Путь Абая. Книга IV

3

Аркат - небольшая, но весьма своеобразная гора. Вершина-то у нее одна, но высоких, отвесных скал, нависающих над бездонными ущельями, на ее склонах предостаточно. Остроконечные пики многочисленных скал столь же красивы, сколь и недоступны. Сама вершина Арката, острием вонзаясь в небо, уходит затем в глубокое ущелье гладкой, отвесной стеной, будто специально отесанная. Выглядит она, как некая огромная повозка, поэтому и нарекли ее - Куйметас⁷⁶.

На восточном склоне Куйметаса раскинулась Копа - так называют местность, покрытую сквозным молодым лесом, поросшую тополями, и осинами, и березами, что спускаются с горы, окружая просторный луг, полный чистых родников и ручьев.

Сейчас на урочище Копа поставлены многочисленные юрты: видно, что это не очаги отдельных семей, не аульные дома, а явно гостевые, для тех, кто редко появляется в здешних краях. Всего этих новых юрт тут не менее пятидесяти: где-то они стоят скученно, образуя отдельные составные шатры среди древесных стволов, где-то - рядами, вытянувшись в цепочки, насколько позволяет лес. Даже издали заметно, что здесь происходит многолюдный сход...

На небольшой каменистой россыпи, чуть поодаль от кучки гостевых юрт, прилепленных друг к дружке, сидели несколько кокенцев. Среди них выделялись Бостан, Кулжатай и Енсебай: они говорили больше остальных и вообще были в довольно приподнятом настроении.

В центре внимания оказался Бостан: он сидел, устроив на коленях свою правую руку, чтобы все смогли ее хорошенько рассмотреть. Рука была кривой, короткой, кончики пальцев отсыхали. Дело в том, что в ночь столкновения на Тущиколе Бо-стан получил серьезное увечье, и теперь его рука стала короче. Вторым пострадавшим в той схватке был Кулжатай: чей-то шок-пар снес ему передние зубы. Впрочем, оба батыра не выглядели опечаленными - Бостан все поигрывал своей сухой рукой, а Кулжатай часто смеялся, и тогда за черной бородой и густыми усами обнаруживались неприглядные провалы на месте выбитых зубов.

Оба пострадавших бойца собирались решительно выступить на сходе как понесшие ущерб от дерзкого набега и потребовать «мзду за потерю голов» - возмещение за перенесенные страдания и напасти. Они уже основательно обсудили свои дела, хотя пока что и не выступили с этим на сходе.

Дело было в том, что они с нетерпением ожидали некоего особого человека, который, как говорили, должен прибыть именно сегодня, и только он способен высказать окончательное решение по их вопросу. С чем он придет, как скажет? Бостан и Кулжатай для того и сели на видное место на каменной россыпи, чтобы не проглядеть, когда этот человек приедет.

Время шло, а его все не было. От нечего делать кокенцы вели разговоры о всякой всячине. Енсебай, посмотрев на Кул-жатая, указал в сторону скал Куйметаса и просто, будучи его ровесником, обратился к нему:

- Вот ты все твердишь, Кулжатай, что отличаешься большой храбростью. А залез бы ты на вершину Куйметаса? Говорят, что на нее еще не забиралась ни единая живая душа. Может, отважишься да попытаешь удачи?

- Уж не думаешь ли ты, что я второй Боран? - засмеялся в ответ Кулжатай.

- Боран? - с удивлением спросил Енсебай. - Кто это такой -Боран, и при чем тут он?

Бостан также ничего не слышал о человеке по имени Боран, он посмотрел на Кулжатая, явно ожидая послушать историю, и не ошибся: Кулжатай, осклабившись беззубым ртом, принялся рассказывать.

- У тобыктинцев и лжецы особые, нежели у других родов! - произнес он довольно оригинальный зачин, глянув в сторону скал Куйметаса. - Рассказывают, что есть некий человек по имени Боран, выходец из рода Мамай, лжец, каких свет не видывал. Как-то он и говорит: «Решил на ранней зорьке взойти на вершину Куйметаса, на самый Аркат, и обозреть окружающий мир. Вот, взобрался, гляжу вокруг, а весь мир, как на ладони -нет ни одного затаенного уголка. Даже город Семей увидел, что в ста пятидесяти верстах отсюда, - будто оказался под моими ногами...»

Тут все слушатели и сам Кулжатай громко расхохотались. Он продолжал свой рассказ, подрагивая от смеха массивными, богатырскими плечами:

- «Семей, значит, под моими ногами, - говорит Боран далее, - сижу и смотрю: а городской-то бай, войлочник Сейсеке с медным кумганом⁷⁷ в руке, шаркает по своему двору в сторону уборной!» Е, оказывается, с вершины Арката Боран сумел увидеть Семипалатинск, расположенный в ста пятидесяти верстах отсюда, да и не только город, но и городского бая, даже кумган в его руке! А ведь позже и стихотвореньице появилось с насмешкой на того самого Борана.

Кулжатай помедлил, наслаждаясь вниманием своих слушателей, затем с улыбкой прочитал забавное четверостишие:

На верху Куйметаса Боран побывал -Из казахов никто так отменно не врал. Вслед за ним до вершины до той ледяной Лишь орел поднебесный едва долетал.

Бостан и Енсебай от души посмеялись и над рассказом Кул-жатая, и над стишками.

- А что, давайте и мы, - сказал Енсебай, все еще желая подколоть своего лучшего друга, - сочиним что-нибудь подобное! Если из Тобыкты в гору пошел Боран, то прямо отсюда, из этого крыкуйли пусть пойдет на гору и наш Кулжатай. Останется легендой на устах будущих поколений! Время терпит, давай, полезай, Куке, на вершину!

- Где твои мозги, недотепа? - беззлобно огрызнулся на сверстника Кулжатай, затем легонько поворотил разговор в другую сторону. - Чем взбираться на вершину Куйметаса, сбивая ноги, лучше повострить языки на тобыктинских забияках. Это и есть теперь наша единственная цель, вроде как вершина и высота, разве не так?

- Точно так, джигиты! - подхватил Бостан, вскакивая со своего места. - Смотрите-ка на эту кучку верховых! Похоже, среди них тот самый человек, которого мы ждем. И время ему подошло приехать, и похож больно... Едут к центру этого крыкуйли, пойдемте и мы туда.

Посередине временного лагеря стояло с десяток больших юрт. Здесь расположился уездный глава Семипалатинска Маковецкий, в соседних юртах - два крестьянских начальника из степных волостей, приехавшие вместе с ним. Уездный толмач Самалбек, конторские служащие и еще пять-шесть стражников также жили в центре аула. Выше по склону стояли юрты для пятнадцати-шестнадцати человек из волостей Семипалатинского уезда, ниже, уже на лугу - для тех, кто прибыл из четырех тобыктинских волостей, отдельно от них - для людей волости Кокен, таких как Бостан и Енсебай.

В сходе на Аркате участвовали все казахские волости Семипалатинского уезда, поэтому он и назывался чрезвычайным. Он действительно был созван в самых чрезвычайных обстоятельствах уездным главой Маковецким и позже стал широко известен многими своими решениями.

Обычно на таких чрезвычайных съездах рассматривалось множество дел. Этот же был созван ради рассмотрения одного-единственного, но весьма большого дела. То был земельный спор между родами Тобыкты и Кокена. Прежде всего, состоялась проверка по поводу набега, совершенного весной этого года, столкновения и большой межродовой распри. По согласованию с «жандаралом», губернатором, Маковецкий обеспечил участие в съезде представителей всех шестнадцати волостей Семипалатинского уезда.

Сразу после начала расследования от Тобыкты во главе с Оразбаем сюда прибыло около пятидесяти человек, а с каждым из них - еще и сопровождающие свои люди. По десять, по двадцать человек приехало с Азимбаем, Саменом, Жанатаем...

