Пять ловких куниц

Салат, за который каждая куница отдаст хвост

Знаете вы ОДУВАНЧИК? Отличный цветок, между прочим.

Иначе зовут ПУСТОДУЕМ. Съедобный, и очень!

ЛИСТЬЕВ нарви ОДУВАНЧИКА НЕЖНЫХ, после домой

Их отнеси, отряхни от земли, хорошенько ПРОМОЙ.

Чуть ЧЕРЕМШИ и ПОДСОЛНУХА СЕМЕЧЕК лот

(десять — чуть более грамм, если «Гугл», конечно, не врет).

КАПЛЮ ЛИМОНА и СОК ИЗ ЦВЕТКА БУЗИНЫ

ЧЕРНОЙ добавь, все оттенки во вкусе важны.

ПЕРЦА ЩЕПОТКУ засыпь, завершая в готовке участье.

И — уплывай к островам невозможного счастья…

Однако после героической операции с участием трех тысяч пятисот двадцати восьми грачей что-то начало мелькать, крутиться в черной голове Эдварда. Ему казалось, что это как-то связано с человеком, а конкретно — с человеческим телом. Он сидел на дереве, наблюдая за садоводческими потугами пана Бартоломея, приводившего в порядок помидорные кусты. Птица думала и думала… Может быть, то, что вертелось у него в голове, как-то связано с ухом? Вряд ли… Может, со слепой кишкой или задом? Тоже нет… В этот момент Эдвард увидел, как пан Бартоломей отставляет мотыгу и чешет голову. Рука… Да, похоже, это была рука или… Точно! Эврика! Грач вспорхнул и приземлился на крышу дома пана Бартоломея. Отыскал палец. Осторожно взял его клювом, спустился пониже и сбросил прямо в помидоры. Пан Бартоломей склонился над пальцем, сперва нахмурил брови, а потом его лицо перекосилось, и он закричал.

— О боже! Палец, палец в помидорах!

Встревоженная пани Элиза выглянула в окно спальни. Но тут же отошла вглубь комнаты. Она не могла сейчас думать о том, что случилось у этого беспокойного, хотя и очень милого соседа. В тот момент у нее было полно собственных проблем.

Вернемся же наконец к Зазнайке. Когда мерзкий усач бросил бедную маленькую куницу в ливневый сток, вся жизнь пронеслась у нее перед глазами. Она видела себя в родительском доме в старом дупле, вспомнила, как резвилась с пятью братьями и сестрами. Видела свою первую самостоятельную охоту, во время которой ей сразу удалось поймать большую толстую лягушку. В памяти всплыл и тот день, когда она встретила банду Прота Евстахия, к которой с первого взгляда прониклась такой большой симпатией, что решила в нее вступить. Дни, проведенные за добыванием изысканных ингредиентов и приготовлением невероятных блюд, стали самыми счастливыми в ее жизни. Вдобавок, летя головой вниз, она осознала, что ее сердце давно принадлежит Эвзебию по прозвищу Эби и что этот ворчливый рыжий одиночка — одна из причин, по которым она совершенно точно не хочет сейчас умирать.

Пока я вам все это рассказываю, проходят еще секунды. А у некоторых из вас на чтение того, о чем думала Зазнайка, могла уйти даже минута. В действительности все эти мысли пронеслись в голове маленькой куницы в одно мгновение, они были как импульс, как короткая вспышка света, побудившего ее бороться за жизнь и… плюх! Она шлепнулась в сток!

Сейчас. Минуту. Предыдущее предложение все же должно звучать немного по-другому, мне следовало написать, что «короткая вспышка света побудила БЫ маленькую куницу бороться за жизнь», хотя необходимости в этом вовсе не было. Во-первых, убегая из кухни, она сумела прихватить с собой масло, а оно, как известно, всегда всплывает на поверхность воды, и маленькая хитрюга просто оседлала бутылку, как морского конька. Во-вторых, даже если бы масла у нее не оказалось, ничего страшного бы не случилось, потому что куницы прекрасно плавают. Так что, сидя верхом на бутылке и отважно гребя рогаткой, Зазнайка плыла по водостоку под улицами Карской и Твардовской. Сверху пробивался солнечный послеполуденный свет и доносилось ворчание автомобилей. В какой-то момент, проплывая под очередным отверстием водостока, она увидела четыре печальные лапки и белый пушистый животик, которые узнала в одну секунду. Ведь все части тела принадлежали Эвзебию по прозвищу Эби. Минуту назад он как раз откусил провод Вертихвостова «астон-мартина», а теперь бежал за помощью.

