение. Я не собираюсь на черное говорить -белое. Они виноваты перед вами за содеянное.

При этих словах хитроумные баи слегка растерялись, переглянулись меж собой. Они не предполагали, что Абай проявит такое смирение и сразу согласится с ними. Однако хитрец Есен-тай не поверил Абаю, а стал усматривать в его признании коварную уловку. Опять прикрыл глазки и сказал про себя: «Ну,

Ибрай! Хочешь меня вокруг пальца обвести? Но посмотрим, кто кого...»

- Виноваты, не виноваты, - об этом уже нет речи! Ты выскажи о том, какое наказание положено им?

- А что ты скажешь об этом? - ровным голосом спросил Абай. - Какое наказание определяете вы?

И тут Есентай озвучил кровожадное, зверское намерение Оразбая.

- Наказание последует вот какое. Оразбай передает: «Если Ибрай тоже осуждает этих нечестивцев, пусть отдаст их в мои руки. Велю накинуть им на шеи арканы и удушить их, волоча за конями».

- И что, Оразбай будет стоять на этом? По-другому не договоримся?

- Велел передать, что не отступится ни за что.

- Ну тогда вот что послушай. Прошли те времена, когда могли спокойно творить такие зверства. Ты, посланник Оразбаев, соображаешь, что городишь, бай? В какое время ты живешь? К кому пришел, где находишься, говоря свои дикие слова?..

Есентай не стал дослушивать Абая. Злобно уставился он своими темными щелками на акына и злобно раскричался, вмиг потеряв всю свою наигранную степенность:

- Ей! Ей! Ибрай, я пришел сюда не в краснобайстве состязаться! Если ты так заговорил, то слушай меня дальше! Ораз-бай говорит открыто: «Обвиняю в этом преступлении самого Ибрая, и не успокоюсь, пока не брошу его себе под ноги. Если он найдет для своей защиты какого-нибудь одного джигита с могучими руками, то я найду против него с десяток головорезов, которые заставят Ибрая умыться кровью! Он не рожден небом, он самый обыкновенный человек. Пусть не забывает об этом!»

Потеряв степенность, сорвавшись на крик, эта гора мяса и жира с красным от ярости лицом, - Есентай готов был, казалось, кинуться с кулаками на Абая.

Абаю же давно не приходилось слышать столь дерзких, наглых оскорблений, брошенных ему в самое лицо. Абай не заметил, как он потерял самообладание, - и яростный рык, гневный возглас, вырвался из его груди:

- Прочь отсюда! Ты не с миром сюда пришел, не для переговоров, а с враждой и злом за пазухой! Убирайся вон! Оразбаю передай: пусть поостережется творить свои мерзости. Найдутся силы, которые способны и его забить в землю. Вот дверь, уходи, не задерживайся!

Есентай с трудом поднялся на ноги, постоял, тяжело раскачиваясь на месте, словно оживший степной истукан, потом молча направился к двери. Следом за ним, испуганно сгорбившись, последовал Сейсеке.

Когда они вернулись к себе, во дворе байского дома стояла невообразимая суматоха. Всадники куда-то вылетали за ворота, другие галопом влетали во двор и круто осаживали коней. Эта кутерьма была связана все с тем же, - не зная сна и покоя, преследователи искали потерянный след беглецов.

Даир в темном гневе метался по всей слободке, словно собака, взявшая след дичи. Он не давал минуты покоя своим джигитам, гоняя их в разные концы слободы городских жатаков. Он звал на помощь всех, кого только мог. Созывал к месту на берегу Иртыша, где, затаившись в ночи, ожидала засада возвращения парома, на котором переправились беглецы.

Со своей стороны, Оразбай и Сейсеке сзывали на помощь своих друзей, городских баев. Пришел купец Корабай, который был «острой саблей» и «верной пулей» Оразбая в городе, - привел с собою двух здоровенных малаев. Узнав, какое предстоит дело, Корабай со слугами сел в таратайку и отправился на берег Иртыша - искать Даира, чтобы укрепить его силы и вместе с ним ждать возвращения парома. И ждать долго не пришлось, - вскоре раздался в темноте всплеск больших весел по воде. Насторожившись, джигиты замерли в ожидании лодочников.

Большая лодка вскоре обозначилась на смутной, серой воде. Корабай подал знак, и вся ватага сгрудилась на берегу, куда пристал паром. С лодки на песок сошел Сеил, неся на плече длинное весло. Корабай встал на пути лодочника, тот остановился. Сеил обернулся и крикнул двум своим помощникам, чтобы они вытаскивали на берег лодку.