В споре между Тобыкты и людьми Кокена одна сторона выступала в качестве истца, другая - ответчика. Предварительное решение должны были вынести представители третьих, незаинтересованных сторон, окончательное, с учетом предложений и выводов первого слушания, - сам уездный глава.

В качестве незаинтересованных сторон выступили посланники пяти волостей, расположенных ниже по течению Иртыша, - из родов Басентиин, Найман, Бура. Были здесь и люди казахской волости Белагаш, что раскинулась в сосновом бору за Иртышом. Со степной стороны Иртыша также собрались посланники шести-семи волостей. Разумеется, представители, «люди», как их называли, не были простыми людьми - все волости прислали своих биев, избранных согласно действующим законам, и собраны на чрезвычайный съезд они были указами уездного главы и крестьянских начальников.

Если считать, что от каждого аульного правления посылалось по одному бию, то от каждой волости было примерно по десять-пятнадцать человек. В целом, от всех шестнадцати волостей, прибыло около двухсот пятидесяти человек. Всех этих биев разместили в небольших юртах по двое, по трое. Именно эти бии и должны были расследовать спор между родами То-быкты и Кокена и вынести свое окончательное решение...

Дело было только в одном - за кого будет большинство биев? Этим были озабочены не только должностные лица, но и все участники съезда, об этом и шел среди них беспрерывный разговор. Велись даже тщательные подсчеты - за кого выступит больше биев, за Тобыкты или Кокен? Вот о чем все судачили, и никто еще не мог назвать точные цифры, поскольку до окончательных выводов было еще далеко.

Тобыкты считали воинственным родом, средой, где в изобилии плодились насильники, разбойники, прохвосты и барымта-чи. Всему населению степи, особенно бедному, трудовому люду, земледельцам, ремесленникам Кокена, жителям Семейтау, Бе-лагаша, лесного края, - было известно, на что способны иные тобыктинцы, и они крепко ненавидели их. Порицая Тобыкты, эти мирные жители степей приводили стихи тобыктинца же - Абая, который как-то раз, в минуту отчаянья, разразился следующей эпиграммой:

Гордиться нечем роду Тобыкты, Кругом одни смутьяны и плуты⁷⁸.

Слова эти были тем более весомы, что произнес их человек из самого рода Тобыкты, причем весьма достойный его представитель, и они, эти слова, стали довольно сильным упреком против тех, кто пытался замолвить словечко за тобыктинцев.

На первый взгляд, сторонников у Тобыкты было мало: не более, чем пятьдесят-шестьдесят биев, а остальные, трижды превосходящие их численностью, должны были встать на сторону Кокена. Но разве допустят тобыктинцы такое? Абай не раз говорил, что бии не стоят на одном месте, рыщут повсюду, высматривают свою выгоду, облокачиваясь «то на круп коня, то на горб верблюда».

Был у всей этой кухни один секрет. В любой волости соперничали, по крайней мере, два самых богатых бая, следовательно, и бии этих волостей смотрели в разные стороны, поддерживая своего покровителя-богатея. И сейчас, в начале чрезвычайного съезда, еще нельзя было понять, кто из биев в какую сторону потянется.

Чтобы переманить их, никто не жалел и не выбирал средств. Из уст в уста передавалось великое множество сплетен и кривотолков, ежедневно за войлочными стенами жилищ, где расположились бии, происходили горячие словесные схватки, а под покровом темноты совершались сделки, которые можно было назвать не иначе, как бойкой торговлей честью и совестью.

Здесь говорили языком денег и тех хорошо известных сущностей, что играли в степи ту же самую роль, что и деньги. Можно было сказать «конь» или «верблюд», и даже более туманно, рассуждая о «конском жирном крупе», о «верблюжьем горбе»...

Человек, которого с таким нетерпением ждали Бостан и другие изувеченные кокенцы, должен был вот-вот появиться на съезде. Он являлся свидетелем пострадавшей стороны, и от него ждали особо важного, окончательного слова. Именно оно, это слово, и должно было повлиять на решения многих биев, которые еще не раскрыли свои карты, намереваясь сначала выслушать означенное свидетельство. Выступления этого человека требовали уездный глава Маковецкий и оба крестьянских начальника. Имя этого свидетеля было указано в каждом из многочисленных приговоров, поступивших от массы людей края Кокен. Писали они примерно следующее: «Он лучше всех знает, с самого начала и до мелочей, всю долгую историю земельного спора родов Кокена и Тобыкты, и мы выбираем его в свидетели, чтобы рассудить, наконец, кто прав, мы или те, кто с Оразбаем...»

Для кокенцев было особенно важным то обстоятельство, что свидетель происходил из Тобыкты. Получалось, что люди Кокена либо слишком верили ему, либо полагались на справедливость вообще.

Тобыктинцы по этому вопросу разделились: как быть, если враг выставляет в свидетели твоего же человека? Одни, такие как Оразбай, были против, но заявить об этом на съезде не решались. Другие, наоборот - радовались его согласию дать показания. Все-таки свой человек, и вряд ли он уронит честь то-быктинцев, бросит своих людей на землю под ноги врагов. А вот если он все же попытается поставить тобыктинцев на колени, то выявит себя, наконец, истинным чужаком перед сородичами. Сам подставит под пулю свой широкий лоб.

- Узнаем теперь его до конца, проверим! - говорили тобык-тинские аткаминеры, втайне радуясь, что положение складывается именно так.

Вот и получалось, что этот человек будто бы стоял среди острых копий, нацеленных на него со всех сторон. Трудно представить, что он выйдет из-под удара целым и невредимым, не позволив нанести себе ни душевной, ни телесной раны.

Наконец долгожданный свидетель прибыл. С пятью-шестью товарищами он спешился в доме толмача Самалбека, и целая толпа ожидающих возбужденно загалдела:

- Приехал! Приехал!

Этим человеком, вынужденным принять нелегкое решение, появиться перед глазами массы людей, тобыктинцем, который должен был выступить на стороне Кокена, был не кто иной, как Абай.

Самалбека, киргиза по происхождению, семипалатинского мелкого чиновника, из тех, кого называли каратаяками, Абай особо ценил за кротость характера, говоря, что на должности, которая может любого сбить с пути, он ведет себя с редкостным достоинством. Абай желал избежать поначалу встреч с людьми обеих враждующих сторон, потому и остановился у Самалбека, где смог бы скрыться от бесконечных расспросов. Для начала он хотел узнать, кому и зачем будет нужен, как в целом сложатся обстоятельства на сходе.

Встретив и разместив Абая, Самалбек в своих речах проявил сдержанность - не только по природной скрытности, но и потому, что многого не знал, например, того, почему и уездный глава, и крестьянские начальники так легко согласились на выступление Абая, чем они руководствовались? По его мнению, Абай сам хорошо знает, как ему поступить.

- Мне известно одно, - сказал Самалбек. - Обе стороны желают видеть вас свидетелем. Я бы посоветовал вам выступить в обычной вашей правдивой манере, на что, думаю, и рассчитывают все на этом сходе.

Показания Абай должен был дать назавтра. Ближе к обеду он вышел из дома Самалбека, на каждом шагу встречая людей, желавших переговорить с ним наедине. По-прежнему, избегая больших собраний, он беседовал с людьми с глазу на глаз, посвятив этим встречам весь сегодняшний день до самой полуночи.

С той и другой стороны встреч потребовали влиятельные баи, он принял по одному от тех и других. Затем пришли обездоленные в результате стычки - кто потерял близкого, кормильца, сам впоследствии обнищал. Были такие, как Бостан, Кулжатай, Енсебай - кокенцы, получившие увечья, ставшие ущербными во время набега Тобыкты. Но и среди сотни нападавших тобыктин-цев, снаряженных на битву разными аулами, нашлось не менее десятка увечных - люди с поломанными ребрами, руками, с тяжелыми ранениями головы и лица, инвалиды, потерявшие глаз.

Пришла одинокая мать, старик, теряющий рассудок, несколько женщин с детьми... Эти последние осиротели, были вынуждены просить милостыни, поскольку их дети, мужья и отцы были теми тринадцатью тобыктинцами, что до сих пор так и не вернулись из кокенского плена.