— Эби, милый! Я здесь! — закричала Зазнайка, но подземное течение было слишком сильным и унесло ее от отверстия, над которым стояли лапы возлюбленного, прежде чем звук достиг его чутких ушей. Но что-то, видимо, до них донеслось, потому что сердце Эвзебия вдруг наполнила решимость и уверенность, что он не остановится, пока не спасет любимую. Ничего подобного он прежде никогда не чувствовал.

Зазнайка тем временем стремительно неслась по течению. В какой-то момент сток повернул вправо и сузился настолько, что бутылка застряла и не хотела плыть дальше. Зазнайка посмотрела наверх. Над головой виднелись очертания небольшой решетки, а еще выше — лампочка, висевшая на красном проводе. Это была не улица — сток, вероятно, протекал под каким-то зданием. Куница привстала на бутылке и принялась исследовать стены. Ей повезло: она обнаружила несколько небольших выступов, по которым без труда смогла добраться до земли. Ей потребовалось время, потому что она тащила за собой бутылку, которую ни за что не хотела бросить.

К счастью, решетка не была привинчена к полу, и ее достаточно было легонько подтолкнуть, чтобы сдвинуть. Зазнайка просунула голову в отверстие и огляделась… Она оказалась в небольшом помещении, довольно грязном и безвкусно обставленном. Посередине стоял прилавок, на котором возвышалась одинокая заляпанная кастрюля. У стен сгрудились пластиковые столы, накрытые скатертями, сплошь покрытыми пятнами. За одним из столов сидел…

Нет, это невозможно! Зазнайка задрожала от ужаса и спряталась в дыре, но через секунду высунула кончик носа над полом, желая убедиться, что открывшаяся ей картина — не галлюцинация. За одним из столов сидел Вертихвост, который пешком дошел сюда быстрее, чем куница добралась по водостоку. Компанию ему составлял какой-то еще неизвестный нам тип. Перед ними на тарелке с узором из голубых незабудок лежало что-то, напоминавшее — о, ужас! — человеческие пальцы!

— Угощайся, мой дорогой, и сам посуди — доводилось ли тебе пробовать что-нибудь столь же вкусное, — сказал усач, подвигая тарелку незнакомцу.

— Спасибо, с удовольствием, я страшно проголодался, — поблагодарил гость, а потом, к ужасу Зазнайки, отправил палец в рот. — Превосходно, — пробормотал он, — очень вкусно!

— Вот видишь, — обрадовался Вертихвост. — Я же говорил, что мои пальчики — лучшие?!

— Это правда, они — от очень талантливой руки… — захихикал незнакомец, хрустя очередным пальцем, а бедная Зазнайка едва не потеряла сознание от ужаса. Она всегда считала, что люди странные, но начала подозревать, что некоторые, как, например, эти двое, — просто чудовища! Ни одна куница в жизни не съела другой куницы, в то время как эти двое наслаждались куском другого человека. Ужас!

— Этими пальцами ты напугал Игнация Пухлого?

— Именно! Сказал ему, что в следующий раз на тарелке окажутся его пальцы, но не это его окончательно сломило.

— Как же ты вытянул из него правду о том, что хозяйка драгоценных рецептов — Элиза-Миранда?

— Ну… пока мы боролись, с его головы съехал парик, и моему взору открылась сверкающая лысина. Я сфотографировал его телефоном и сказал, что опубликую фото в интернете. Тогда он раскололся. Все выболтал! А когда выболтал, я позаботился о том, чтобы он ни с кем не поделился рассказом о нашей встрече…

— Ну ты и мерзавец, Тадеуш, — загоготал незнакомец, а потом вдруг посерьезнел: — Перейдем к делу. Ты достал все рецепты Элизы Пешеход?

— Еще нет, но я на верном пути. — Вертихвост оскалил белые зубы (в помещении даже стало светлее), а Зазнайка подумала, что усач похож на настоящего хищника.

— Так чего ты ждешь, ее нужно навестить! — Таинственный гость выглядел недовольным.

— Я и навестил, но рецептов у меня еще нет.

— Не захотела продать?

— Не захотела…

— Ты говорил, что она не сможет отказать…

— Спокойно, завтра я должен снова с ней увидеться, и на этот раз не уйду от нее без рецептов.

— Не подведи меня! Я подал заявку на международный конкурс сладкой выпечки и намерен представить какой-нибудь из ее божественных рецептов.

— Ты не можешь сам что-нибудь выдумать? — Вертихвост бросил взгляд на товарища. — Спесивец, ты же лучший повар в мире! Зачем тебе чужие рецепты?