- Стой, не спеши, - придержал его Корабай. - Ты перевези и нас, коли на то пошло, через реку.

Сеил по-прежнему молчал, смотрел на то, как его помощники, не задерживаясь, ловко попрыгали с большой лодки.

- Ведь ты перевез каких-то людей под покровом ночи, - продолжал между тем Корабай. - Что это были за люди? С какими черными мыслями они ночью переправлялись через реку? Говори!

Суховатый, рослый, широкоплечий, лодочник Сеил по-прежнему ничего не ответил Корабаю, отвернулся от него и направился к двум своим парням-помощникам, - стал помогать им, вытаскивать с ними лодку на отлогий песчаный берег.

Джигиты Даира подступили к лодочникам.

- Е! Ты, давай, перевези нас!

- Мы тебе заплатим!

Торговец Корабай разбушевался:

- Да ты что, брезгуешь моими деньгами? Не меньше заплатим, чем те, которых ты перевез! Чего ты ко мне спиной поворачиваешься? Нам нужно позарез, у нас неотложное дело, вот мы и обращаемся к тебе. Давай, вези!

Лодочник Сеил, молчаливый, уверенный в себе человек, ответил спокойно:

- Е, и без того возвращаюсь поздно. Устал руками махать, сил уже нет. Приходите завтра с утра. Я же не дурной, чтобы ночью в темноте снова гонять лодку через реку, туда и назад.

Положив на широкое свое плечо багор с железным крюком, Сеил подозвал своих парней-помощников: «По домам, джигиты!» - и зашагал прочь от берега.

Поняв, что привычной настырностью здесь не взять, Даир вмиг переменил угрозу на льстивый манер и, забегая сбоку, заговорил вкрадчиво:

- Тогда скажи, кого ты перевозил в ночную пору? Городских наших жителей или каких-нибудь людей издалека? Знакомые были твои или незнакомые?

- Джигит, мои знакомые - это деньги за перевоз! - отвечал паромщик. - Сеилу приходится тысячи людей перевозить, некогда в лица заглядывать! Мне все равно, кто в сумерках садится в лодку: русский ли, казах городской или степной человек. - С тем и удалился лодочник в сторону своего дома.

Даир и Корабай отстали от него, и теперь приступили с расспросами к другому лодочнику, гребцу Тусипу. Они остановили его на дороге и долго толковали с ним, то угрожая, то упрашивая по-хорошему, и в конце концов добились своего. Тусип, джигит тихий и немногословный, рассказал людям, желающим знать обычное дело: переехали на пароме три джигита и женщина. Взяли они с собой гнедую лошадь под женским седлом. По виду и по говору это были степные люди. Тусип услышал от них, что они будут добираться до приречной слободы Затон.

Теперь для Даира все стало ясно, все подтвердилось. Преследуя беглецов по караванной дороге от самого Чингиза, он все выспрашивал у встречных, какой масти были лошади у беглецов, в особенности интересовался, на каком коне ехала единственная в группе женщина. Лодочник Тусип сообщил к тому же, что, подъехав к Иртышу, два джигита с пятью лошадьми остались на слободском берегу, переправу совершили трое и женщина, гнедой скакун с женским седлом был взят в лодку.

Вся картина ясна, теперь нужно быстро действовать, не дожидаясь утра. «Лодка! Нужна лодка!» - с этими словами Даир с Корабаем поскакали от Иртыша к слободе.

Пока Дармен и его спутники, сойдя на берег в середине городской черты, возле паровой мельницы, потом добирались до Затона, времени прошло немало. Нижняя по течению Иртыша часть города была длинной, пришлось брести по немощеным улицам, утопая ногами в песке, среди деревянных домиков так называемой «казахско-русской стороны». Особенно длинная улица вывела путников почти до окраины города, на безлюдную маленькую площадь. Отсюда улочки шли по горкам и оврагам, петляя из стороны в сторону, иногда проходя через густые тугаи. Местами попадались скопления длинных строений нежилого вида, это были кожевенные или пимокатные заводики, а также складские помещения. Эти промышленные заведения и домики работных людей вокруг и составляли окраинный район Семипалатинска, называемый Затоном.

Большой Иртыш огибал дугой ту часть Затона, которая расположилась на речном мысе. Именно здесь находились склады и пристани речного порта, стояли баржи и пароходы в затоне, - что и дало название всей нижней окраине Большого Семипалатинска. И здесь, в маленьких, невзрачных домишках, проживал рабочий люд, портовые крючники, мелкие служащие многочисленных контор. Особую многочисленную и крепкую рабочую касту составляли грузчики портов и переносчики товара, работавшие на длинных путях, от пароходов и до купеческих складов. Некогда прибыв в город, гонимые голодом и неурядицами в степи, казахи-крючники нашли применение своей незаурядной силе и выносливости в портовой работе, смогли не только выжить, но и стать прочно на ноги и обеспечить небогатой, но вполне сносной жизнью себя и свои многочисленные семьи -жен, детей, стариков.