Абай не отдохнул с дороги, даже не перекусил. До самой полуночи он сидел возле дома Самалбека, слушая тех и других, бедных людей, чья жизнь коренным образом изменилась в результате этой весенней стычки.

На следующее утро сход выслушал двух свидетелей, ближе к обеду открылось большое собрание под руководством уездного главы, с участием всех волостных правителей. Туда и пригласили Абая, послав за ним вестового в дом Самалбека.

Слух о том, что сейчас будет выступать «тот самый свидетель», мгновенно облетел весь лагерь. С родника, со стороны тугая, из дальних домов на склоне Арката к восьмиканатной юрте потянулись люди, озабоченные, как вчера утром Бостан со своими товарищами, и Абай шел от дома Самалбека в окружении толпы, которая двигалась по зеленой траве Копы вместе с ним.

Несколько сот человек окружили большую восьмистворчатую юрту, куда вошел Абай, иные пытались проникнуть внутрь следом за ним, кое-кому это удалось, пока атшабары не преградили вход.

Таких, ворвавшихся на собрание после Абая, было все же предостаточно: они переговаривались друг с другом, возбужденно галдели, казалось, и самому Абаю уже не останется места: во всяком случае, приветствий, которые он произнес, здороваясь с разношерстно одетыми чиновниками и казахскими акимами, никто не услышал.

Едва люди угомонились, как из середины послышалось объявление:

- По причине тесноты в юрте, предстоящее собрание будет проводиться снаружи, под навесом. Пусть все выйдут, как вошли!

С этими словами уездный глава направился к двери, волостные потянулись за ним. Пока все снова выходили и устраивались на лугу, прошел еще час.

Сидеть под палящим солнцем уездный глава не пожелал, и открытие собрания продолжало откладываться, пока между юртами не натянули большой холст, расстелив под ним ковры. Принесли сюда и стол, стулья. Площадка, отряженная таким образом для начальства и биев, стала сразу заполняться людьми, ищущими тени. Те, кому не хватило места сесть, теснились сзади, стоя на ногах. Люди стояли и между юрт, и выглядывали изнутри них, расположившись в дверных проемах. Толпа слушателей была значительна, в несколько раз превышала собравшихся на заседание биев.

Наконец пришло время для свидетельских показаний Абая. Глядя на множество лиц, со всех сторон повернутых к нему, он ощутил знакомый трепет: не раз приходилось ему выступать перед людьми, которые ждали, полагаясь, что он оправдает их надежды.

Теперь же он, смолоду немало говоривший на многих сходах, почувствовал особое беспокойство. Не сама масса посторонних людей, огромное стечение зевак волновало его, а то, что он должен был сказать. Легко быть свидетелем, но нелегко рассудить. Прежние сходы были не менее многолюдны, ничуть не легче этого, он не раз рубил самые запутанные узлы, всегда был строг, справедлив, внимателен, чтобы не опорочить свое имя. Но никогда прежде Абай так не волновался!

Он подходил к сегодняшнему выступлению не так, как ко всем предыдущим. Не Оразбаю, вперившему в него свой единственный глаз, он будет сейчас говорить, не биям, выставившим свои двести пятьдесят блестящих на солнце медных знаков, привыкшим торговать честью и совестью, он собрался открыть свою душу. Повидавший немало на своем жизненном веку, Абай больше всего боялся оказаться в долгу перед прошлым и будущим, чувствовал себя ответственным перед самой эпохой, а вовсе не перед чиновниками, готовыми сейчас зане-

сти на бумагу его слова. Ему казалось, что он будет откровенно говорить со своим сыном, со всем его поколением...

Самое странное, что он еще толком и не знал, какие именно скажет слова, но был уверен, что они придут вовремя, что сама совесть подскажет ему их. Вот и подошел его черед. Абай встал, снял с головы тымак. Его смуглое лицо стало бледным, спокойным. Заложив руки с тымаком за спину, он заговорил:

- Братья! Вы привлекли меня свидетелем по этому недоброму делу, что заставило собраться в одном месте весь люд одного дуана. Я и пришел дать свои свидетельские показания, как вы того потребовали. Я не могу рубить с плеча, тем более, что здесь собралось немало самых почтенных людей. Замечу лишь, для некоторых должностных лиц, сидящих тут, что человека красит вовсе не место, не должность. Человек находит свое счастье только в согласье с другими людьми. И я желаю, чтобы каждый человек нашел свою верную дорогу, свой счастливый жизненный путь. Справедливость - единственное снадобье от душевных ран. Справедливость, правда, - даже если она горькая. Лекарство всегда горькое, но я верю, что это лекарство вылечит вас от любого недуга. Вы, я понимаю, и сами думали обо всем этом, я же, насколько мне хватает ума-разума, стараюсь быть откровенным и говорить то, что представляется справедливым моей душе. Скажу прямо: это дается не легко!

Абай остановился, переводя дух. По толпе прошел ропот: все видели, что перед ними человек искренний и открытый.

- Люди все разные, - продолжал он. - Есть среди людей злоба и коварство. Иные размышляют только об этом. Говорят в народе: «трудно выкопать колодец иглой». Мне же думается, что копать колодец иглой легче, чем изгонять коварство, жестокость из душ некоторых чванливых гордецов. Именно эта мысль и есть главное в моем сегодняшнем свидетельстве!

Не все собравшиеся поняли, о чем так настойчиво хотел сказать Абай, но всем и каждому было ясно, что акын говорит очень важные, сокровенные слова. Он не стал углубляться в частности, в обстоятельства схода, но, оказавшись выше повседневности, напомнил о самой чистоте человеческой души, будто выдвигая на всеобщее обозрение новую ценность.

Среди бедно одетых жатаков рода Уак, жадно внимающих Абаю, сидел и Дармен. Он слышал одобрительные возгласы, цоканье языков вокруг, чем казахи привыкли выражать свое восхищение.

- О, Аллах, айналайын! - слышалось отовсюду.

- Да сбудутся твои мысли, пусть тебе сопутствует удача!

- Кто вспомнит о справедливости, как не ты!

Слыша все эти суждения, Дармен невольно загляделся на Абая, словно глазами незнакомого, постороннего человека. По его назиданиям и стихам, уму и душевным порывам Дармен прекрасно представлял себе этого человека. Тем более ему было удивительно сознавать, что вышел он из той же самой среды, что породила Кунанбая, где выросли и продолжают произрастать люди, подобные этому общему предку.

Много раз думал Дармен об одном: сможет Абай отринуть образы своих предков, если их честь на самом деле будет задета? Искренне преклоняясь перед старшим другом, он уже давно мечтал увидеть своими глазами этот миг. И вот, похоже, он настал! Как раз сейчас Абай и подошел к той узкой двери, каменному порогу предела своих испытаний.

«Как поступишь, Абай-ага, как преодолеешь этот порог?» - думал Дармен, весь напрягшись, подавшись вперед, внимательно прислушиваясь...

Во время своей речи Абай не слышал ни единого звука со стороны биев, к которым обращался, зато за спиной явно различал возгласы одобрения, слышал, как в многочисленной толпе кто-то восхищенно цокает языком.

Это были лишь вступительные слова, теперь Абай сообщил, что переходит непосредственно к свидетельским показаниям. Тут Оразбай и его родственники, сидящие рядом с ним, близкие ему не только по крови, но и по духу, оцепенели, потупившись в неприязненном ожидании.

- Не стоит спрашивать меня об обстоятельствах набега то-быктинцев на людей Кокена этой весной, - сказал Абай. - Никто не будет отрицать, что набег был. Как же такое произошло? Почему люди Кокена решились дать отпор тобыктинцам? Давайте вместе поразмыслим над этим...

