Путь Абая. Книга IV

1

Абай проснулся с чувством глухой тревоги. Снаружи за юртой слышался странный шум. Словно приехало великое множество всадников, громко переговариваясь, спрыгивали с лошадей и сбрасывали на землю соилы, - с деревянным стуком падали и рассыпались по земле сухие палки. Топали, отфыркивались лошади, звенела сбруя, перекликались грубые мужские голоса.

Кто бы мог с таким шумом нагрянуть в дом с закрытым тунду-ком⁶⁵, в котором хозяева отдыхают? Было послеобеденное время, Абай прилег совсем недавно.

Подняв голову с подушки, он обернулся к выходу и увидел Айгерим, стоявшую у двери и выглядывавшую наружу, сдвинув полог.

- Что за люди? Откуда? - осевшим со сна голосом спросил Абай.

Айгерим не успела ответить - словно быстрый вихрь, ворвалась в юрту Рахиля, маленькая дочь Абиша. Проскочив мимо бабушки, что-то быстро сказав ей на бегу, Рахиля с криком «Аке! Аке!» бросилась прямо к Абаю. Он принял ее в свои раскрытые объятия.

Теперь все внучки и внучата возраста Рахили величали Абая не «ага» или «ата», но неизменно ласковым - «акетай», «аке»⁶⁶.

Обняв деда за шею, девчушка принялась торопливо сообщать ему новость, лепеча сладким для ушей Абая голосом:

- Ойбо-ой, акетай! Там много плохих воров приехало! У них длинные соилы! Они с кем-нибудь драться хотят, аке?

Абай, целуя девочку в макушку, поверх ее головы вопросительно смотрел на Айгерим, ожидая от нее ответа. Наконец спросил у жены еще раз:

- Кто они? Ты узнала кого-нибудь?

- Да, - был спокойный ответ, - среди них мой Шырак.

Айгерим, по обычаю, назвала вымышленное, а не настоящее имя родственника мужа. Кого именно, Абай не сразу понял.

- Какой Шырак?

- Сын нашего Айнеке из Малого Каскабулака.

- Неужели Азимбай?

Абай вспомнил о племяннике, потому что в этом году Таке-жан, названный Айгерим - Айнеке, выбрал летние пастбища в урочище Каскабулак. И только лишь он произнес имя Азим-бая, как большая чернобородая голова в тымаке просунулась в юрту. Невнятно пробурчав слова приветствия, без приглашения Азимбай прошел на тор и уселся, скрестив ноги. Вслед за ним длинной вереницей вошло около десятка человек, возвещая салем, и присели кто куда. Все это были крепкие бородатые и усатые мужчины, одетые в старую, ношеную одежду. С виду -байские соседи.

Когда незваные гости расселись, Абай удивленно спросил у Азимбая:

- Куда едете? Что случилось?

Азимбай заговорил, непонятно усмехаясь в бороду.

- Едем разбираться по одному делу. К вам заехали, потому что ага велел оповестить вас.

- О чем? Какое дело?

- Апырай, разве вы не слышали? А ведь уже давно назревает вражда...

- Ладно, говори яснее! - нетерпеливо перебил Абай.

Он почти с отвращением смотрел на племянника, по лицу которого блуждала странная, невнятная, неприятная ухмылка. Глядя исподлобья на Абая, племянник ответил все с той же кривой улыбкой:

- Назревает вражда между родом Уак с Кокена и нашими сорока родами. Неужели не слышали? У них появился некий грамотей и плут по имени Серке, он привез с собой из города не то «жемтемира», не то «земтемира»⁶⁷, и отрезал кусок нашей земли в пользу рода Уак, как раз у Есболата, Тасболата, Кара-мырзы и Дузембета, что в Бугылы. А теперь, волоча свою полосатую деревяшку, появился аж возле Сак-Тогалака. Отмеривает земли вокруг колодцев наших родичей Олжай, что рядом с землями Кокен, собирается их тоже отрезать...

Абаю об этом уже было известно, - кроме того, что касалось колодцев Олжая. Решил уточнить, спросил:

- Какие колодцы, какие земли в Есболате собирается отрезать землемер?

- На Верхнем Жымба, Нижнем Жымба, Караган-Копсакау, также урочище Шолак-еспе до самого Бильде. Далее этот проклятый Серке и уездный земтемир, шагая от Обалы до Тореку-дука, намерены выйти к Шагану, к самому подножью Семейтау. Короче, собираются отрезать почти все тобыктинские пастбища Кокена в пользу Уака. Нападают не на отдельных старшин и их аулы, а на весь Тобыкты, считай.

- Ну, а тобыктинский честной народ что собирается делать? - усмехнувшись, спросил Абай.

- Оразеке возглавил тобыктинцев, народ будет слушать его, - сообщил Азимбай, хорошо зная, что это меньше всего понравится Абаю. - Главный враг - враг всего народа, самый главный спор - земельный спор, говорят. Оразеке обратился к Серке: «Ты скажи этому жемтемиру, чтобы он остановился! Сами будем разбираться между родами!» Три раза посылали своих людей. Но эти уаки отвечают одно: мол, достаточно натерпелись от тобыктинцев. Теперь пусть нас рассудит городской начальник! И после этого Оразбай бросил клич: «Тобыктинцы, на коней! Отомстим этим извозчикам, презренным жатакам, ковыряющим землю, всем голодранцам уакам!» Стал собирать джигитов. Прислал послание и нашему ага: «Пусть приведет коней, пригодных в набег. Пусть вооружит соилами достойных джигитов!» Вот и едем к Оразбаю в его стан. Буду биться с уаками, головы своей не пожалею!