Крючники Затона по виду отличались от прочих жителей городского жатака. И вели они себя по-иному. Среди многочисленного казахского населения Семипалатинска в повседневной круговерти будней затонские крючники не были на виду. Однако на больших праздниках, в дни курбан-айта или рамадана, имена многих из них не сходили с уст народных. В дни праздников на больших базарных площадях Семипалатинска устраивались веселые народные игрища и, главное, - молодецкая борьба палванов-богатырей. Состязания длились по два-три дня. И когда на круг выходили и раздевались до пояса крючники Затона, готовясь к борьбе, - человека по три, по пять, а то и по десять разом, - все прославленные городские борцы и приезжие батыры из степи начинали терять уверенность. Ибо дюжие крючники хватали за пояс и бросали через спину противника с той же ловкостью и сноровкой, с какой они справлялись с тяжеленными тюками в порту. Самые громадные, устрашающего вида палваны не могли выстоять перед грузчиками и летели вверх тормашками в воздух, затем тяжко грохались оземь на лопатки. Этот борцовский прием крючников назывался в народе «затонским броском». Обожаемые детьми и взрослыми, батыры-грузчики становилась героями слагаемых простым народом легенд.

Когда Дармен и Абди обдумывали побег из степи в город, они надеялись не только на Абая, который в это время был в Семипалатинске, но и ждали получить помощь от рабочих-жатаков Затона, многих из которых Дармен знал, сам будучи выходцем из жатаков. Он не раз приезжал в Затон и пел для своих друзей, и они за это его очень любили и ценили.

Сейчас беглецы решили укрыться в доме Абена, самого надежного друга Дармена, который жил в маленьком домике из двух комнат. Когда путники подошли к нему, семья уже спала, пришлось стучаться, будить хозяев. Ворота открыла высокая, сухощавая женщина по имени Айша.

Оставив спутников посреди двора, Дармен зашел в дом вместе с Айшой. Через некоторое время в окнах домика загорелся мерцающий свет, и в дверях показался хозяин дома, белолицый, черноусый джигит.

Гостей провели в дальнюю комнату. В передней Айша принялась хлопотать у самовара и казана. В присутствии Макен молодые джигиты не стали особо распространяться перед хозяином о сути дела, только дали понять хозяину, что в виду опасности, вызванной рискованными действиями Дармена, ему и девушке нужно скрыться на несколько дней.

Какитай тотчас собрался уехать, не дожидаясь чая. Он должен был этой же ночью поехать к Абишу. Как можно скорее должно было быть написано заявление от Макен на имя начальника уезда, о чем недавно говорил сам Абай.

Перед уходом Какитая Дармен передал ему запечатанный конверт.

- Это письмо Абишу от Абая-ага. Наверное, какие-то важные советы. Написал ага при мне и велел передать Абишу.

Какитай молча кивнул головой и спрятал конверт за пазуху. Тут хозяин и Дармен стали договариваться, как должно вести себя гостям, дабы сохранить тайну своего пребывания. Абди сказал, что связь с домом должна происходить только ночью, когда любопытствующие соседи будут спать. Абен, хозяин, одобрил это и добавил от себя, - даже ночью посетители не должны входить через ворота. Есть с дальней стороны двора выход, через который можно попасть на широкий пустырь, а там и выход прямо в степь. Какитая Абен вывел именно по этому пути. Гнедой иноходец, на котором приехала Макен, был бы очень заметен в этом дворе, где обычно лошади не стояли, поэтому решено было, что коня Какитай уведет с собой. Усадив его на лошадь, Абен взял ее под уздцы и с версту вел по темной дороге, известной только ему. Через некоторое время он вернулся домой один.

Ночь была на исходе, когда Какитай, в поисках Абиша, подъехал к дому Данияра. Но там почему-то еще не спали, в окнах горел свет. Какитай вошел и, стоя у двери, не сняв даже чапа-на, сразу же передал Абишу письмо Абая. Затем, волнуясь, то присаживаясь, то беспокойно вскакивая, долго рассказывал о произошедших невероятных, опасных и замечательных событиях, связанных с Дарменом. Слушая Какитая, Абиш пробегал глазами письмо отца. Какитай говорил, что надо ожидать немало враждебных выходок от тех сильных степных аулов, мимо которых беглецам удалось благополучно проскользнуть к городу. Теперь эти аулы могут послать своих обозленных многочисленных преследователей, поднять в Семипалатинске изрядную бучу. А двинет степняков на город не кто иной, как один из самых богатых и опасных хищников, владетель несметных стад Оразбай. Какитай слышал, что он как раз находится теперь в Семипалатинске. Учитывая это, всем, кто решил помогать беглецам, надо действовать быстро, решительно, с умным подходом к делу.