— Пойми наконец, — Спесивец Касюра, а это был именно он собственной персоной, с трудом сдерживал злость, — с ней никто не сравнится. Она — гений! Все, что я приготовил за свою жизнь, было из кулинарных книг! Такова печальная правда, мой дорогой!

У Зазнайки от потрясения чуть не началась икота. Значит, за всей этой подлостью стоял Спесивец Касюра, известный и признанный мастер кулинарии! Хитрая куница вовремя успела прикусить кончик хвоста, чтобы ни один звук не долетел до пары мерзавцев, и быстро скрылась за прилавком.

Пан Бартоломей метался по дому. Он не находил себе места после того, что случилось. Какое унижение — попасться на глаза Элизе Пешеход в тапочках-тиграх! И еще унизительнее то, что усач оказался сильнее и проворнее (впрочем, второе не составляло труда — пан Бартоломей быстро умел только писать, все остальное он делал весьма неспешно). И наконец — у него сердце разрывалось при мысли о несчастной маленькой кунице, которая наверняка лежит мертвая на дне водостока… Но все это мелочи по сравнению с мумифицированным пальцем, который ему подбросил грач Эдвард. Пан Бартоломей долго размышлял, как ему следует действовать, и наконец решил позвонить.

— Полицейский участок, — услышал он на другом конце провода.

— К-хм, — кашлянул пан Бартоломей, потому что в последний момент ему не хватило смелости.

— Что — к-хм? — поинтересовался голос.

— К-хм, я нашел палец, — выдавил из себя кулинарный критик.

— Какой еще палец?

— Человеческий, высохший, лежал в помидорах…

— Палец в помидорах, прекрасно. А гражданин случайно не под воздействием?

— Под воздействием чего? — удивился пан Бартоломей.

— Например, наливочки или водочки? — издевался голос, а потом посерьезнел: — Мы тут занимаемся важными делами — кражи, разбои, убийства, а вы звоните со своими сушеными пальцами! Издеваетесь над полицией! Дело кончится штрафом, предупреждаю!

— Я говорю правду! — защищался пан Бартоломей. — Я пропалывал помидоры, смотрю — лежит палец, коричневый, хрупкий, наверное, очень старый…

— А где рука от этого пальца?

— Неизвестно…

— Ну хорошо, — в конце концов смягчился полицейский, — не трогайте улику, мы к вам подъедем, но не сейчас, потому что к нам поступил вызов о взломе.

Пан Бартоломей продиктовал адрес, вздохнул с облегчением и повесил трубку. А поскольку телефон стоял на окне, он мимоходом бросил взгляд на участок пани Элизы. И обмер. Сомнительный тип, Тадеуш Вертихвост, снова стоял у калитки. На сей раз без олеандра.

— Что вы хотите за свое молчание? — ледяным тоном спросила Элиза Пешеход, впустив Вертихвоста в дом.

— Сущий пустяк, мелочь… Но сперва скажите, где ваша кухарка?

— Ее нет, — быстро ответила Элиза.

Это было не совсем правдой, однако интуиция подсказала пани Элизе: нужно скрыть, что Тамара дремлет в своей комнате.

— Прекрасно, просто замечательно… Я хочу несколько пожелтевших листочков, на которых ваша бабуля соблаговолила записать рецепты выпечки.

Элиза горько усмехнулась.

— Разумеется, я могу вам дать эти рецепты, но откуда мне знать, что вы сдержите слово?

— Честью клянусь — могила. — Тадеуш Вертихвост положил руку на сердце и сделал самое серьезное лицо, на какое только был способен.

Элиза-Миранда тяжело вздохнула, а потом пошла к кухонному шкафчику, открыла дверцу и поставила на стол шесть банок с разыми видами круп, фасоли и муки. Взору Вертихвоста открылась суперсовременная цифровая панель, на которой мигали красные и зеленые лампочки: это был сейф. Пани Элиза быстро набрала номер (Вертихвост попытался подсмотреть цифры, но не смог), и из глубины появился маленький микрофон. Пани Элиза наклонилась и запела красивым сопрано (похоже на мелодию французской песенки «Ты свети, звезда моя»):

Жили-были клецки три, Клецки три, клецки три, Мама, папа и малыш, Славный мой малыш.

Вертихвосту оставалось только признать, что это совершенная система защиты — никому не пришло бы в голову спеть что-то подобное. Дверцы шкафа бесшумно открылись. Внутри лежало девять пожелтевших листков с рецептами, которые собственноручно записала каллиграфическим почерком бабушка пани Элизы, настоящая волшебница в кулинарном мире. Без лишних церемоний усач выхватил их из прелестной руки пани Элизы. Та поморщилась, выругалась, после чего столь же бесцеремонно указала на дверь.