Сказав так, Абай перешел с нынешних дел на события давнего прошлого:

- Я сам - сын рода Тобыкты, и должен, по праву, его защищать. Что я и сделаю, по собственному разумению, никому и ни за что не продаваясь. Именно защищая тобыктинцев, я и буду говорить откровенно о разбойных деяниях, о высокомерии, о насилии с их стороны. Я говорю это не со стремлением очернить тобыктинцев, а напротив - с намерением обелить их. Здесь я говорю о невинном их большинстве и о низости малой кучки тобыктинцев, подстрекавших кроткое большинство на преступное деяние. Я хочу оправдать моих сородичей в глазах кокенцев, размежевав их от злодеев и смутьянов, которые тоже суть - тобыктинцы!

Сказав эту тяжкую правду во весь голос, Абай почувствовал такое облегчение, что даже воздух полуденной жары показался ему прохладным. В то же время он видел, как заколыхались в разных местах лица тобыктинцев, как яро блеснул на него издали злобный глаз Оразбая.

- Астагыпыралла! - проворчал кто-то.

- Из ума выжил! - добавил другой сердитый голос.

- Предатель, изгой! - послышались ругательные возгласы в заволновавшейся толпе.

Абай лишь нервно повел плечами и продолжал во весь голос говорить о том, как на протяжении пятидесяти-шестидесяти лет тобыктинцы, начиная с правления Кунанбая, бесцеремонно занимали, силой отнимали стойбища и поселения рода Уак. Земли Жымба, Аркалык, Кушикбай, захваченные его отцом, бесспорно, принадлежат роду Уак. Перечисляя земли Акжал, Торекудук, Каракудук, Обалы, Когалы, из-за которых разгорелся кровавый спор, Абай даже точно назвал, какому аулу, какому роду кокенцев они принадлежат. Тобыктинцы насильно заняли все эти земли, бесцеремонно расселялись на них, и теперь, когда число людей Кокена выросло, и они потребовали вернуть свои законные владения, призвав с этой целью землемера, то-быктинцы пытаются подавить Кокен силой.

Обо всех этих обстоятельствах Абай поведал подробно и ясно, едва сдерживая досаду и гнев. Теперь многие тобыктин-цы молчали, опустив глаза, поскольку Абай привел неопровержимые факты.

Затем он перевел разговор на весенний набег, дерзкую выходку, совершенную нынешними Кунанбаями. Они заставили рыдать не только кокенцев, но и самих тобыктинцев. Абай рассказал о тех людях, кто пострадал в огне, который разжег Ораз-бай, обо всех увечных, убитых, плененных, об их обездоленных родственниках.

Голос его задрожал, глаза покраснели от напряжения, дыханье прерывалось. Он говорил с трудом, с яростной, мучительной борьбой в голосе, но сама мысль об этих людях как раз и заставила его преодолеть свою слабость, твердо и уверенно продолжать обличительную речь:

- Все вы видели, что я пришел на это собрание не в назначенный час, а позже. Задержало меня вот что: я хотел узнать побольше о пострадавших в том проклятом набеге, о людях, получивших увечья, о домочадцах тех, кто не вернулся. Приехав сюда вчера, я весь день и всю ночь слушал жалобы, своими глазами видел горькие слезы многих и со стороны Тобыкты, и со стороны Кокена. До сих пор тринадцать тобыктинцев сидят в кокенском плену, закованные по рукам и ногам. Некогда здоровые, достойные азаматы Бостан, Кулжатай, Енсебай и другие кокенцы стали в ту проклятую ночь убогими калеками. Они также приходили ко мне, чтобы поведать о своем тяжком положении. Одному из них сломали руку, другому выбили зубы, третьему переломали ребра. И ведь нет среди них ни одного бая, богача. Все они живут только своим трудом на земле, ремеслом. Как же им жить-то дальше? Сердце мое заходится, когда думаю об этом! У каждого из них дома плачут дети-малютки, старики-старухи, беспомощные больные, полагающиеся только на них. Только у этих трех джигитов на иждивении я могу насчитать двадцать четыре души, теперь обездоленные!

Голос Абая дрожал и звенел, сердце его учащенно билось, когда он стал поименно называть всех отцов, матерей тех джигитов со стороны Кокена, которые пострадали во время набега.

Далее он вспомнил тех тринадцать тобыктинцев, которые попали в плен. Все они были из пастухов и прислуги: пятеро - конюхами, шестеро - пастухами, двое - малаи, причем один служил у Оразбая, другой - у Азимбая. Трое из плененных пастухов работали на волостного Жанатая, еще несколько безответных, сирых бедняков влачили свое жалкое существование у порога таких баев, как Жиренше, Абыралы. Отцы и матери, малые детишки считают их убитыми, до сих пор плачут по ним, не находя себе места. Сегодня домочадцы всех этих людей вынуждены голодать, испытывать всякие унижения и незаслуженные обиды. Оказывается, семьи некоторых из них, как это узнал Абай сегодня ночью, вынуждены просить милостыню.

Он не только назвал всех этих людей, перечислил имена их отцов, жен, сообщил место расположения их аулов, но и с особой просьбой обратился к толмачу Самалбеку, чтобы тот записал в официальную бумагу все эти подробные сведения о них.

Далее Абай попросил записать более десятка имен тех людей, кто был изувечен, остался без руки, без ноги, с тяжелыми ранами головы, потерявших глаз. Однако, заметил он, те, кто затеял эту бузу - Оразбай, Азимбай, Жиренше, волостные Са-мен, Жанатай, ходят себе, как ни в чем не бывало!

Теперь слова, сказанные Абаем, истинные слова защиты безответных, несчастных людей, никогда прежде столь весомо не звучавшие с высокого общественного тора, стали более чем свидетельством - это было самое настоящее обвинение, причем столь прямое и жесткое, что почувствовали все, в том числе и дерзкий волостной из семьи Жокен рода Тобыкты. Этот молодой, своенравный аткаминер вдруг вскочил с места, зашумел, принявшись честить Абая на чем свет стоит:

- С чего это Абай разоряется тут за каких-то сирых и голодных, коих и числом не много в долине, да и следов их нет в песке? Старается, вроде как тот, кого назвали красильщиком, - тут же начал красить себе бороду, обольстившись новым прозвищем!

Довольный, как ему казалось, удачным словцом, волостной сел на место, стиснув зубы, всем своим видом показывая, насколько же он возмущен.

Тут из толпы послышался громкий голос Дармена:

- Оно и видно, Абай-ага, что здесь мало людей, почитающих вас! Как в наставлениях ваших: «Не будь сыном своего отца, а будь сыном своего народа!» Только сейчас я понял эти слова. Хотя, оказывается, не в наставлениях сила, а в правде, и вы ее произносите, словно хан, без сомнения и страха принимающий решение. О, мудрый мой ага, я готов жизнь отдать ради вас!

Дармен выпалил все это в сильном возбуждении, в его голосе звучали и трепетная радость, и гордость за учителя. Белки его больших глаз покраснели от слез, блестя на солнце так, что Абай видел издали эти лучистые искры... Сидевший рядом ко-кенец Кулжатай одобрительно похлопал Дармена по колену за эти слова, за его отвагу - произнести их прилюдно.

- Хорошо сказано! - воскликнул он, оглядываясь по сторонам, где сидели Бостан и Енсебай, - ты настоящий джигит, не в пример другим тобыктинцам. О таких, как Абай, и говорят: сын своего народа! Он ведь не побоялся обвинить не только дальних предков, но и собственного отца Кунанбая. Все во имя истины, что есть самое ценное на свете!

Бостан и Енсебай закивали ему в знак одобрения, последний подтвердил:

- Впервые вижу такого человека, как Абай-ага, он заслуживает всеобщего уважения! Удачи вам, почтеннейший!

Абай тем временем продолжал. Сейчас, когда он подробно поведал о безысходном положении людей, пострадавших от напастей, оставалось только сделать окончательные выводы. Он начал с вопроса:

- Теперь поразмыслите: так ли нуждались в землях, за которые они пошли на ночной набег, за которые пострадали, изувечились все эти простые люди - конюхи, пастухи, скотники, прислуга? Разве у них есть скот, который может пасть с голоду без земель Кокена? Разве они не могли найти куска землицы, чтобы поставить свои ветхие шалаши и лачуги? Зачем им нужны были Жымба, Акжал, Каракудук?!