Когда Какитай закончил свой взволнованный рассказ, Абиш, успевший уже несколько раз прочитать письмо отца, протянул Какитаю листок, исписанный крупным, ясным почерком Абая.

«Не буду говорить, что значит лично для меня Дармен. Но и в роду он набирает все большее уважение. Я видел, что ты тоже выделяешь его среди остальных и видишь в нем друга, и я одобряю это. Дружба - высокое понятие. Нет на свете никого дороже верного друга, и в жизни истинный друг всегда с тобой. Неверный же друг - это как тень, которая рядом, пока светит тебе солнце удачи, и куда-то исчезает при плохой погоде. Сын мой, я старался держать тебя подальше от всяких наших степных распрей, споров-раздоров. Но вот настал час, когда надо защитить беззащитного, отвести вину от невинного, заступиться за чистого, кроткого человека, истинного сына своего доброго народа. Теперь пришло время и тебе действовать. Они ушли в город, и поступили верно. Их единственно может защитить русский закон, нежели шариат или древний степной закон. Надо защищать их в среде городских сановников, которая тебе хорошо известна. Здесь я полагаюсь на тебя. Наверное, предстоят немалые усилия, большие хлопоты. Будь готов ко всему, держи во внимании все дело, не отвлекайся, не упускай из виду ничего - следи за всем днем и ночью!»

Таково было письмо Абая сыну.

Абиш распорядился заложить пролетку, стал собираться. Чтобы остаться незаметным, поверх офицерского мундира надел широкий чапан, на голову водрузил татарскую шапку. Пока Данияр и Какитай запрягали лошадь в возок, Абиш написал два заявления. Одно было на имя уездного начальника, другое - в Семипалатинский окружной суд. Обе бумаги были подписаны именем девицы Макен Азимовой, прибывшей из Чингизского уезда.

Когда, свернув бумаги и одевшись на выход, Абиш собрался выйти из дома, то неожиданно решительно выступила вперед Магрипа, его молодая жена. Она заявила, что поедет с ним. И Какитай, и Данияр, и сам Абдрахман считали нежелательной ее поездку глухой ночью, не совсем безопасную, к тому же. Однако Магыш сумела всех их убедить, высказав следующее:

- Макен моя близкая подруга, она как родная сестра. Мы расстались, не каждый день можем увидеться. А теперь, когда ей грозит опасность, как я могу остаться в стороне, находясь совсем близко от нее? Не судите меня, мой супруг, возьмите с собой.

Высказано было столь убедительно, непреклонно, что у Аби-ша не нашлось слов возражения. Лишь взглянул он в огромные темные глаза Магыш, с любовью и доверием смотревшие на него, да ласково обнял ее за плечи и коротко сказал: «Поедем!»

В двухместной коляске Какитаю пришлось сесть на место возницы. Резво тронув с места вороного иноходца, он направил его в открытые ворота.

В Затоне, в доме Абена, все уже спали. Лишь сильно встревоженный Дармен, не раздевшись, лежал возле крепко уснувшей Макен. Он и выбежал из дома, когда подъехала коляска и остановилась у ворот.

Абиш не стал даже въезжать во двор, очень спешил. Дел на день грядущий предстояло сделать немало. Собравшись во дворе, друзья переговорили обо всем.

Тем временем в доме, встревоженная уходом Дармена, проснувшаяся Макен вдруг увидела стремительно входившую в комнату Магрипу. Молча метнувшись к ней, обняла ее, прильнула лицом к ее лицу. Целовали друг дружку в заплаканные глаза, в мокрые щеки. Снова и снова размыкались и вновь смыкались их объятия. Жгучая тревога за подругу, горечь разлуки, радость неожиданного свидания - все это было причиной их бурных слез, и слезы подруг были воистину горькими и солеными.

Абиш попросил Макен подписать заявления, предварительно объяснив, для чего они составлены и к кому обращены. Чернильным карандашом девушка крупными буквами написала внизу листочков: «Макен Азимкызы».