— А теперь — на выход!

— Полно, дорогая Миранда, — прошипел Вертихвост, — не так быстро.

А потом полез в карман и достал самый настоящий пистолет… На улице бешено залаял Тяпа.

Пани Патриция вместе с Эвзебием и Томасом Монтаной пытались сдвинуть заслонку водостока. К сожалению, то, что Вертихвост мог проделать одной рукой или носком ботинка, было не под силу трем куницам, даже очень ловким. Они бились и бились с этой железякой — без толку. Когда они уже почти отчаялись, из-за куста вынырнул Прот Евстахий.

— Ах нет, нет, мои дорогие! — произнес вожак таким тоном, будто не он пару минут назад уверял, что заслонка им по силам. — Мы должны найти другое решение! Просто… — он сделал паузу, — нам нужно больше проводов! Именно! Наша первоочередная задача — добыть автомобильные провода. Мы соединим их в длинный шнур, один конец которого просунем в отверстие стока и завяжем в узел. Другой конец ты, Томас Монтана, — как мы знаем, непревзойденный мастер бросать лассо — накинешь на крюк проезжающей машины.

— Как мы узнаем, что она приближается? — спросила пани Патриция.

— Это мы поручим тебе, моя дорогая! Ты заберешься на карниз и с высоты будешь наблюдать за окрестностями. Когда увидишь машину — свистнешь, а Томас Монтана приготовится бросать лассо.

— А что делать с Тяпой? — забеспокоился Эвзебий, который заметил сладко спавшего за кустом гортензии черного пса.

— Для Тяпы у нас есть собачье печенье! — И… оппа! Прот Евстахий вынул из-за пазухи свою порцию и бросил несколько печений в разные стороны.

Пес немедленно кинулся за ними. Прот Евстахий продолжал:

— Когда мы сдвинем заслонку со стока, Эвзебий влезет в него, чтобы найти Зазнайку. Томас Монтана будет охранять вход, пани Патриция возьмет мою рогатку и с карниза будет стрелять печеньем в Тяпу. Тем временем я… я…

— Вот именно, а ты что?! — поинтересовался Эвзебий.

— Меня ждут чрезвычайно важные дела… — Прот Евстахий напустил на себя серьезный вид. — Быть мозгом операции — это ответственная задача, и для мозга нет ничего лучше пятнадцатиминутного сна…

И он исчез так же бесшумно, как появился.

По физиономии Эвзебия несложно было понять, что он не вполне согласен с планом, который придумал «мозг операции», но времени на споры не оставалось. Томас Монтана уже сновал от машины к машине вдоль Карской улицы, то и дело останавливаясь и ныряя между колес. Каждый раз, выныривая, он сжимал в кулаке пучок новых проводов. Не пощадил он и припаркованный у калитки Элизы Пешеход уже известный нам «астон-мартин». И как раз в тот момент, когда ему удалось сплести из отдельных проводов длинное разноцветное лассо, и один конец они с Эвзебием привязали к крышке водостока, стоявшая на подоконнике пани Патриция засвистела. Из-за угла выехала красивая, яркая машина, вся в цветах и шариках. Сзади вместо номерного знака красовалась надпись «Счастья молодым!», это означало, что внутри сидят влюбленные молодожены. Тем лучше, ведь велика была вероятность того, что, занятые друг другом и своим счастьем, люди не заметят происходящего за их свадебным лимузином. Проворный и быстрый как ветер Томас Монтана, встав на крышку водостока, раскручивал лассо. А потом что было сил бросил его в направлении проезжающего автомобиля. Красиво завязанная петля пролетела по воздуху и опустилась точно на крюк машины. Заслонка водостока с лязгом слетела с отверстия. А потом помчалась, словно колесница, прицепленная к железному коню по Карской и Твардовской улицам, унося Томаса Монтану, который — явно чувствуя себя в своей стихии — размахивал остатками проводов и кричал: «Гоп, гоп!»

Пана Бартоломея, конечно, очень встревожил новый визит Вертихвоста к пани Элизе. К тому же то, что, он смог увидеть из окна (пытаясь всматриваться в дымку занавески с помощью бинокля), выглядело подозрительным. Казалось, что люди в кухне настроены друг к другу не слишком дружелюбно. Сперва пани Элиза принялась вытаскивать из шкафа разнообразные банки, потом началась возня с бельевой веревкой, и пан Бартоломей даже высунулся из окна, желая увидеть, что там происходит. Вертихвост стоял спиной к окну, одну руку он протянул к пани Элизе, а другой…

— Эй, черт возьми! — воскликнул кулинарный критик. — Что вытворяет эта шкура?