Высказав все это, Азимбай принялся за кумыс, предложенный гостям хозяйкой. Была пора, когда доят только жеребых кобылиц. В небольшой сабе, из которой разлили кумыс для взбалтывания в серебряную чашу, выставленную Айгерим, напитка содержалось немного, но его хватило на всех.

Выслушав Азимбая, Абай коротко высказался, не скрывая усмешки:

- Слова - ветер, рот - ворота... Раскрылись, закрылись... Ну и разболтался ты, наш тобыктинский вояка!

Молча допивая кумыс, Азимбай ничего на это не ответил. Поручение, данное ему отцом, он считал выполненным.

- Теперь, Абай-ага, вы все слышали. Хотелось бы и мне услышать, что скажете сородичам, которые сейчас садятся на коней, что хотите передать Оразбаю?

Абай услышал, как голос племянника в этом месте лицемерно смягчился, стал вкрадчивым. Но он не дождался того, чего хотел: Абай и не думал открывать перед ним подлинных своих мыслей. Он готов был поддержать уаков, а не тобыктин-цев, причем не только в душе, но и конкретными действиями. Придет время, и он все выскажет самому Оразбаю, а не этому «тобыктинскому вояке». И Абай ответил ему в привычном по отношению к племяннику насмешливом тоне:

- Е, зачем Оразбаю вооружаться, садиться на коня и скакать куда-то в поисках врага? У таких, как он, враги всегда очень близко - это они сами. Пусть хватает себя самого за воротник.

Озадачив племянника таким ответом, Абай говорил дальше:

- Насильник сам погибнет от насилия. Набеги с черными шокпарами ушли в прошлое вместе со временем Кунанбая. Неужели Оразбай не почувствовал этого на себе? Если нет, то обязательно почувствует. А вместе с ним и вы тоже. Скачите, бейтесь мордой о камни, будет вам знатная наука!

Азимбай поднялся, подал знак рукой своим людям: уходим! -и, холодно попрощавшись, первым вышел из юрты.

После его ухода Абай обстоятельно поведал Айгерим обо всем происходящем. Распрю с пастбищными угодьями начали не уаки, проживающие в округе Кокен. С незапамятных времен тобыктинцы притесняли уаков. И все те колодцы и пастбища, которые «жемтемир-землемер» отбирал у тобыктинцев и передавал во владение Уаку, на самом деле искони принадлежали людям Кокена. Расторопный малый Серке, грамотный казах, раскопал в архивах губернского управления документы, свидетельствующие о подлинном владении уаками землями этого благодатного округа. Подав толково составленные заявления в управу, Серке добился решения губернских властей о возвращении насильно захваченных земель их настоящим хозяевам -оседлым казахам края Кокен. Это решение было объявлено на чрезвычайном сходе Семипалатинского уезда, состоявшемся в прошлом году в округе Жалпак. Там присутствовал уездный начальник, который лично привез все надлежащие бумаги, свидетельствующие о законном владении людьми Кокена землями, отнятыми у них тобыктинцами.

И тогда же, на этом «чрезвычайном», участники съезда стали свидетелями необычных событий. Вначале все узнали, что некий тобыктинец Таурбек, из рода Мукыр, вдруг однажды налетел на Серке с обвинениями, что тот много задолжал ему, и начал костерить его и материть. Вслед за ним нашелся еще один, кому Серке якобы также задолжал, - известный жалобщик и волостной сутяга Казбек, из рода Олжай.

Но не сумев всем этим запугать Серке, тобыктинцы подкараулили его, когда он шел в казенную юрту к начальству, и напустили на него, словно охотничьего пса, некоего Оспана, сына Аширбая, который мимоходом, будто бы споткнувшись и падая, ударил кулаком по затылку Серке, сбил с него шапку. Все это очень напоминало свару в стае свирепых волкодавов.

Или вражду и шалости маленьких детей, заметила Айгерим, и Абай отметил про себя снисходительность и мягкий юмор, свойственный жене. Но он пояснил ей, что эти «шалости» оказались сущей мелочью по сравнению с тем, на что пошли обозленные тобыктинские воротилы дальше, и рассказал, чем закончился тот чрезвычайный съезд.

Однажды глухой ночью запылала Большая юрта, в которой спал уездный начальник. Едва одетый, ояз успел выскочить из горящего дома, но все казенные бумаги сгорели. На том и завершился съезд, начальство спешно уехало, и земельный вопрос остался нерешенным.

Но через год появился этот «жемтемир-землемер» с полосатой палкой, и это для тобыктинских главарей явилось знаком, что сгоревшие бумаги каким-то образом восстановлены, и надежды людей Кокена продолжают жить. «Тогда и Оразбай решил вернуться к своим диким привычкам, - подумал Абай. - Видно, мне придется вмешаться, на этот раз выступить на стороне противников Тобыкты».

Оразбай прикочевал на просторное урочище Каракудук со всей ордой многочисленных своих аулов. Сам расположился возле колодцев, поставил свои три белые юрты и множество гостевых юрт, растянул между ними длинные веревочные коновязи, к которым были привязаны дойные кобылицы.. Сыновей своих, Хасеина, Касымжана, Елеу, расположил врассыпную вокруг себя, чуть далее от колодцев. И уже за ними, составляя второй круг заслона, по широкой долине расположились многочисленные аулы младших родственников, таких как Даспан.