- Вас подстерегают опасности, но мы с вами, поэтому ничего не бойтесь. Сидите спокойно, не тревожьтесь ни о чем. Вы сделали все хорошо. Что свершилось, то и свершилось, иншалла! - теперь нам надо постараться, чтобы у вас и дальше все было благополучно! Но враг наш не сидит без дела, враг силен и жесток - не дай Бог, чтобы он настиг вас! Мы будем защищать вас, я и Какитай, а также два самых надежных наших джигита - Абди и Абен. Они сильные и могучие не только духом, но и телом! Вы сделали хорошо, и ни о чем не сожалейте! Мне думается, что и ты, Магыш, айналайын, присоединяешься к нам!

Завершив речь на ласковом, шутливом слове, Абдрахман сияющими глазами посмотрел на заплаканных, встревоженных подруг.

Никто после Абиша не счел нужным сказать что-нибудь еще. Макен, протянув к нему руку, дрожащим от слез голосом сказала: «Теперь я ничего не боюсь... О, Абиш, теперь я все выдержу, что бы мне ни выпало!»

Магрипа, слышавшая слова подруги, снова обняла ее, поцеловала в глаза и сказала с нежным и страстным воодушевлением: «Ты выдержишь! Знаю, ты все выдержишь, душа моя!» Сказано это было тихим голосом, но все услышали.

Между тем джигиты подробно обсудили свои будущие действия. Одного из коней, которых Мука и Алмагамбет должны были переправить на этот берег, решено было держать стреноженным за двором, в зарослях затонского тугая, - чтобы любая важная весть могла быть вовремя доставлена отсюда в дом Данияра, для Абиша и Какитая. Мука же и Алмагамбет, с утра переправившись через Иртыш, должны быть здесь, в Затоне, чтобы день и ночь быть рядом с Дарменом и Макен.

Легкая коляска, прикатившая полчаса назад, отправилась назад по той же объездной дороге, по которой прибыла, не потревожив сон затонских обывателей. И в то самое время, когда коляска проезжала по центру Большого Семея, у белой паровой мельницы, мимо паромной пристани, туда причаливали три большие лодки, полные людей и лошадей. На одной лодке виднелся возок. Это были Даир со своими десятью джигитами и торговец Корабай с двумя здоровенными малаями.

После отказа Сеила перевозить их, Даир и Корабай все-таки нашли других лодочников, подняли их и уговорили перевезти отряд преследователей на другой берег.

А в Затоне, в доме Абена, в задней комнате, ворочалась в постели Макен, которой никак не спалось. Рядом находился Дармен, тоже не спавший. Оба не заговаривали друг с другом, старались взаимно сберечь покой, и были охвачены одной и той же тревогой. В памяти Дармена, поминутно окатывая его сердце горячей волной счастья, наплывали пережитые мгновения его любви... И пусть она была еще совсем недолгой, - но воспоминания о ней будут для него неизбывны до конца жизни.

Он встретил Макен, когда ему исполнилось уже двадцать пять лет. Никогда раньше сирота Дармен не грелся в лучах любви, не горел в огне страсти. Он был не раз искренним доброжелателем, наперсником любви и дружбы друзей и товарищей своих, надежным посредником и хранителем нежных тайн девушек и молодых женщин, к которым относился истинно по-братски. Оказавшись доверенным и свидетелем печальной, прекрасной любви Абиша и Магрипы, что вспыхнула на его глазах, Дармен вскоре почувствовал такой же огонь и в своем сердце. Словно слилась любовь друга и его собственная, - Дармен полюбил Макен, задушевную подругу Магрипы.

В середине прошедшего лета, когда Абиш, как жених, последний раз перед свадьбой посетил ногайский аул, расположенный

в красивейшем урочище Керегетас, - друзья Абиша вместе с ним пробыли там дней двадцать в беспрерывных играх и веселье. Прибывший как дружка жениха, Дармен в те дни и ночи, гуляя и пируя, проводя бесподобные вечера в джайлау на игрищах, распевая песни и раскачивая девушек на качелях-алтыбакан, узнал, наконец, волшебство и своей собственной любви. Стройная, нежная Макен, все это время ежедневно встречавшаяся с ним во время общих гуляний, стала для него воплощением его самой заветной, чистой мечты.

Абиш и Магрипа не приложили особых стараний к тому, чтобы эти два сердца открылись друг другу, - любовь Дармена и Макен занялась от огня чувств их друзей. Но если бы спросить у обоих, в какой из дней зародилась она, они бы не смогли ответить. Возможно, частые просьбы спеть вместе, с которыми обращались друзья к этой незаурядно талантливой паре, способствовали их первоначальному сближению. И когда в ясные вечера, выходя за аул большой веселой компанией, молодежь разбредалась под лунным сиянием небольшими группками, чтобы надолго затеряться в степи уже отдельными парочками, Макен и Дармен, ходившие рядом с Магыш и Абишем, вдруг ненароком оказывались наедине вдвоем. А когда такое происходит с джигитом и девушкой, можно быть уверенным, что все у них будет как надо.