Абай обвел слушателей взглядом, словно ожидая ответа на свой очевидный вопрос. Встретив напряженное молчание, ответил сам:

- Нет, они были вовсе им не нужны. Эти земли были нужны Оразбаю, Азимбаю и другим - тем, кто послал этих несчастных джигитов, используя их как выстреленные пули, обнаженные сабли, машущие соилы. Получат ли, наконец, достойное наказание смутьяны, использовавшие простой люд в своих корыстных целях?

Опять Абай замолчал, опять посмотрел на притихших людей. Ответил в жуткой тишине:

- Подобное требование раньше никогда не оглашалось, но сегодня я желаю, чтобы такие люди, как Оразбай, Азимбай и другие, сделавшие несчастными этих бедняков, понесли заслуженное, особое наказание. Я хочу, чтобы за преступления, обрекшие людей на несчастье, им вынесли самый строгий приговор.

Так сказал Абай, довольно спокойным и ровным голосом, и тотчас обратил свой взор в сторону чиновничьего стола, внимательно проследив, чтобы и эти слова были аккуратно внесены в бумаги.

На этом он решил завершить свое выступление, сказав напоследок следующее:

- Я считаю, что земельный спор должен решиться в пользу людей Кокена, сегодня испытывающих притеснения, людей, существующих честным трудом на своей земле. Я уже говорил в самом начале, что захват земель Кокена идет со времен Ку-нанбая. А теперь, пожалуй, скажу, когда и кем точно захватывались эти земли. Когда мой отец силою вторгся на земли Жымба, Аркалык, Кушикбай, мне было одиннадцать лет. Затем, нагло отобрав у Уаков Акжал, расположенный за Бильде, тобыктин-цы стали там расселяться и превратили это место в стойбище Шока. Вот здесь сидит сын того самого Шока, сегодняшний владелец тысячного табуна лошадей, Жиренше, тогда он был в возрасте шестнадцати лет. Вот тот Абралы в свои одиннадцать лет стал свидетелем, как его отец нагло расположил свои аулы в Обалы, Когалы. Когда в Каракудук, Торекудук насильно вторгся Аккулы, то Оразбаю было пятнадцать лет. Все это я знаю: кто и с какого времени начал насилие, обо всем этом и поведал вам! Если, услышав о подобной несправедливости, вы, сидящие здесь бии, решите, что не должно возвращать кокенцам земли, возвращать их людям, которые сегодня терпят насилие, набеги, проливают свою кровь, то, пожалуй, вас накажет Бог. Я завершаю!

Абай замолчал, присел на стул, предложенный ему Самал-беком. Вынул из кармана просторного бешмета большой носовой платок и устало вытер пот с широкого, открытого лба.

Свидетельство Абая было решающим для многочисленных участников чрезвычайного съезда. Не прикрываясь ложным честолюбием, не заступаясь за тобыктинцев по зову крови, откровенно высказав всю правду, что клокотала в его душе, Абай в конечном итоге справедливо разрешил спор. Выводы съезда были полностью в русле речи Абая и не нарушили ни одной ее грани. В конце концов пятнадцать баев рода Тобыкты во главе с Оразбаем были вынуждены подчиниться решению чрезвычайного съезда, состоявшегося в Аркате.

Все они были признаны виновными в разжигании раздора между двумя родами и должны были заплатить штраф родам Кокена по девять голов каждого вида скота, начиная с верблюда. Раздел земли, которому они пытались помешать, должен быть проведен в том же виде, как весной замыслил его Серке, пригласив землемера.

Такому исходу обрадовались многочисленные гости съезда, где людей из соседних родов - Сыбан, Керей, Уак, Бура, Матай было гораздо больше, чем тобыктинцев, про которых сейчас же сочинили насмешливое присловье, что напел какой-то находчивый острослов:

- Теперь Аргын не Тобыкты! Аргын теперь - и я, и ты!

После оглашения приговора, когда для Оразбая была потеряна уже всякая надежда, хотя бы и малая, до этого все же теплившаяся в глубине его души, он пришел в состояние бешеной ярости. Проходя вместе с Саменом мимо Абая, на миг задержавшись у ствола дерева, где стоял в тени Абай, он злобно бросил ему через плечо:

- Не знаю, чего ты этим добился, Ибрай, но хочу заметить, что ждет тебя большая беда.

Абай в ответ рассмеялся и сказал, рассмешив этим и других людей, переводящих дух в тени чинары:

- Е, Оразбай! Не тонким словом ты блещешь, но очень даже толстым, как сам ты, как твоя толстая сума и толстый твой соил. Что - не знаешь теперь, на кого замахнуться этим орудием?

Абай и не знал, что своей острой шуткой, в сущности, легким замечанием, сказанным второпях, задел Оразбая за живое, ненароком ударил в самое его больное место...

Повернувшись спиной, Оразбай услышал многоголосый смех. Уже уходя, он тихим, злобным шепотом пробормотал какую-то клятву. Молодой Самен, верный черный шокпар Ораз-бая, его кровожадная рука, чуть ли не лопнул от возмущения. Задержавшись за спиной своего владыки, он прямо посмотрел на Абая и проговорил сквозь зубы:

- Мырза Абай, вы, наконец, добились того, о чем так долго мечтали. Заставили-таки уткнуть глаза в землю самых достойных людей Тобыкты!

Абай поначалу глянул на него с недоумением, затем, вспомнив, кто перед ним, вспомнив также все его мерзкие деяния, почувствовал, как ярость заливает его собственные глаза.

- Это ты-то достойный?! - вскричал Абай. - Ты тот самый достойный, весьма достойный, достойный из достойных?

- Знаю, - угрюмо возразил Самен, - что лично вы не считаете меня таковым. Однако меня выдвинули в волостные другие люди, избрал сам народ...

- Скот тебя избрал, а не народ! Твой личный скот, который ты пустил на взятки. Да ты и в жертвы не годишься тем людям, что выбрали тебя в волостные.

- Считаете, что я не могу управлять волостью?

- Волость, доставшаяся недостойному, несчастная волость.

- Что ж! Я бы мог и потягаться с вами. Завтрашние выборы покажут, достоин я или нет. Только непременно покажитесь там!

Говоря так, Самен прямо-таки дрожал всем телом. Кончик его носа покрылся мелкими бусинками пота, искрившимися на солнце, словно роса. Обычно малозаметные рябинки на его лице теперь обернулись пестротой, как пойма у водопоя, а рыжие волосы, казалось, запылали на землистом, посеревшем лице. Но так и не дожидаясь ответа, жестоко разгневанный Са-мен повернулся и ушел вслед за Оразбаем.

Молча пройдя незначительное расстояние по лугу Копа, они оба присели на траву. Несколько поодаль, чтобы не мешать их разговору, но все же самим своим присутствием давая понять, что он заодно с ними, расположился Есентай, сопровождавший обоих с момента стычки.

Оразбай был бледен, без единой кровинки в лице. Оглядевшись по сторонам, даже весьма круто повернувшись на месте, чтобы при помощи своего единственного глаза наверняка определить, что рядом нет посторонних, Оразбай заговорил:

- Я предупреждал: кровный враг недалеко, он рядом! Это и есть - Ибрай!

- Он, точно он! - подхватил Самен, все еще не в силах успокоиться, часто дыша. - Теперь уже не сомневаюсь: он враг! Из кожи вон вылезет, только бы опозорить тобыктинцев, всех самых лучших из рода, особенно вас и меня!

Лицо Оразбая исказилось, он вспомнил, как надсмеялся над ним Абай, и с горькой улыбкой повторил его слова:

- Как он сказал? Твой соил толст, но не знаешь на кого замахнуться... Он же ведь так сказал?

- Он это на свою беду сказал! Помните, Оразеке, слова Азимкана-торе? Тот-то уж знает, на кого замахиваться.