С самого раннего утра сегодня в стан Оразбая стали прибывать, затем растекаться по окольцевавшим его аулам многочисленные верховые. Было это похоже на прибытие гостей по поводу богатой свадьбы или большой тризны. В стане Оразбая оставались только лишь аксакалы да карасакалы - аткаминеры из разных мест, считавшиеся главами схода. Они с утра шумно заседали во всех трех белых юртах хозяина. Остальной народ, составляющий их челядь и дружину, способную помахать сои-лами, скапливался в окружающих аулах.

В Большой юрте главари рода и аткаминеры, явившиеся на клич Оразбая, шумели и распаляли себя, повторяя его воинственные призывы: «Достойный джигит умирает в бою, трусливый заяц - в камышах!», «Главный враг - враг народа. Самый главный спор - земельный спор!»

Устами Оразбая было сказано: «У меня нет ни долгов, ни счетов перед Уаком. Сажусь на коня только потому, что хочу постоять за сородичей, защитить честь тобыктинцев!» И эти его благородные речения повторялись устами многих аткаминеров перед аксакалами, карасакалами и молодыми джигитами то-быктинских родов и аулов, в каждой юрте.

Были и другие его высказывания: «Уаки хотят забрать у то-быктинцев пастбища на землях Каракудук, Торекудук, Обалы, Когалы, Шолак-еспе и многие другие. Но разве ими пользовался один Аккулы, мой отец? Или один Кунанбай? Разве раньше не кочевали там Божей, Байсал, Молдабай и Буркан? Аллах свидетель - там, на осенних и зимних пастбищах или, как сейчас, на весенних выпасах, держали скот все сыновья Тобыкты! И это теперь хотят отобрать у нас?»

«Кто хочет спрятать свою голову, пусть так и сидит у себя дома, согнув спину. А я хочу защищать твою честь, Тобыкты! Битва за землю - главная битва!»

Слушая Оразбая, главари некоторых богатых родов, такие как Жиренше, Абыралы, Азимбай, Абдильда, весьма одобрительно, хвалебно отзывались о его призывных речах. Жиренше сказал от имени всех: «Знамя тобыктинцев в твоих руках! То-быктинцы не изгои без роду и племени - все пойдут за тобой! Будем готовы зубами рвать этот нечестивый Уак!»

Услышав слово «Уак», Оразбай подскочил на месте, свирепо вращая своим единственным глазом:

- Эти жалкие землеройки, сурки, подбирающие колосья, запрягающие своих клячонок в скрипучие арбы, лопатой и кетменем добывающие себе пропитание! Хотя бы осмелились пойти на столкновение с нами! А то ведь только на то и способны, что превозносить себя: «Мы народ Кокена! С кем бы нам схватиться на этот раз?» А сами - настоящий сброд, состоящий из сорока родов, как чапан с сорока заплатками. Но, как говорится: «Песку не быть камнем, рабам не дано властвовать». Я хочу размесить их ногами, смешав в одну кучу, как серую глину!

Все гости Каракудука, прогуливаясь вдоль желей в перерывах между кумысом, чаем и мясом, уходя в зеленые луга за белые юрты, могли вдоволь обсудить речи и призывы Оразбая. Затем устами тридцати-сорока главных гостей Большой юрты его слова были переданы их дружинникам и соседям, а те передавали эти призывы дальше по округе, пока они не доходили до каждого старика и ребенка в самых дальних аулах. И по пути, перелиняв и пообтершись, поднабрав сочной ругани и матерщины, эти призывы доходили до воинственных джигитов, любителей помахать соилами и пограбить на свободе.

У Азимбая, равно как и у других баев, в дружине кроме отпетых головорезов и барымтачей были и простые кочевники, умевшие и скот пасти, и поработать соилами, коли придет на то случай. Этим было не очень ясно, почему разгорелась борьба за какие-то земли, малоизвестные им, - ибо они не пасли там свой скот. Но эти малоимущие степняки, не имевшие своих стад, слышали от стариков, что некие пастбища когда-то были отобраны тобыктинцами у уаков. В разговорах между собой эти бедняки только пожимали плечами: «Пес его знает, за какие это земли надо драться!»

А от Оразбая исходят, словно раскаты черной бури: «Спор за землю!», «Враги!», «Честь рода Тобыкты!». И эти раскаты разносятся по всему тобыктинскому краю устами баев, соратников Оразекена, которые зимой пасли там на подножном корму свои неисчислимые табуны. Именно на тех землях ставились временные балаганы табунщиков.

На отобранных у людей Кокена угодьях, на зимних пастбищах, разбредались табуны лошадей численностью до пятидесятишестидесяти тысяч голов. Вот в чем была правда, которая крылась за громкими патриотическими призывами Оразбая и всей его клики.

Итак, черная буря словоблудия, напущенная злоречивым Оразбаем, превращалась теперь в грозную бурю народных столкновений, вот-вот готовую обрушиться на мирные аулы.

Когда день перевалил за середину, по всем аулам орды Ораз-бая пронесся первый порыв этой бури - в виде одновременной великой суеты, что началась подле всех коновязей - байских, под навесами, и прочих - вдоль натянутых арканов. Повсеместно разом прозвучала команда:

- Время! Всем садиться на коней!

- Аттан! Вперед! - эта команда прозвучала уже непосредственно из Большой юрты Оразбая.

И минуты, за которые можно вскипятить молоко, ушли на то, чтобы весь военный стан оседлал коней и, постукивая соилами, сверкая стальными секирами, воздев над головами пики, двинулся рысью в сторону гор Кокена. Отрядом в сотню всадников управляли шесть еще не старых опытных джигитов. Их с утра, в продолжение всего времени сбора, наставляли и напутствовали Оразбай, Азимбай, Жиренше, называя их «батырами», «предводителями набега». Но ни один из напутствовавших не взобрался в седло и не отправился вместе с ними в поход.