В те дни к Дармену песенные волны прилетали легко, сами собою: когда он стоял в кругу друзей и запевал новую, на их глазах рождающуюся песню, все они замолкали и слушали его, словно завороженные. И каким же чудным был его вдохновенный облик, сколь одухотворено его смуглое, красивое молодое лицо, с черными изящными усами, с ясными, излучающими свет глазами. Именно в те дни душа поэта распустилась вся, как впервые распускается в саду юное деревце, выросшее из упавшего когда-то с неба таинственного семени.

В родном ауле Макен в маленькой серой юрте жила ее одинокая мать. У бедного вдовьего очага и выросла, стала видной красавицей Макен. Когда в одной из первых поездок, навещая ее, Магрипа с Абишем завезли в ее аул Дармена, то степенная, благовоспитанная мать девушки, овдовевшая уже давно и оставшаяся одна, была очарована благовидной внешностью, искусной речью и приятными манерами джигита. С того вечера как жених Магыш с дружкой гостили у матери Макен, и сама вдова, и все соседи, видевшие и слышавшие песни молодого акына, не могли забыть Дармена и поминали его самым добрым словом. Бедному аулу уж очень приглянулся этот молодой, скромный, незаурядный джигит.

Словом, неизвестно, в какой из тех двадцати дней зародилось их взаимное чувство, - но и днем, и ночью, и в шумном кругу веселья, и в уединении вдвоем - вилась та волшебная шелковая нить любви, что свела в одном потаенном коконе нежности их сердца.

Молодой акын много пел из сочинений Абая, а девушки, Ма-кен и Магыш, старательно их заучивали. Когда Дармен запевал «Ты - зрачок глаз моих», изливал горестные чувства в песне «Душа моя угнетена», посылал радостный зов к возлюбленной в «Привет тебе, Каламкас!» - сердце Макен замирало в сладком восторге. Из уст Дармена девушка бесконечно готова была слушать «Не просветлеет в разбитом сердце моем», - когда он пел, не отрывая своих нежных, умных, любящих глаз от нее.

Несомненно, и песни Абая окрыляли их любовь!

Но приближалось время расставания молодых влюбленных. Скоро будут проводы невесты, ее увезут к жениху, а Макен останется в ногайском ауле. Думая только об этом, Дармен не находил себе места. Уже не скрываясь ни от кого, он брал в руки домбру, садился против нее и начинал петь... И на удлиненном, тонком лице Макен вспыхивал румянец, словно отсвет алой утренней зари.

У юных и чистых, в сердцах которых впервые зарождается большое чувство, бывает пора, когда они и сами не понимают до конца, что с ними происходит. Им кажется, что возникающие между ними чувства никому не ведомы, кроме них самих, в то время как все друзья уже давно сочувственно посматривают в их сторону и понимающе переглядываются между собою. Стараясь содействовать их сближению, друзья усердно упрашивали Дармена спеть еще и еще, когда на вечеринке присутствовала Макен. Но при этом осторожно присматривались к тем, кто находился рядом: к младшим братьям, к ровесникам и ровесницам, опасаясь, что желания влюбленных вдруг могут вырваться слишком открыто.

Абиш видел, что эта девушка, хоть и охвачена сильным чувством, вполне способна держать его при себе, не раскроется никому. И вся Макен - тоненькое, сильное, гибкое ее тело, длинные красивые глаза с густыми ресницами, затаенная страстность, скрытый ум, - она смотрелась особинкою в среде пышных, цветущих волооких ногайских девушек. Абишу вспомнилось, что в одном из читанных им романов автор рассуждал, что женщины высокие, худощавые и стройные способны на великую верность в любви. И, наоборот, - у дородных, обильных телом женщин редко проявляется постоянство чувств. Абиш не пытался применить эти знания при оценке и определении женщин степи, но в отношении Макен - с удовольствием характеризовал ее для себя по определению автора того романа. И он радовался за Дармена, которого любил такой пламенной братской любовью, что порой даже спрашивал себя: «Е, не любишь ли ты названого брата Дармена больше, чем обожаемого родного брата Магаша?» А любил он беспредельно Дармена не только за его талант, за благородство подлинного джигита, но и за необыкновенную беспорочную, незапятнанную чистоту его молодости. Пожалуй, после отца Дармен был для Абдрахмана духовно самым близким человеком.