Говоря так, Самен чуть ли не подпрыгивал на месте, будто бы готовый сейчас же полезть в драку, рвануть кого-нибудь за грудки. Оразбай обнял его, стал успокаивать, раскачивая, будто баюкая ребенка.

- Барекельди! - воскликнул он. - Хорошо, что напомнил. Сам торе дал мне курук в руки. Пусть же исполнится его желание! Я ведь говорил, он - теперешний глава казахов. Вот и передам бразды ему, сам поддержу его. Только вот. - Оразбай прикусил свой палец, о чем-то задумавшись, затем встрепенулся: - Был же удобный случай! Ибрай только что сам напрашивался своею шуткой! Как же я оплошал! Надо было взять мне в руки толстый соил. Теперь сожалею.

- Не стоит так убиваться, Оразеке! - ободряюще воззвал Са-мен, прерывая Оразбая, который в неистовстве все повторял одно и то же, будто уже причитал.

Самен знал, что собирается предпринять его старший друг, поскольку в ближайшее время должно было состояться некое важное событие. Сам весь пылающий жаждой мести, готовый броситься в огонь, теперь он желал, чтобы Оразбай не изменил своему намерению.

- Да пусть исполнится твое желание, - сказал Самен. - Подойдет его черед.

- Какой еще черед? - не понял Оразбай.

- Предстоящие выборы. Разве это не удачный случай? Как сегодня объявили на сходе, уездный голова и двое крестьянских начальников не собираются возвращаться в город, а поедут по степным волостям, проведут там выборы. Недели две будут выборы в волостях Кызылмола, Енрекей, Кандыгатай, затем, еще через три недели, приедут к нам, в Тобыкты. Мне же ведь уже сказали: скоро будем у вас, поставь юрты, подготовь людей к выборам!

- А Ибрай приедет туда?

- Конечно! Пусть только мырзы Жокена уговорят людей, чтобы повторно выдвинули меня в волостные. Абай сейчас своими устами перед народом сказал, что помешает мне. Чую, что он серьезно возьмется за дело: все свое влияние использует, чтобы снять меня с должности. И на толмачей, и на самого уездного главу! Разве это не повод, чтобы прилюдно начать распрю?

Самен знал, что Абай зол на него, и столь же хорошо знал -почему... Став главой волости Коныркокше, он рыскал по этой земле, словно матерый волк. Из аула в аул ходили слухи о его пагубных деяниях: тут угнал скот, там земли пожег.

В поисках защиты бедные люди Кокше обращались к Абаю: «Если сможешь, то словами либо делами избавь нас от этого изверга. Он хуже двуглавой змеи из старой сказки: не только отбирает коней да пищу, но и унижает, притесняет людей, заставляет рыдать вдов и сирот!»

Так было сказано в приговоре к оязу, кому жаловались на Самена самые что ни на есть кроткие люди. Примерно с такими же словами они обращались и к Абаю, и к другим сородичам.

Все эти отчаянные вопли и жалобы уже давно доходили до ушей Абая. Слышал он их от многих людей, когда ездил по джайлау Коныркокше. Со вчерашнего дня говорилось об этом и на сходе в Аркате, что и послужило поводом для Абая высказать, при случае, свое возмущение Самену в лицо, словно стегнув его камчой.

Самен понимал, что Абай, который назвал его недостойным даже в жертву людям, выбравшим в волостные, теперь постарается помешать выдвижению по второму разу. Самен и Ораз-бай ждали от Абая какого-то нового подвоха и немедленно приступили к довольно решительным действиям...

Выехав из Арката, Оразбай прямо проследовал в аул Са-мена. Жителей этой местности со стороны называли «жаман Тобыкты»⁷⁹, сами же они себя причисляли к роду Жокен. Именно жокенцы и составляли большинство населения Коныркокше. Кроме них здесь жили люди из рода Мамай, и совсем немного - из Кокше.

Остановившись у Самена, Оразбай в три дня собрал всех аткаминеров Жокена, пригласив вдобавок баев Мырзы - самой большой семьи рода Мамай.

С именем Аллаха на устах и призывая духов предков, Ораз-бай произнес свою обычную бесноватую речь, на чем свет стоит ругая Ибрая, Кунанбаева сына.

- Именно Ибрай, - говорил он, - унизил, опозорил тобык-тинцев на сходе в Аркате, положил нас на лопатки перед родом Уак. Вот увидите, на предстоящих выборах этот самый Ибрай привяжет вас к стремени какого-нибудь безродного бедняка из рода Кокше!

В тот день были зарезаны несколько баранов, затем и серая кобылица, с этой жертвой и произнесли слова клятвы, заверяя друг друга в согласии. Так, используя все свое влияние, Ораз-бай перетянул на сторону Самена всех мырз Жокена, окончательно повязав их словами клятвы.

Недели через две после того на жокеновском джайлау Акша-тау были поставлены юрты, на стойбище Кошбике готовились к выборам. За три дня до их начала к Оразбаю, тем временем вернувшемуся в свой аул, на двух сменных конях прискакал вестник. Вот что сообщал через него Самен: «Если выборы пройдут по шарам, то победа за мной. Однако сюда собирается приехать Абай. Он может помешать, коль скоро снюхается с уездным чиновником и толмачом. Приезжай сам, никак нельзя без тебя. Оразеке, приезжай немедля, как и обещал!»

Получив такую весть, Оразбай тотчас сел на коня, как всегда, взяв с собой Есентая, своего постоянного спутника, и еще двух джигитов. Есентай был грузным, тяжеловесным, толстым, словно тот черный шокпар Оразбая, однако стоило ему слово сказать, как он бессловесно следовал за ним. Сев на коней, несмотря на свои годы, они пустились быстрой рысью, как в прежние времена, когда барымтачили вместе по всему краю.

До Кошбике добирались с одной ночевкой, хоть путь был и не близкий. Остановку предполагали в ауле Такежана, чтобы вместе обсудить свои замыслы. Первые версты на своем белогривом медлительном коне Оразбай преодолел неспешно, затем, разогнавшись и перейдя на быструю дорожную рысь, ватага в сумерках прибыла на место ночевки. По распоряжению Ораз-бая, Такежан приступил к делу, едва допив чай: он вызвал из соседнего аула Шубара, взял с собой Азимбая. Вскоре все трое иргизбаев и Оразбай удалились в степь и, совещаясь долго, до самой полуночи, тайно замыслили свое неслыханное злодеяние. В завершении разговора Оразбай, как обычно, наседая в присутствии Такежана на Азимбая и Шубара, сказал:

- Ваши отцы не простые люди, каждому из них в имени дали одно и то же слово - берды!⁸⁰

Говоря так, он разумел Кудайберды, отца Шубара, и Такежа-на, отца Азимбая, чье имя по рождению было Танирберды.

- Вы, стоящие рядом со мной, - продолжал Оразбай со значением, - прямые потомки Оскенбая, дальнего вашего предка, и хаджи Кунанбая, предка ближнего. И вы оба - единомышленники мои! От имени этих двух великих духов я приношу в жертву Ибрая, вычеркнув его из их потомков!

Произнеся свое страшное заклятие, он умолк, глядя по очереди на трех иргизбаев, в ожидании, что скажут они. Все трое молчали, возражений своих не высказали. Казалось, кровавое решение, прозвучавшее из уст Оразбая, даже не заставило поморщиться этих людей. Лишь едва заметно кивнул Шубар, как только Оразбай пронзительно посмотрел на него. Ничего не сказал вслух, не выразил свое согласие словами, но по виду было ясно: все принимает... А в Азимбае и Такежане Оразбай не сомневался и без всяких слов.

- Так и порешили! - отрезал он, как только заметил кривым своим глазом скупой кивок Шубара, быстро встал с места, опираясь на камчу. Крикнул в темноту, где ждал верный Есентай:

- Подводи коня!