Лишь один бай Есентай вскочил на своего коня, стоявшего под навесом, и с места припустил его вскачь, помчался вслед за ушедшим отрядом. Наблюдавшие за ним со стороны Ораз-бай, Жиренше и другие баи оглянулись друг на друга, не то с удивлением, не то с одобрением в глазах. Жиренше взял под локоть Оразбая и насмешливо проговорил:

- Видать, взыграла в нем кровь! Молодые годы вспомнил!

Это он намекал, что в молодости Есентай был известным ба-рымтачом. Оразбай, однако, сразу не ответил Жиренше, вперив горящий взгляд вслед удалявшемуся Есентаю. Затем с умеш-кой промолвил:

- А ведь со вчерашнего дня ни слова не сказал. Такой поделится нужным словом разве что перед самой смертью. Полетел дать им кое-какие наставления.

Азимбай не мог не вложить своей доли ехидства:

- Е, и совет даст, и угрызет что-нибудь для себя. Такой уж как вопьется, так сразу не отстанет, пока всю кровь не высосет.

Стоявшие вокруг баи одобрительно заулыбались.

Вскоре Есентай нагнал отряд и поскакал рядом с одним из главарей набега, Беспесбаем. Отделившись с ним немного в сторону от скачущего отряда, Есентай принялся за свои наставления:

- Набег возглавляешь ты. Тысячу раз говорил всем: в плену не оставляйте своих, и тебе говорю это. Бывают дурни, которые потеряются среди битвы и со страху попадают в плен. Таким накажи: если вдруг окажутся одни, без своих, пусть скачут во весь дух, повернув коней хвостами на Темирказык⁶⁸. И тогда, даже отбившись от своих, смогут наверняка добраться до дома.

Беспесбай молча кивал головою и посматривал на скачущего рядом толстого, с трясущимся двойным подбородком, потного Есентая. Они еще в недавнем прошлом вместе ходили в воровские походы, на барымту, пили сурпу из одной баклажки. Теперь же Есентай, не способный ходить в набеги, давал ему боевые советы. Беспесбай усмехался, слушая его.

- Добро! - сказал он.

А жирный Есентай, трясясь на коне рядом, продолжал давать советы.

- Если попадется среди врагов джигит с крепкими руками, на хорошем скакуне, постарайтесь первым делом вышибить его из строя. С таким трудно сладить в поединке, сходясь на соилах, и если он начнет тебя теснить, то, отступая, постарайся нанести удар не по нему, а по его коню. Одним хорошим ударом по виску можно завалить под ним коня. И пока джигит поднимется, найдет другого коня, пройдет немало времени. Опасного врага можно обойти именно так. Уай, я тебе все сказал, теперь скачите, бейтесь, - и удачи вам! Вы наши батыры, настоящие азаматы!

Скоро выговорив последнее напутствие, Есентай резко остановил коня, натянув поводья, развернул его на месте - и галопом понесся назад.

Те, кого он назвал батырами и азаматами, на самом деле известны были всему народу как отъявленные конокрады и воры. И этих отпетых разбойников собирал под свои знамена и подкармливал сам Оразбай, владелец трех тысяч отменных лошадей. Но эти барымтачи были близкими друзьями, побратимами - тамырами и для других богатых владетелей Тобыкты. Их имена были известны народу: Жаркымбай, Дубай, Беспесбай, Саптаяк, Кулайгыр, Кусен.

Выехавший из Каракудука засветло довольно большой отряд верховых был заметен издали, его могли легко увидеть дозорные уаки с высот Кокена. Поэтому, для скрытого подхода, опытная шестерка барымтачей, посовещавшись, решила разделить сотню на шесть маленьких отрядов и подбираться к аулам уаков разными путями. И из равнины к горам эти маленькие отряды должны просачиваться по отдельности.

Глухой ночью все воровское войско собралось за перевалом в неширокой долине между горами Кокен и Семейтау. Решили перед делом дать лошадям отдых. Ослабили подпруги, сняли удила, слегка приподняли седла над спинами коней, чтобы ветром обдуло пот.

Среди шестерых барымтачей заметно выделялся Беспес-бай, из рода Олжай. Это был сорокалетний крепкий карасакал, широкоплечий и коренастый, в седле он сидел, словно влитой. Был известен как мастер боя на соилах, на черных шокпарах.

Опытный, матерый вор, он знал все подходы к аулам, которые грабил, точно мог сосчитать, сколько лошадей и другой скотины содержится там, когда и по какой дороге погонят табуны на ночной выпас. Он собрал всех главарей на соседнем холмике и сообщил им:

- Отсюда на расстоянии одного ягнячьего перегона находится озеро Тущиколь. Наши враги расположились вокруг него. У берега, что ближе к нам, камышовые заросли. Противоположный берег крут и малодоступен. Если табун войдет в камыши, нам нелегко будет их выгнать оттуда. В аулах еще не спят, видите, жгут костры вокруг отар, охраняют их. Табуны же пасут со стороны гор Семейтау, к западу от озера. Ветер сейчас с той стороны. Лошади, днем измучившись от жары, двинулись навстречу ветру.

- Ты прав. Ветер доносит конское ржание, - подтвердил Сап-таяк, громадного роста барымтач из Карамырзы.

