Пять ловких куниц

Рецепт одуванчиков в кляре, похожих на грибы-дождевики

Когда тебе грустно и время мучительно длится,

нарви ОДУВАНЧИКОВ, о дорогая куница.

В букет собери ты цветков, ну, быть может, штук ДВЕСТИ,

Но чтоб не вкушать аромат, а ОБЖАРИТЬ ИХ В ТЕСТЕ.

Хотя, может быть, двести — будет уже перебор…

Куницы так много не ели, увы, до сих пор.

Достаточно тридцать, с полсотни — уже красота

(решенье подскажет объем твоего живота).

Тесто поставь из МУЧИЦЫ, ВОДЫ и ЯИЦ, и в закваску

ЩЕПОТОЧКУ СОДЫ добавь, КАПЕЛЮШКУ ТАБАСКО.

Туда окуни одуванчик, хватаясь за ножку,

и жарь на РАСТИТЕЛЬНОМ МАСЛЕ, орудуя ложкой.

Когда ЗОЛОТИСТЫМИ СТАНУТ, обжарясь, цветочки,

ВСЁ СКУШАЙ сама или… вызови друга — и точка!

Я не рассказала о пане Бартоломее еще кое-чего. Он обладал редким даром понимать птиц. Особенно ворон, грачей, галок и воронов, которые постоянно появлялись на его террасе и воровали то, что ему с таким трудом удавалось вырастить. Можно сказать, это происходило с разрешения пана Бартоломея, потому что аппетит, с каким пернатые поедали его помидоры сортов «янтарный», «самурай» и «бычье сердце», он расценивал как высшую похвалу своим садоводческим способностям. Птицам удавалось секунд за пятнадцать разделаться с целым помидором, а это значило, что он — сладчайший, вкусный, попросту идеальный. Самым прожорливым из птиц был Эдвард — большой и необычайно умный грач. Время от времени, когда пан Бартоломей возвращался домой, Эдвард слетал с верхушки елки, росшей в саду, и начинал прохаживаться перед дверью, переваливаясь с боку на бок. Словно хотел сказать: «Сам наверняка ел сегодня что-то вкусное. А о друге, конечно, не подумал?!» Тогда пан Бартоломей, умевший, как я уже говорила, понимать птиц без слов, доставал из кармана какие-нибудь фисташки или изюм и кидал их Эдварду. Тот хватал добычу, прежде чем она успевала упасть на землю, и улетал. Через несколько минут он возвращался, почти всегда с подарком в знак благодарности — с каштаном или оброненной кем-то блестящей брошкой, а иногда и невероятно красивой крышечкой от бутылки. Пан Бартоломей всегда благодарил и прятал подарок в специальную коробочку, которую держал на террасе.

В тот день, когда на Карской появился усатый тип, Эдвард как раз сидел на заборе на противоположной стороне улицы. Как и пан Бартоломей и Эвзебий, он с первого взгляда почувствовал неприязнь к Вертихвосту. Пришелец ему очень, очень не понравился. И когда тот скрылся в кустах, а Эби поспешил за ним, Эдвард взмыл высоко в небо и наблюдал сверху. Потом, когда усатый вышел из кебабной с олеандром в обнимку, а Эвзебий удирал от конопатого мальчишки, грач опустился на крышу кебабной и заглянул внутрь через небольшую трубу. То, что он там увидел, было так страшно, что в первую минуту он в ужасе отскочил. Но потом пригладил клювом вставшие дыбом перья, поднялся на трубу и пролез внутрь. Возвращаясь вскоре тем же путем, он нес в клюве загадочный продолговатый предмет.

Тем временем пан Бартоломей сидел себе за столом и писал на компьютере кулинарную рецензию, которая через два дня должна была повергнуть в отчаяние владелицу одного известного ресторана. Рецензия звучала так:

«Ресторан „Империя вкуса“ должен называться „Даже собака к этому не притронется, а если притронется, то сдохнет“. Давно я не пробовал ничего столь отвратительного, как их суп капучино из свеклы с каплей малинового варенья. Суп, который должен быть легким, сводить с ума едва уловимой ноткой сладости, которую перебивает грубоватый аромат овощей, по вкусу напоминал протухшую, да еще и недоваренную, свеклу. Овощные котлеты в соусе из шампиньонов невозможно описать приличными словами, а неприличных я не употребляю, поэтому промолчу. Последним же гвоздем, вбитым в крышку гроба, стал десерт — груши „Прекрасная Елена“. Испортить такое совершенное создание природы, как этот чудесный фрукт, действительно сложно. Однако повару „Империи вкуса“ и это удалось. Я получил не грушу, слегка проваренную в ванильном сиропе, а извлеченные из банки останки груши, которые последние десять лет, очевидно, хранились среди запасов датской армииииииииииииииииииииииииииииииииииии…»