Он приехал в аул Такежана в сумерках, под покровом ночи и уезжал, дабы избежать лишних свидетелей этой встречи.

Оразбаю было на руку, что эти трое иргизбаев затаятся до поры до времени, пусть никому в голову не придет, что между ними сговор. Не дожидаясь рассвета, даже не отужинав, лишь вдоволь напившись кумысу, он сел в седло. Как в молодые годы, бодро пустился в путь, гоня быстрой рысью своего медлительного белогривого коня. Темной ночной степью свита Оразбая во главе с ним двинулась на Кошбике.

Абай также направлялся туда, двигаясь с другой стороны, со своими четырьмя товарищами. Если Оразбай ехал ночь и объявился на рассвете, то Абай прибыл на место выборов лишь во второй половине следующего дня.

Он не мог спокойно усидеть дома, вновь услышав о жестоких деяниях Самена в отношении людей родов Кокше и Мамая. Абай твердо решил быть на этих выборах и всеми силами бороться за то, чтобы сняли с должности жестоких, ненасытных волостных.

- Хотя бы малость облегчить существование беспомощным людям! - с горечью сказал он Какитаю, которого взял с собой в поездку.

Преданный джигит был единственным близким товарищем в его сопровождении - остальные трое были просто соседями.

Спешившись со своими спутниками у отдельного дома, предоставленного здесь ему, Абай узнал, что на место выборов только что прибыл и уездный глава. Наспех попив немного кумысу, Абай собирался к Маковецкому.

Он и не догадывался, что джигиты, приставленные к нему в этой юрте, были людьми Самена. Подавая кумыс, один из них слышал разговор Абая с Какитаем и понял, куда пойдет вскоре мырза. Тайный соглядатай незаметно выскользнув наружу, где ждал его другой, рыжеволосый и щербатый молодой джигит.

- Иди, передай, - шепнул один шпион другому, - Абай сейчас собирается к оязу!

В соседних юртах, закрытых наглухо, тихо сидели атками-неры, человек пятьдесят-шестьдесят озлобленных людей, возглавляемых Саменом. Не только камчи были у них в руках - некоторые поигрывали шокпарами, кое у кого даже поблескивали на поясах кинжалы. По сообщению молодого соглядатая, вся эта толпа вмиг окружила юрту, где остановился Абай. У самого порога откуда-то появился Есентай. Он отвел Самена в сторону и, уперев руку ему в грудь, исподлобья уставившись на него своими маленькими, выпучившимися от волнения глазками, сказал назидательно:

- Нельзя быть батыром лишь духом своим! Действуй крепче руками, бей смелее.

Он взял из рук Самена тонкую плетку, взамен вручил ему свою толстую, из телячьей сыромятины, восьмижильную камчу.

- Вражина достал нас до самых костей, - продолжал Есен-тай. - Будь жесток, не жалей и самого себя. Поручаю тебя духу твоего Жокена!

Дух Жокена был, похоже, очень злобным духом, а его черная кровь, бурлившая в жилах Самена, немедленно призвала его к действию. Самен широко распахнул двери и быстро вошел в юрту, за ним, не скрывая своего оружия, теснясь толпою, устремились и остальные. Абай не испугался - скорее, опешил от неожиданного вторжения. Самен подошел к нему широким шагом, произнеся на ходу грубое ругательство. Вскричал, с ненавистью глядя на Абая:

- Ты отстанешь от меня или нет?!

Эти слова не были вопросом и не требовали ответа: Самен тут же с размаху ударил Абая камчой по голове. Абай потерял равновесие, его грузное тело покачнулось. Тут же со всех сторон на него посыпались удары, Абай упал наземь, не удержавшись на ногах. Дико вскрикнул Какитай...

Вдруг из толпы налетчиков вывернулся кто-то и бросился на Абая, но не с целью нападения. Кто-то еще метнулся. Еще кто-то. Их оказалось несколько человек: неизвестные из среды нападавших, они упали на него, прикрывая своими телами - то ли из сострадания, то ли просто испугавшись, что на этом месте, с их участием, будет совершено убийство. Но другие, не сумев достать Абая плетями, кинулись на тех, кто был с ним в доме - Какитая и других джигитов. Какитай, не помня себя от страха, закрывая голову от ударов, успел выскочить наружу и бросился в сторону юрты уездного главы, отчаянно взывая о помощи, громко крича по-русски:

- Помогите! Спасите!

Пока стражники уездного главы поняли, в чем дело, пока выскочили на улицу, паля из винтовок в воздух, прошло довольно много времени, и Абая успели крепко избить. Толпа нападавших бросилась врассыпную, Абай остался лежать без сознания посреди юрты.

Как только он пришел в себя, одна-единственная мысль забилась в его израненной голове: «Зачем я еще живой? Лучше бы убили!» Он повторял это снова и снова, думая о том, что был подвержен такому наказанию, что хуже самой смерти.

Так дико и просто - замыслы коварного Оразбая и зверские желания Самена, давно скалившегося на него, все же осуществились. Днем и ночью, месяцами, годами живя в окружении ненавистных врагов, но не побоявшись, рискнув приехать в самое их логово, Абай теперь лежал весь в крови, с глубокими ранами на теле, со смертельной раной в душе.

Жители аула в Шакпаке, куда вернулся Абай, не решались поднять глаза, заглянуть ему в лицо. Взрослые и дети, родичи и соседи, все эти любящие души также испытали на себе удар, что пришелся по Абаю. Но все они еще не могли осознать, что была кощунственно попрана не только честь Абая, но и поругана честь каждого из них.

Айгерим никому не позволила встретить мужа, сама взяла под уздцы и привязала его коня, своими руками приняла камчу Абая, который молча обратил к жене усталое, израненное лицо. Последующие дни он также молчал, все больше лежал без движения, словно в беспамятстве, между жизнью и смертью. Молчала и Айгерим, тихо лила слезы по ночам, плакала и днем, если никто не мог ее видеть. Казалось, она постарела за это время: на ее лице стали ясно видны морщины, под глазами темнели сизые круги - извечные знаки печали и горя...

Отчаянно, тяжко переживал происшедшее Дармен, ни на мгновенье он не мог уйти от боли и скорби, что навалились на его душу. Войдя к себе домой, он бессвязно принялся рассказывать Макен о беде, случившейся с наставником, но не в силах говорить внятно, упал, будто в припадке, на постель, уткнулся в подушки и горько зарыдал, задыхаясь в бессильном плаче.

Макен в ту минуту, как он вошел, сидела возле постели и что-то штопала. Увидев мужа, она громко вскрикнула, в испуге отбросила рукоделие. И затем, преисполнившись сострадания, вместе с ним стала рыдать и причитать.

- Славный мой агатай!

- О, бедный агеке! Как жаль его!

- Великий агатай! Мне бы стать жертвой твоей!

- Агажан! Лучше бы мне стать жертвой твоей!

В полном смятении, растерянная, Макен то подходила к Дар-мену, обнимая его, успокаивая, то сама, теряя силы, валилась с рыданьями на подушки. И Дармен, спохватившись, то пытался утешить свою жену, то сам исходил в рыданиях. Так, то плача, то успокаивая друг друга, провели они долгое время ночи.

Когда, после всех этих мучительных часов страданий, Дар-мен пришел в себя, он понял всю подоплеку смертельного унижения Абая в Кошбике, его первопричину. Этой правдой он поделился с Макен. Дармен говорил с женой, обращался к ней, но, казалось, что слова его обращены не только к ней, но и к Абаю. Он смотрел в стену своей юрты - в сторону Большого дома, где сейчас пребывал Абай.

- Дорогой, славный агажан, учитель мой! - говорил Дармен.

- Они отомстили тебе за твое свидетельство, данное в Аркате! Которое ты дал ради чести, ради человечности, ради справедливости... И как же ты пострадал за это!

Вскоре, во второй половине следующего дня, в степи послышался шум большого кочевья. Это в Шакпак, якобы оказывая сочувствие Абаю, со своим аулом прибыл Такежан.