- Ночь впереди длинна. До полуночи еще далеко. Спешить не будем. Ударим, когда люди погрузятся в глубокий сон. А там, когда отобьем табун, погоним лошадей назад, к долине Кан-дар... А сейчас пусть кони отдыхают, а вы объясните людям, как им действовать.

- А как действовать? Неужели непонятно?

- Среди джигитов немало таких, что держат впервые соилы в руках. Пусть не шумят, не поднимают по глупости крик, когда начнем. Надо строго их предупредить.

Вскоре Беспесбай подал команду: «На коней!» В овраге люди засуетились, спешно начали взнуздывать лошадей. Некоторые джигиты стали стягивать правые рукава чапанов и затыкать их за кушаки, чтобы рука свободнее действовала при замахе дубиной. Оружие, кто какое имел, было приведено в боевую готовность: соил зажат под мышкой, секира крепко схвачена за рукоятку, а длинная пика поднята острием прямо над головой, поставленная концом древка на ногу в стремени.

В ожившей тишине разлетались отрывистые команды Бес-песбая. Он был на сером коне, боевой чекмень на нем тоже был светло-серым, под цвет его - серая мерлушковая шапка. Беспесбай был заметен среди ночных барымтачей.

Вечерний прохладный ветер тянул в лицо. Впереди, над изломанной линией гор, пылала огненная полоса позднего заката. С востока на раскаленный закат налетала громадная черносиняя клубящаяся туча. В ней полыхнула зарница... И вдруг в предгрозовой тишине и прохладе хлынули навстречу всадникам густые, насыщенные запахи степных трав - полыни, изеня, смешиваясь с острым ароматом дикого лука.

Глухо звучал топот множества копыт, вспугивая из травы жаворонков и скворцов, расположившихся на ночь вдоль дороги. Порой с хриплыми криками перелетали через всадников, мелькая черно-белыми крыльями, стаи степных куропаток.

Чем дальше погружался в ночь отряд, тем строже и грозней выглядел его растянутый строй. В просветах безлунного неба сверкнули первые звезды.

- Стой! - подняв руку, Беспесбай остановил отряд.

Направив свой черный шокпар на ярко сверкавшую звезду, Беспесбай сказал:

- Вон звезда Темирказык. Запомните ее хорошенько. Если случится, что в бою шайтан пошутит над вами, и вы потеряете из виду своих, а вокруг будут одни враги, то уходите от них, повернув коней хвостом к этой звезде. Темирказык спасет вас от плена.

Беспесбай стегнул коня и снова поскакал впереди отряда. Всадники двигались крупной рысью навстречу догорающей вечерней заре.

Беспесбай сказал поравнявшемуся с ним Саптаяку:

- Табуны близко. Слышишь, жеребцы грызутся?

- Слышу. Ветер нам навстречу. Табунщики ничего не заметят.

Подскакали Жаркымбай, Дубай, Кулайгыр. Подвязали наушники тымаков.

- Дай нам Кудай удачи!

- Пусть нам выпадет счастье Оразды⁶⁹!

Вполголоса пробормотав пожелания друг другу, они разъехались, каждый к своей ватаге.

Все ближе приближались барымтачи к табунам.

Кокенцы, названные «врагами» тех, что замыслили набег, на самом деле были миролюбивыми казахами. Они вели оседлую жизнь, освоили разные ремесла, сеяли хлеб, занимались извозом. Аулы их отличались от всех аулов кочевников. В каждом дворе в краю Кокен стояли двухколесные арбы или четырехколесные повозки. Селились они, в отличие от скотоводов, в больших аулах. По их названиям можно было определить, чем население занимается. В ауле Балта-Орак (топор-серп) жили плотники и землепашцы. В поселении Жалпак (ширь) на просторных лугах люди косили сено на продажу. Находясь недалеко от города, они вполне могли прокормиться подобным мирным трудом.

Только у кокенцев были аулы, называемые «крыкуйли», то есть «сорокакибиточные». Скотоводы, которым нужны просторные пастбища для их скота, никогда не селятся таким скопом, жители же таких больших аулов занимались земледелием и ремеслами.

Местечко Кандар⁷⁰ называлось так не потому, что там было пролито много крови. Привычка местных людей давать имена своим детям с прибавлением окончания хан (Асамхан, Салим-хан, Жумахан, Семейхан, Жабайхан, Торехан) связана была не с тем, что они были потомками ханов. Отчего-то было принято так у местных родов, и даже те, что прибывали туда жить в поисках нового места под солнцем, давали новорожденным имена с присовокуплением того же «хана». Потому и около восьмидесяти семейств имели своих «ханов», и местность обрела название - Кандар. Жили там в основном разного рода ремесленники.

Среди них были представители многих и разных кочевых родов - и наряду с уаками проживали там Бура, Найман, Жалык-бас, Басентиин, Матай, Керей и много обнищавших беженцев-тобыктинцев, которые осели в Кандаре и обрели какое-нибудь посильное ремесло.

Этим людям больше всего на свете нужен был покой, который часто нарушался, особенно в последнее время. Земледельцам жилось и так трудно на тех малых землях, что оставили им то-быктинцы, захватившие просторные пастбища для табунов своих лошадей. Если бы распахать эти земли, эту степную целину, покрытую густыми травами, то жизнь оседлых кокенцев стала бы намного сытнее. Но шестидесятитысячные табуны Оразбая и других владетелей Тобыкты не давали никакой надежды на такое счастье! Тобыктинские табуны паслись здесь весной, летом и осенью до самого декабря, когда выпадал большой снег и степь покрывали глубокие сугробы. Но, глядя на щедрые снега, душа земледельца скорбела, предполагая, каким обилием благодатной влаги напитают они весной степную землю, которую у них отняли...