Палец пана Бартоломея опустился на клавишу «и» — и так на ней и остался. Потому что непримиримый кулинарный критик заметил в окнах дома напротив какое-то движение. Пани Элиза Пешеход поправляла макияж, сидя за кухонным столом. Пан Бартоломей засмотрелся и погрузился было в раздумья, но тут же очнулся, потому что увидел кое-что еще. Перед калиткой пани Элизы стоял тот самый отвратительный усатый тип, Тадеуш Вертихвост. Поскольку в руках он держал горшок с олеандром, на кнопку звонка ему пришлось нажать подбородком…

— Повтори еще раз, — велела Зазнайке пани Патриция, — как ты собираешься добыть масло с кухни пани Пешеход.

Молодая куница сосредоточенно отрапортовала:

— Я начну с того, что обезврежу Тяпу. Подброшу ему через забор вот это лакомство, — она подняла лапку, в которой сжимала связку колбасок, пару дней назад украденных у одного из жителей Карской улицы. — Пес — обжора, поэтому он набросится на колбаски, а я тем временем запрыгну на трубу. По трубе заберусь на карниз под кухонным окном и — оп! — на кухонный стол. Схвачу масло — и дёру.

— А что ты сделаешь, если Тяпа тебя заметит?

— К этому я тоже готова. У меня в сумке есть рогатка и собачье печенье, которое я вчера стащила в супермаркете. Если Тяпа погонится за мной, запущу в него печеньем, он примется жевать, а я удеру.

— Превосходно. Иди, только будь очень осторожна.

Зазнайка козырнула и побежала к дому Элизы Пешеход. Еще издали она заметила, что хозяйка впускает в дом какого-то молодчика с горшком, но, поглощенная мыслями о своем задании, не сообразила, что это — Тадеуш Вертихвост, сомнительный тип, о котором рассказывал Эвзебий. Зато у нее промелькнуло в голове, что все складывается как нельзя лучше, поскольку, занятая гостем, пани Элиза не заметит возню на кухне. Появление Вертихвоста не ускользнуло, однако, от внимания Эби, шедшего следом за любимой Зазнайкой.

Тем временем пан Бартоломей наблюдал в бинокль, как Вертихвост отставляет горшок, целует пани Элизу в белую ручку и бесцеремонно заходит в ее дом. Пан Бартоломей изо всех сил стиснул пальцами бинокль. Усач был так отвратительно хорош собой, казался таким любезным, так щелкал португальскими каблуками, а пани Элиза так хихикала и кокетливо хлопала ресницами, что у несчастного критика похолодело сердце. Он опустил бинокль, точнее, хотел его опустить, но в последний момент передумал, потому что заметил еще кое-кого.

— Ах ты! — закричал он. — Плутовка!

Эти слова относились к Зазнайке, которая сперва кинула огромному черному ротвейлеру кусок колбаски, а когда пес его схватил, прошмыгнула в сад и уже карабкалась по водосточной трубе к кухне.

— Я всегда знал, что куницы — невероятные хитрюги! — рассмеялся пан Бартоломей.

Но не все пошло так, как планировала Зазнайка, хотя начало вылазки было сыграно как по нотам. Ей удалось пробраться на кухню, и она уже протянула лапки к бутылке с маслом, как вдруг ее взгляд упал на знакомую серебряную кастрюлю.

— Интересно, что они на сей раз приготовили… — подумала Зазнайка и, немного поколебавшись, решила посмотреть.

В кастрюле мягко булькало сливовое варенье — Зазнайка аккуратно макнула лапку и облизала. Ням… ну и вкуснотища! Она попробовала еще раз, и еще, и еще… Боже, как это было вкусно, вкуснее супа из цукини с чабером! Лапка Зазнайки раз за разом перемещалась то в кастрюлю, то к мордочке, пока наконец коготок не начал скрести по дну. Тогда Зазнайка развернулась и перепрыгнула обратно на кухонный стол. Однако по непонятной причине ее гибкость и грация улетучились… Она стала какой-то странно тяжелой и медлительной… Да еще зацепилась лапкой за половник, прислоненный к кастрюле, и устроила страшный грохот…

А в гостиной пани Элиза как раз угощала чаем Тадеуша Вертихвоста. Тот расположился в кресле несколько более непринужденно, чем допускается правилами хорошего тона. Он вытянул ноги, а руки скрестил за головой, давая понять, что чувствует себя действительно свободно. Хозяйка делала вид, будто ничего не замечает, и вежливо улыбалась.

— Большое спасибо за подарок, мне безумно нравится олеандр, давно хотела завести такой на террасе! По телефону вы сказали, что у вас ко мне очень важное дело и что ко мне вам посоветовал обратиться наш общий знакомый…

— Да, пан Пухлый. Надеюсь, эта фамилия вам о чем-то говорит?