Наблюдая за тем, как развиваются чувства друзей, Абиш испытывал радостное волнение за двух своих очень любимых людей, и от всей души уповал на их будущее счастье. И в то же время ясно понимал, какие тяжелые преграды их ожидают. Но все равно, если бы они пришли вдвоем к нему за советом, что им делать, он без всяких колебаний искренне пожелал бы им всегда оставаться вместе и ни за что не отступать, если даже на пути у них встанет грозная стена огня. Абиш останется самым верным пособником их любви и добрым спутником на жизненном пути Дармена и Макен. Однако при всей ясности своего отношения к ним, Абиш не представлял, каковы подлинные сложившиеся отношения между ними, к чему они пришли, на что надеялись, - все это оставалось неясным, невысказанным, невидимым, как подернутые пеплом горящие угли в костре.

Но вот однажды этот скрытый огонь вырвался все-таки наружу.

За три дня до отъезда Магрипы из родного аула произошло следующее. Как обычно, молодежь под вечер отправилась гулять в степь, все вместе - и небольшими разрозненными кучками. Магрипа шла вместе с тоненькой, гибкой Макен, обнявшись, взяв подругу под свой шелковый чапан. Джигиты шагали рядом. Чуть позже, когда взошла круглая луна, Абиш забрал от Макен свою Магыш и увел в сторону. Оставшиеся - Дармен, Алмагам-бет и две девушки пошли дальше. Дармен развлекал их какими-то веселыми байками, девушки звонко хохотали. И вдруг на них налетел, словно выскочив из-под земли, некий темный громадный всадник, круто окоротил перед ними своего коня. Это был рослый, дородный карасакал, человек уже в возрасте.

- Есть ли среди вас Макен? - раздался его грубый низкий голос. - Вот, вижу теперь, это ты стоишь, Макен! Не отворачивайся, поверни голову ко мне! Подойди сюда!

Молодые люди были озадачены, увидев этого человека и услышав его слова, произнесенные весьма устрашающим голосом. Они не знали, что и подумать. Решили пока молча выжидать.

Но Макен узнала этого человека. Неторопливо, ступая с достоинством, она направилась в его сторону. Остановилась перед его конем.

- Ступай отсюда! Иди за мной! - приказал карасакал и махнул камчой перед собою.

Как оказалось, это был аменгер для Макен, старший брат ее умершего жениха Даир. Близкий родственник Оразбая. Пять лет тому назад у Азима, отца Макен, Даир высватал его дочь для своего младшего брата, Каира. Вдруг умирает Азим, глава аула, и его очаг, содержимый теперь одной вдовою, впал в бедность. Обнищавший аул вынужден был брать скот на зимний согым у богатых сватов, а также и дойный скот на летние месяцы.

Макен никогда не видела Каира, своего умершего жениха, но его старшего брата Даира видела на сватовстве. И вот в прошлом году, когда Каир упал с лошади и разбился насмерть, этот сорокалетний Даир, имевший здоровенную, как медведица, супругу и больших детей, объявил себя женихом вдовы-невесты своего младшего брата. И не прошло еще и года после его гибели, как Даир стал засылать своих посланцев в аул Азима, требуя скорейшей отправки вдовы к себе. «Младший брат умер, но жива его невеста, жив и я, ее аменгер. На Макен женюсь сам. Пусть готовятся к ее проводам этим летом, под осень».

Но с тех пор, как в ногайский аул приехал Абиш в качестве зятя, Даиру не стало покоя. До этого Даир, отправившись на Кояндинскую ярмарку, был в неведении о появившейся в нога-ях иргизбаевской молодежи. Вернувшись с ярмарки, был ошарашен новостью: «Макен уже значительное время проводит в гуляньях с молодежью из аула Абая». Еще до его возвращения с ярмарки две усердные женге из его аула наслали соглядатаев в ногайский аул, чтобы те проследили за поведением Ма-кен. Посмотрев, понюхав, соглядатаи вернулись и доложили, что смело можно предположить о преступной связи Дармена и Макен. Тогда Даир, предварительно переговорив с Оразбаем, немедленно сел на коня. Примчался в ногайский аул, полный яростного желания уличить, обличить, наказать.

И теперь, не желая услышать от Макен ни слова, Даир начал грозно, яростно честить ее:

- Немедленно покинь эту грязную толпу и возвращайся домой, бесстыдная! Иди к материнскому очагу! Я скоро приеду и заберу тебя!

Макен отвратительно было даже слышать об этом, противна была даже сама мысль выйти за Даира. Уже давно она решила, что этого не будет. Услышав же от него тошные для себя слова, прямая и открытая Макен не могла сдержать себя и высказалась дрогнувшим от возмущения голосом:

- Вы почему так кричите? С чего это разошлись, ага?