Итак, люди Кокена были решительно настроены вернуть свои земли, и настойчивый, неотступный Серке этой весною добился присылки землемеров. Однако все настойчивее разносились слухи о нападении на Уак, готовящемся главарями то-быктицев. И, оставив свои весенние полевые работы, свернув на время ремесла, кокенцы двинулись в кочевье, собравшись воедино у озера Тущиколь. Они решили дать военный отпор, если тобыктинцы устроят против них набег. Объединив всех своих лошадей в один табун, они стали пасти их на прибрежных лугах возле озера.

На слухи о том, что тобыктинцы собираются снарядить ба-рымтачей, чтобы грабить аулы Кокена, первым обратил серьезное внимание все тот же Серке. Он настоял на том, чтобы многие по отдельности стоявшие аулы уаков перекочевали к одному месту - озеру Тущиколь. И он же стал созывать дружину смелых, крепких джигитов из разрозненных аулов Кокена, чтобы выступить против тобыктинцев военной силой, если те нападут на мирный край. «Вы способны отразить любое нападение! Ваши руки не поднимали соилы и шокпары, но вы умеете обращаться с топором и молотом. Ваши руки в мозолях, привыкли пахать землю, а не размахивать соилами, но если на вас пойдут с шокпарами, вы можете взять в эти руки оглоблю!» Так воодушевлял своих людей смелый и разумный Серке. И по его призыву явились все мужчины, способные держать оружие.

В ополчение к озеру Тущиколь пришли известные в Уаке крепкие и отважные джигиты, в былые годы, когда сами еще вели кочевническую жизнь, прославившиеся как мастера конного боя с шокпарами, соилами, пиками и секирами. Но они никогда не были привержены воровству и разбою и лишь в случае надвинувшейся опасности могли сплотиться, чтобы отразить набеги барымтачей или отбить у них угнанный скот. Сейчас они объединялись, чтобы совместно пасти и охранять свои не очень многочисленные табуны. Этих джигитов, умеющих постоять за себя и свои аулы с боевым оружием в руках, называли в народе «баглан⁷¹ седла», «смелый табунщик», «лихой наездник», и никакого отношения к барымте они не имели. Они постоянно находились при табуне, вместе с ними пасли и охраняли коней человек двадцать совсем юных джигитов-подростков. Это и сорокалетний Бостан, выходец из кандаров, и Конай из среды Балта-Орак, а также джигиты из разных родов и аулов - Енсе-бай, Марка, Кулжатай. Все они бывали в столкновениях с воинственными тобыктинцами и хорошо знали коварные привычки и воровские уловки их барымтачей.

Среди уаков самым опытным и смелым багланом-воином был Бостан. С большой головой на короткой, толстой шее, с массивным торсом, это был человек невероятной, верблюжьей силы и большой воинской отваги. Рядом с ним всегда находился Конай, высоченный, сухощавый, жилистый, широкоплечий, быстрый. Ночью при встрече с этим человеком, когда он ехал на своем рослом коне, можно было принять его за великана, оседлавшего верблюда. Третьим был кряжистый, как пенек дуба, Кулжатай с аспидно черной лохматой бородою. Он надел для боя верблюжий чекмень, оголявший шею и грудь.

Бостан сегодня был особенно насторожен. Сильный ветер, дувший от Семейтау, он считал на руку врагу, а для своих невыгодным.

- Если враги подойдут с подветренной стороны, то они нас будут хорошо слышать, а мы их услышать не сможем. Так что, джигиты, мы должны разделиться надвое. Одни погонят табун сначала на Семейтау, а потом, через некоторое время, круто свернут его в сторону, на север, и погонят к озеру. А остальные, человек пять-шесть, поскачут по ветру навстречу противнику и постараются его задержать.

- Дельный совет!

- Так и сделаем!

- В ауле и так сидят с оружием наши люди, не спят.

- Им спать не велено, и разжигать костры тоже.

Конай подтвердил:

- Сегодня в ауле все должно выглядеть так, как будто люди давно отошли ко сну. Договорились, что ночные сторожа будут поменьше кричать. Но у каждого дома должен стоять оседланный конь, привязанный к забору. Поэтому - прислушайтесь! -сейчас не слышно ничего, кроме лая собак. Наши затаили дыхание!

- Омай, ничего тут особенного. Сегодня мы все должны затаить дыхание!

- Приступим к задуманному! - скомандовал Бостан.

По его распоряжению двадцать молодых джигитов, заворачивая табун, погнали его к подветренной стороне аула. Оставшаяся пятерка самых опытных разделилась на две части: Бостан и Конай, затем Кулжатай, Енсебай, Марка поскакали разными сторонами узкой долины между горами Кокена и Семейтау, по которой ожидался набег барымтачей.

Кулжатай первым заметил бесконечную, как показалось ему, вереницу верховых с поднятыми пиками, которые пересекали долину чуть наискось, разворачиваясь со стороны степи.

- Стой! - сдавленным голосом крикнул он и пригнулся к гриве коня.

Кулжатай был воин неробкого десятка, но, увидев заворачивавший по широкой дуге нескончаемый конный отряд вооруженных людей, невольно похолодел от страха.

- Е! Это большой набег! Врагов не сосчитать... Пропадай сегодня, Уак!