В тот же вечер Магаш, Какитай и Баймагамбет ехали по окраине аула и вдруг заметили коня под седлом, спрятанного под ветвями одинокого дерева.

Это был гнедой в яблоках конь, он поднял голову, заслышав стук копыт, и посмотрел на всадников. Магаш и Какитай, тотчас узнав знаменитого скакуна, насторожились. Магаш схватил гнедого за повод, из-под брюха коня тотчас выскочил человек, до сих пор хоронившийся под ним, вспрыгнул на круп и мигом оказался в седле. Это был не кто иной, как вор Кикым, приспешник Оразбая.

- Стой! - громко закричал Какитай, но Кикым, дав гнедому шенкелей, сорвался с места и, огибая крайние юрты, с быстротой молнии понесся на запад, в сторону аула Оразбая.

Этот хитрый, широко известный по всей округе вор, явно появился здесь неспроста. Несмотря на погоню трех всадников, ему удалось скрыться: все только и успели заметить длинное тело этого высокорослого безбородого человека, его крючковатый нос, когда он оглядывался на скаку. Стремительный гнедой оставил преследователей далеко позади, в клубах дорожной пыли на взмыленных конях, что просто вывело из себя Магаша и Какитая, словно бросив их самолюбивые сердца конников в огонь.

Быстроногий в белых яблоках гнедой по кличке Танбалат был раньше непревзойденным скакуном старшего брата джигитов - Акылбая, затем он переходил из рук руки: сначала коня выпросил Азимбай, потом он был подарен сватам в аул Ораз-бая. Говорили, что Танбалат трижды приходил первым на бай-гах в Есболате.

Не составляло большого труда догадаться, зачем лукавый вор Оразбая, приехавший сюда на Танбалате, хоронился от посторонних глаз за аулом. Ясно, что его послал Оразбай, и послал к Такежану и Азимбаю, чтобы они донесли через него, что происходит в ауле Абая. Какитай и Магаш ехали теперь к Абаю, с возмущением обсуждая недавнее происшествие.

Абай, и так последние дни бывший не в себе, молча сидевший в Большом доме, едва заслышав у порога шаги, встрепенулся, толком и не разглядев, кто пришел:

- Что там еще случилось? А ну, говорите скорее!

Магаш ничего не хотел скрывать от отца.

- Такежан - будь он трижды проклят!.. - сказал он и поведал отцу о случившемся.

Выслушав его, Абай решительно встал.

- Подай мой тымак! - сказал он Баймагамбету, нетерпеливо протягивая руку.

Тот, вместе с тымаком, подал и камчу. Абай двинулся к выходу, крича на ходу:

- К чему мне оставаться рядом с этими людьми!? Ядовитая змея сидит у меня за пазухой! Я ухожу. Нет меня больше, ни для кого из вас! За мной, Баймагамбет!

Рядом с Большим домом был привязан к поперечине серый иноходец Есентая, на котором Абай ездил в последнее время. Он отвязал коня, сел в седло.

- Садись на этого коня и веди меня! - сказал он Баймагам-бету, указав на скакуна Магаша. - Прочь от этих людей, от этой лживой жизни!

Абай был белым, как бумага, щетина топорщилась на его лице, так как скулы были сведены от гнева. Баймагамбет проворно вскочил в седло и вывел коня вперед.

- Куда скажете? - оглянулся он.

- Гони на запад! - крикнул Абай и, ударив стременами серого иноходца, с места рванул в карьер.

Магаш и Какитай замерли на месте, перепуганные, растерянные, не в силах даже шевельнуться.

Дробный топот копыт еще не стих вдали, как к Большому дому подъехали Исхак и Шубар. Растерянные лица джигитов насторожили Исхака.

- Что тут случилось? - встревоженно спросил он. - Не Абай ли это уехал? Зачем?

Магаш не смотрел на подъехавших: он стоял боком к этим родственникам и заговорил, обращаясь в сторону, будто сам с собой, глаза его были полны слез...

- Что такое в этом мире творится? Отец ушел. От нас, из этого стойбища. Вон, уезжает, решил более не возвращаться.

- Ойбай, да что это он надумал? - сказал Шубар, изображая сочувствие. - О, Кудай, о чем это он? Неужто так и отпустим? Исхак-ага, чего стоим, поехали!

С этим словами, нахлестывая коня, Шубар поскакал вслед за Абаем. Вместе с ним ускакал и Исхак.

Вечерело, безоблачное небо над джайлау в вышине стало густо-синим. Огромный шар медленно заходил за горизонт, желтый степной простор наливался багровой краской. Все казалось иным, странным в пору заката солнца: и горные хребты вдали, и стадо коз у степной дороги, и холки коней, быстро несущих Абая и Баймагамбета к западу.

Погоня стала ясно слышна, заглушая топот копыт их собственных скакунов. Абай, казалось, не замечал, даже не оглянулся. Баймагамбет же натянул поводья, остановив своего коня.

В этот миг Исхак и Шубар поравнялись с Абаем, обойдя его с обеих сторон, спрыгнули с седел. Шубар, метнувшись к нему с серым лицом, схватился за поводья иноходца.

- Агатай, куда же вы? - вскричал он плачущим голосом.

- Отпусти! - крикнул Абай сердито.

Тут Шубар дважды обернул вокруг своей шеи, прямо поверх длинной черной бороды, повод коня Абая, будто готовый быть удушенным на месте, только бы не отпускать его. Проговорил с притворной жалобностью:

- Айналайын, Абай-ага! Ты же не уйдешь от нас, не покинешь родных-близких! Если решился уйти, то прежде задуши меня, растопчи копытами, железными подковами!

Тут же подхватил Исхак, держащий коня Абая за узду с другой стороны и тем самым сводящий на нет смехотворную попытку Шубара лечь под копыта.

- Успокойся, Абай! - сказал Исхак тоном человека, якобы искренне озабоченного происходящим. - Да и не время тебе ехать! Есть еще одно, что ты должен узнать... Только что я заходил, справлялся... Магыш, оказывается, лежит сейчас при смерти! Ты что же, предашь память своего сына Абиша, когда его супруга потеряла рассудок, лежит, просит: «Хотя бы разок повидаться с отцом перед последним вздохом, поблагодарить за все хорошее!»

Абай вздрогнул, выпрямился в седле.

- И то правда! Что же это я? Как мог я забыть о ней! Ведь она гораздо несчастнее, чем теперь я.

И Абай отказался от своего намерения, решив немедленно возвратиться.

Магыш в эти самые минуты умирала, лежа в траурной юрте, что была поставлена на самой окраине аула два года назад. Возле высокой постели сидела ее лучшая подруга Макен, держа голову одинокой вдовы на своих дрожащих коленях.

Горе потери, боль утраты поразили, словно ядом, это молодое, сильное тело. Глубокая тоска мучила Магыш две зимы и три лета, теперь клятва, данная ею у гроба любимого мужа, исполнялась.

Абай вспомнил свои недавние стихи. Думая о ее безутешном, неизбывном горе, неотвратимо поедавшем душу невестки, словно болезнь, горе, которое и в сердце Абая поселилось теперь навсегда, он написал плач, и сейчас, скача во весь опор к одру умирающей, припомнил его строки...

Я стал бедней бедняка, Меня сгибает тоска.

Опоры ищет рука, -

А где она, где она?! Лишь горечь сердцу близка, Ему отрады не знать.

Мне наша скорбь тяжела.

Мой сын не встанет от сна. Мне трудно стало с людьми, Навеки я одинок.

Магыш, родная, пойми!⁸¹

Теперь безутешная вдова достигла своего, исполнила клятву. Магыш умерла в тот самый миг, когда Абай, отделившись от Шубара и Исхака, вдвоем с Баймагамбетом подъехал с тыльной стороны к траурному жилищу Абиша.

Еще на пороге, увидев глаза Макен, Абай понял, что это уже произошло. Он молча обнял свою мертвую невестку, и его крупные, горячие слезы тяжело упали на ее белое лицо.