Даир чуть не задохнулся от злости, скрипнул зубами и взревел, словно раненый зверь:

- Не смей перечить! Сейчас же ступай домой!

- Не вам кричать на меня! Я еще не ваша жена! И не собираюсь ею быть!

- Ах ты срамница! - выругался Даир и два раза стегнул девушку по спине камчой.

- Пень иссохший! Подлый оборотень! - крикнула она и оглянулась в сторону друзей. И крик ее на ненавистного человека прозвучал как мольба о помощи.

Первым бросился вперед Дармен. Встал между девушкой и Даиром. Перехватил увесистую плеть и вырвал камчу из его рук.

- Не сметь! Скотина, бесчестная тварь! - крикнул Дармен и яростно замахнулся на самого Даира его же камчой.

Грязно выматерив юношу, Даир, совершенно потерявший самообладание, рявкнул нечеловеческим голосом:

- Прочь с дороги! Защитник нашелся, мать твою... отца твоего! Всех в землю вгоню!

Увидев издали Абиша, подбегавшего с криком: «Что случилось? Кто это?» - Даир прокричал:

- На Абая надеетесь? Думаете, он защитит? Да вам сам Ку-дай не поможет! Всех достану, в землю вгоню! - и, повернув коня, поскакал прочь.

В тот вечер молодежь допоздна гуляла по лунной степи. Магрипа, Абиш и Алмагамбет ходили вместе, оставив наедине Дармена и Макен. Друзья понимали, насколько любящим важно побыть вместе этот последний вечер. Абиш убедился тогда, что они готовы до конца защищать свою любовь...

В тот вечер для обоих стало ясно, что судьба соединила их вместе и навсегда. Их сокровенная, тайная, бережно хранимая ясной луной радость первых объятий и поцелуев была орошена слезами чистой юности. Их горячие губы, не знавшие раньше прикосновения страсти, сливались и пылали в огне общего чудесного неистовства. Да, этот вечер был началом их совместной судьбы, - над которою уже нависли черные тучи недобрых угроз.

В глазах Дармена, лежавшего без сна в дальней комнате домика Абена, мелькали картины недавнего прошлого. Все так дивно начиналось, сколько родилось новых надежд, ожиданий счастья там, на Керегетасе, - и все теперь сменилось тревогами неясного будущего. Немало беспокойства принесла их любовь его верным друзьям из круга Абая. А для самого Абая - каким страданием обернется учителю поступок его ученика? А ведь Дармен когда-то поклялся себе, что никогда не навлечет беды на голову Абая-ага! Уходя в бега, стремясь в город, он полагал, что избавит Абая от неприятных и опасных столкновений в степи, с его недоброжелателями и клеветниками. Степь могла взорваться множеством мелких войн между родами, распрями аулов, взаимной барымтой - угонами скота из-за мести.

Но что им оставалось делать, как не бежать в город? В степи ему грозил беспощадный суд по шариату, ей же - аменгерское насилие, произвол, а то и ожидала жестокая смерть. Дармена, наложив на него немыслимый штраф, могли лишить всего имущества, затем изгнать из родных мест. А то и его ожидала мучительная казнь: ослепление, бичевание до смерти. Но и в городе, оказалось, опасность погибели далеко не миновала, она гналась за ним по пятам. И если бы не помощь верных друзей, в пору было впасть в отчаяние. Дармен с горячей благодарностью вспоминал недавний ночной приезд Абиша, его деловитые, обнадеживающие слова. Они придали Дармену сил и уверенности.

- Дармен, ничего не бойся, особенно не тревожься. Знаю, ты мучаешься из-за Абая, переживаешь, что приходится беспокоить его и друзей. Но ты, родной, первым делом избавься от этих тревог! Они ни к чему. Как бы нам всем ни было трудно, но ты же для нас - наш Дармен! Айналайын, мы все, и наш Абай-ага, и я - без всяких колебаний и раздумий готовы разделить с тобою все, что тебе выпадет. Мои слова поддержат, я уверен, и Магаш, и Какитай - не так ли? Запомните, что я сказал, - ты, Дармен, и ты, Макен!

Перед отъездом с джайлау Абиш обещал Дармену, что сообщит отцу о намерении друга бежать из родных мест вместе с Макен. Вспомнив вчерашнюю короткую встречу с Абаем и его совет, как переправиться через реку на лодке Сеила и где найти убежище, Дармен убедился, что Абай все знает, и принял решение не оставаться в стороне и помогать им. И сын его, Абиш, принявший самое горячее участие в их делах, тем самым и доказывал, что Абай все знает и внимательно направляет все их действия.