Енсебай рассвирепел не на шутку, услышав эти слова, и рявкнул приглушенно:

- Ну, шайтан тебя в лохматую бороду!.. Чего ты затявкал? Видишь врага - вот он, пришел, валится на тебя. А ты что думал? Будешь обниматься с ним? Жа, браток, страху на себя не нагоняй. Рванем сейчас навстречу им, покажемся, мелькнем - и уйдем в сторону. Пусть погонятся за нами, а мы уведем их в сторону. Мой чалый и твой буланый в темноте неразличимы, мы близко подберемся. А ты, Марка, на своем белом, заметен издали, поэтому стой здесь на месте, не шевелись. Как только услышишь, что мы закричали и повели за собою погоню, ты дай плетей белому и скачи в аул, кричи «Аттан!» - поднимай тревогу.

Енсебай закусил в зубах тесемки наушников тымака и ткнул концом кнутовища в бок Кулжатаю: «Вперед!»

- Е, подождем немного, может, скоро кончится отряд. Как только хвост покажется, мы его сзади ударим, а?

Енсебай молча с размаху стегнул плетью буланого коня под Кулжатаем, и тот пулей полетел с места в карьер в сторону вражеской конницы. Рядом с ним, пригибаясь к гриве лошади, мчался Енсебай. Пристыженный Кулжатай начал приходить в себя, в сердцах стеганул чрезмерно сильно своего буланого плеткой и выскочил далеко вперед Енсебая. Стремительно налетели они на колонну верховых сбоку, примерно в ее середине, угрожающе, громогласно крича: «Бей! Круши!» Затем внезапно, не сбавляя хода, завернули по крутой дуге и понеслись прочь -в другую сторону от аула.

Вожак одного из отрядов барымтачей Кулайгыр успел заметить смельчаков - на расстоянии брошенного аркана.

- Вижу врага! - гикнул он во все горло и кинулся в погоню, увлекая за собой с десяток джигитов.

Боясь нарваться на засаду, Кулайгыр старался не упустить из виду двух всадников, зорко следил, не спешит ли кто-нибудь к ним на помощь со стороны. И вдруг эти двое мгновенно растворились во мгле вечера, словно призраки, растаявшие среди туманных ковылей. Кулайгыр круто окоротил коня, стараясь разгадать загадку, - что происходит? Куда делись выскочившие на них два всадника?

А тем было нетрудно скрыться из виду, завернув круто за скалу. Они были довольны: замысел их удался, за ними увязалась погоня. Теперь можно дать знать Марка, что он может лететь изо всех сил к аулам уаков и поднимать народ. Грозными, раскатистыми голосами они бросили в ночь воинственный клич:

- Аттан! Аттан!

Марка услышал и, нахлестывая белого коня камчой, стремительным галопом помчался в сторону озера. Врываясь в аул, он тоже зычным, страшным в ночи голосом закричал:

- Аттан!

Это был тот самый клич, которого боязливо ожидали мирные жители аулов вокруг Тущиколя на протяжении последних недель и дней. Ведь все эти дни дряхлые старики и старухи, маленькие дети и женщины перед отходом ко сну только и говорили о том, что «враг на подходе», «уведут лошадей», «прольется кровь», «воры идут на барымту».

И вот пришла та со страхом ожидаемая жуткая ночь.

- Аттан! Аттан! - раздавалось в тишине.

Но в аулах вокруг Тущиколя не спали. Джигиты сидели без огня, не разжигая костров, небольшими группами по двое, по трое. Никто из них не испугался тревожного крика в ночи. Все были готовы к схватке, предупрежденные о неизбежности нападения.

Марка пролетал по аулам на своем белом коне, беспрерывно возглашая: «Аттан! Аттан!», этот клич подхватывал весь аул, а затем он летел от аула к аулу через озеро и вскоре наполнил собой безлунную ночь над приозерной долиной.

Слышался плач детей и голоса встревоженных женщин, провожающих у юрт своих мужей и братьев, протяжные голоса матерей и старых отцов, дающих благословение на праведный бой с врагом.

И не успели тобыктинцы доскакать до кокенских табунов. Перед ними встали, словно возникнув из ночи, конные уаки и жатаки из других родов, - многочисленное войско, вставшее на защиту своей мирной жизни.

- На-за-ад! Отступись! - протяжно прогремело над тишиной приозерной долины.

Готовясь к атаке, Бостан поднял над головою соил. Его примеру последовали Енсебай и Марка. И вот кокенская конница кинулась во мгле на сотню барымтачей, и тем показалось, что на них набросилась неисчислимая орда всадников. В треске дубин смешались ряды джигитов с той и с другой стороны. Начался ночной бой степных конников.

Беспесбай искал встречи с Бостаном, налетел сбоку на него. Обменялись первыми ударами дубин, и Беспесбай почувствовал, насколько тяжелы и сокрушительны удары этого кряжистого батыра-кокенца. От сотрясения соилов, скрещивающихся в воздухе, осушились и заныли руки у Беспесбая. Он стал проворно кружиться около Бостана, конь которого оказался менее подвижным, чем у тобыктинца. И выждав момент, Беспесбай нанес быстрый, коварный удар соилом по руке Бостана. Рука эта сразу повисла, как плеть. Перехватив дубину в другую руку, Бостан нанес страшный ответный удар по темени Беспесбая. Кровь мгновенно залила его лицо. Он зашатался в седле, но на коне удержался. Едва сумел ускакать в сторону от широкоплечего батыра-земледельца. Вспомнив уроки Есентая, выхватил шокпар и принялся бить по виску и валить на землю лошадей противника.