Он имел в виду пани Патрицию — та вскарабкалась на карниз и, загородив пану Бартоломею часть сцены, кидалась печеньем в Тяпу, с упоением бегавшего за ним по всему саду.

— Кыш, беги оттуда, малышка! А то и тебе достанется! — недовольно проворчал он. Но его слишком заботила судьба пани Элизы, чтобы уделить кунице больше внимания.

Он прошлепал к другому окну. Оттуда видно было получше. Пан Бартоломей почесал в затылке и пробормотал:

— Они там что, готовят вместе?!

Так он подумал, увидев, как Вертихвост зажег огонь под большой кастрюлей и что-то в нее бросил. Что-то похожее на… лавровый лист? Этого пан Бартоломей не мог рассмотреть из своего окна. Не видел он и того, что усач все время держал направленный на пани Элизу пистолет — именно эта часть бандита не попадала в поле видимости бинокля тайного кулинарного критика. Ну и он понятия не имел — да и как ему могла прийти в голову такая мысль, — что вовсе не лавровые листы опускаются в великолепный томатный крем-суп, только что приготовленный Тамарой. Суп состоял из томатов — разумеется, — лука, овощного бульона, чеснока и нескольких трав. Лавровый лист подошел бы сюда, как, с позволения сказать, собачья кость к букету.

— Вы не посмеете это сделать! — вскричала пани Элиза, а стоявшая на карнизе пани Патриция обернулась и заглянула в кухню. Она сразу поняла, что происходит.

— Мерзавец бросает листья олеандра в суп! Я должна что-то сделать, прежде чем негодяй отравит милую женщину! — пробормотала она.

Тем временем пан Бартоломей, который все же решил выйти из дома, подходил к калитке пани Элизы. Теперь он был обут в очень приличные ботинки под костюм. Он протянул руку к звонку, но, подумав, опустил. Решил не навязываться, пока не убедится, что его помощь необходима, — а это возможно, только если заглянуть в окно. Одну ногу он поставил на решетку калитки, другую перекинул через калитку — и так завис, потому что его брюки зацепились за торчащие пики. Он пытался высвободить ткань, раскачиваясь вправо и влево, — увы, безуспешно. В этом положении его застал капитан полиции, Максимилиан Галушко, который, как обещал, приехал на Карскую улицу, чтобы посмотреть на мумифицированный палец.

Ни капитан Максимилиан Галушко, ни пан Бартоломей не видели, что на кухне Элизы Пешеход разыгрывается настоящая драма.

— Прости, красавица, — шипел подлый Вертихвост, заглядывая в кастрюлю, — но я же не могу позволить тебе рассказать кому бы то ни было о том, что произошло между нами. Будет лучше, если ты замолчишь навеки…

За окном что-то зашуршало.

Потрясенная Элиза быстро кинула взгляд в ту сторону в поисках спасения.

И увидела пару сверкающих глаз, гневно шевелящиеся усы и две ловкие лапки, сжимающие небольшую рогатку. Пани Патриция подняла свое оружие, натянула резинку, и… собачье печенье из говядины с необходимыми каждому четвероногому витаминами и минералами полетело прямо в зловеще разинутую пасть Вертихвоста. Бандит подавился, закашлялся и схватился за горло. Второе печенье выбило у него из руки пистолет — хотя в этом уже не было необходимости, потому что из-за отвратительного вкуса первого злодей занимался тем, что хрипел, кашлял и скакал по кухне, а его кровожадные намерения временно отошли на второй план. И план этот скрылся за горизонтом в тот момент, когда тяжелая чугунная сковородка опустилась на затылок бандита, оглушив его.

— Ууууууу, чтооооооо, что за дела, вас тут быть не должно, — возмутился Вертихвост, обращаясь к Тамаре, еще не совсем проснувшейся, но тем не менее проявившей свою обычную смекалку и вмешавшейся в происходящее в самый нужный момент. Пани Патриция между тем уже была рядом с Элизой Пешеход и выпутывала ее из бельевой веревки, которой Вертихвост привязал ее к стулу. Элиза взяла маленькую куницу на руки, прижала к себе и посмотрела ей прямо в мордочку.

— Спасибо, — прошептала она, — заходи сюда, когда захочешь. Можешь даже есть мои супы и варенье.

Потом опустила пани Патрицию на карниз, и та со всех лап бросилась в кусты, намереваясь отыскать друзей, тоже — она не сомневалась — нуждавшихся в ее помощи.