Марка, Енсебай и рядом с ними другие кокенцы бились с ватагой барымтачей Дубая, Кусена, Саптаяка. Ночная схватка длилась долго, яростно, упорно. Было разбито немало голов, многие всадники потеряли коней и, сброшенные с них, лежали неподвижно на земле. Им грозил плен, когда поле битвы останется за победителями - той или другой стороны. Растеряв своих седоков, с диким ржанием носились по полю оседланные кони. Некоторые из них убегали в ночь, оглашая визгливым ржанием дальние пределы степи.

Превозмогая боль в раненой руке, Бостан с новой решимостью кинулся в бой, с криками «Бей их! Окружай!», круша врагов направо и налево. Вновь вступил в битву и Беспесбай с перевязанной головой. Он сразу, одного за другим, двумя ударами дубины выбил из седла двух табунщиков из кокенской дружины.

Ожесточенное сражение, шумное и яростное, шло по всей долине до самого утра. Уже наступил рассвет, потом взошло солнце, поднялось на высоту пики, а рассвирепевшие противники продолжали крушить друг друга.

Опытным, коварным и хитроумным был главарь тобыктин-ских барымтачей Беспесбай, но правильно выбранное, дружное противостояние кокенцев, организованное Бостаном, принесло им полный успех. Долго еще говорили в народе, как умно он поступил, распорядившись собрать в один огромный косяк лошадей тридцати аулов. Одновременно охранять табун и выставить большое ополчение против барымтачей, силами тех же табунщиков, объединенных в мощный кулак с джигитами боевой дружины, было замечательно мудрым решением.

Также было удачным ходом - вечером гнать лошадей в сторону Семейтау, а с наступлением темноты скрытно переместить табун к аулам с подветренной стороны.

Сто крепких, матерых барымтачей на ста отборных скакунах, заклявшихся не возвращаться с барымты, не захватив весь косяк, - даже и не увидели его в эту ночь своего разгрома и полного поражения.

И все же Беспесбай и Саптаяк сделали со своими людьми последнюю отчаянную попытку прорваться к табуну, но навстречу им вылетела из аула лава всадников, погнала их назад.

Наконец, подгоняемые все громче и победнее звучащими боевыми кличами кокенцев: «Аттан! Аттан!», «Окружай!», «Круши!» - тобыктинцы побежали. О великой добыче им теперь не приходилось думать - только бы спасти свои шкуры. Беспес-бай, Саптаяк и Дубай, сражавшиеся впереди своих ватаг, сговорились и быстро, все разом повернули коней назад. С криками: «Назад! Сражайся, отступая!», «Держись вместе!», «Не попадай в плен!» - главари кинулись в отступление, увлекая за собой поворотивших коней тобыктинцев.

Их на земле осталось лежать около десятка человек. Примерно столько же кокенцев сшибли с седел, поразбивав им дубинами головы, лихие джигиты барымты - Беспесбай, Жаркым-бай, Саптаяк, Дубай, Кулайгыр, Кусен...

Раненые тобыктинцы, не потерявшие сознание, увидели отступление своих и стали подбегать к ним, хвататься за уздцы, за стремена, умоляя захватить их с собой. Но не всем повезло, только человек пять-шесть смогли уйти от плена, забравшись на коней, сидя сзади отбивавшихся от преследователей барым-тачей.

Итак, не сумев захватить хотя бы одного жеребенка в аулах вокруг озера Тущиколь, тобыктинский отряд откатился назад, изрядно поредев. Налетчики бежали, продолжая на ходу отбиваться от наседавших победителей. А те гнали их до самой лощины Кандар и далее за перевалы Кокена, нещадно побивая. Только за Кокеном преследователи отстали, и тогда потрепанные, истерзанные барымтачи начали оглядываться и собираться вместе, считать товарищей.

Оказалось, что в отряде тринадцать человек утеряны, больше двадцати боевых коней с седлами не хватает. В сражении с дубинами, старинным оружием степняков, у многих разбиты головы. Некоторые, сидевшие за спинами уцелевших, притянутые к ним арканами, были без сознания, мотали окровавленными головами. Вид тех, что уцелели, был измученным и жалким, все они также были в крови.

У Беспесбая в бою сбили тымак, он туго перетянул окровавленную голову поясным платком. Кровь, стекавшая с его круглого выпуклого лба, оставила черные дорожки вдоль крыльев носа, застыв сосульками на усах и бороде. Саптаяк, с подвешенной на платке рукою, видимо, перебитой, еле удерживался в седле, весь согнувшись, опираясь на камчу грудью. Дубай, Жаркымбай, Кулайгыр и другие - все разбойники были ранены, в крови, с выбитыми зубами, с разбитыми кровоточащими коленями, по которым пришелся удар шокпаром..

Но ни один из матерых главарей набега не попал в плен, хотя им тоже досталось немало. Попавшие же в плен тринадцать ба-рымтачей все были из пастухов, табунщиков, дояров, верблюжьих пастухов, которых их баи втянули в барымту. И теперь вся тяжесть кары, которая последует за разбойное нападение, обрушится на их головы. Каждый из них будет называться отныне «врагом уаков».

Захмелевшие от кумыса кобылиц из табунов Оразбая, отправленные им на грабеж конокрады возвращались ни с чем, как побитые собаки, униженные и опозоренные.

Также оказались опозоренными Оразбай и все его окружение - Жиренше, Абралы, Такежан. В своей гордыне и спеси, - уверенные в собственном могуществе и безнаказанности, эти степные владетели несметных стад, собравшие сотню воров и отправившие их за легкой добычей, потерпели сокрушительное поражение. Чванливые, самонадеянные, они переоценили свои силы и воистину стали посмешищем перед всем народом.