Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 15

Я радовался вместе со всеми! Да и, к слову, кто бы не радовался на моём месте? Война, это всегда смерть и кровь, а сейчас она прошла мимо нас.

Честно, я задавался вопросом, что же пообещал Иван Васильевич Менгли-Гирею. Чем он купил крымского хана? Наверняка золотом… уж точно не землями. Или просто сыграл на вечной вражде между осколками Золотой Орды? Но скажу честно, если к такому развитию ситуации был причастен Иван, то этот ход был гениальным. Ударить в тыл Ахмату руками его же кровного врага… это было красиво.

Но хоть большой войны и удалось избежать, мои личные враги никуда не делись. Когда начались сборы, я нашёл князя Бледного.

— Ну что, Дмитрий! — окликнул он, увидев меня. — Седлаешь коней уже? — И тут же продолжил. — А я уж, грешным делом, думал, что придётся свадьбу твою и Алёны переносить из-за войны этой. Но, видимо, Бог, — посмотрел он на небеса, — на нашей стороне.

— Я тоже рад такому исходу. Всё-таки все домой возвращаемся. — Я подошёл ближе. — Только вот… — Я сделал паузу, оглядываясь по сторонам. — Я тут собираюсь на пару дней задержаться.

Князь повернулся ко мне всем корпусом.

— Позволь спросить, зачем? — глаза его сузились, словно уже почувствовал что-то неладное.

Ещё думая над тем, что сказать будущему тестю, я решил не юлить.

— Лыков, — коротко ответил я.

Брови князя дёрнулись вверх. Я держал его в курсе ситуации с Лыковым.

— Лыков, значит… — протянул он задумчиво. — Думаю… так будет лучше для всех. — Он не спрашивал, что я собираюсь делать. Это было и так очевидно. — Береги себя, Дмитрий, — он хлопнул меня по плечу, но уже без прежнего веселья. — Алёна ждёт. Свадьба скоро. Не вздумай голову сложить из-за какой-то падали.

— Не сложу, — усмехнулся я. И больше мы эту тему не поднимали. А ближе к обеду рать князя Бледного снялась со стоянки. Грохот телег, ржание сотен коней, топот и пыль столбом — войско уходило на восток, к Нижнему.

Дружина оставалась на том же месте, где мы ночевали. Старшим я определил Богдана, тогда как Семена, Глава и Григория я позвал с собой.

— Глав, — я посмотрел на нашего разведчика, — дорогу не забыл?

— Ночью с закрытыми глазами пройду, — усмехнулся тот, запрыгивая на коня. — Я там каждую тропку выучил, пока за Лыковым приглядывал. Всё-таки почти неделю там по лесам бродил.

— Тогда по коням, — скомандовал я, и мы выдвинулись сразу, не теряя времени.

Поначалу ехали молча, но эта тишина стала меня нервировать, и я решил расспросить Глава о тех местах получше.

— Ты уверен, что сопротивления мы не встретим? — спросил я.

— Уверен, — ответил Глав. — Что уж говорить, крестьяне почти все разбежались. Поля пустые стоят, бурьяном поросли. А те, кто остался… те, почитай, рабы. Голодают.

— Я ж тебя про воинов спрашиваю, а не про баб, — проворчал я.

— Что с дружиной? — вмешался Григорий.

— Какая там дружина, — махнул рукой Глав. — Как я и говорил, двое у него осталось, таких же пропойц, как и он сам. Остальные сбежали, когда поняли, что денег не видать. Но я же об этом сказывал. Как и про жену его, что с детьми уехала, спаси её Господи, догадалась вовремя.

Я кивнул. Картина складывалась жалкая, но жалости во мне не было. Лыков перешёл черту. Он послал людей убить меня на дороге. А такое прощать нельзя.

— Приехали, — сказал Глав, когда начало уже темнеть. — Вон за тем перелеском деревня. А на холме усадьба его.

Мы спешились, привязали коней в густом кустарнике, чтобы не выдали ржанием, и осторожно, пригибаясь, вышли к опушке.

Деревенька выглядела так, словно по ней уже прошёлся Мамай. Покосившиеся избы, провалившиеся крыши, ни лая собак, ни мычания коров. Только кое-где из труб поднимался жидкий дымок, говоря о том, что жизнь здесь ещё теплится, хоть и едва-едва.

А чуть в стороне, на пригорке, обнесённый почерневшим от времени частоколом, стоял боярский терем. Ворота были закрыты, но, судя по перекошенной створке, держались они на честном слове.

— Тишина, — прошептал Семён, вглядываясь в сумерки. — Ни караула, ни огней на вышках.

— Спит охрана или пьяна, — отозвался Григорий. — А может, нет там уже никакой охраны.

И мы стали ждать… ждать, когда сумерки окончательно не сгустятся. И когда этот момент настал, а вдали послышался волчий вой, я тихо сказал.

— Пора.

Двигались мы с подветренной стороны. Правило простое, но в таком деле жизненно важное. Если у Лыкова остались собаки, они почуют чужаков задолго до того, как увидят.

Усадьба встретила нас тишиной. Мы подобрались к стене. Я кивнул Главу и тот ловко, без единого звука, взбежал по наклонному бревну, заглянул внутрь и махнул рукой, показывая нам, что всё чисто.

Перемахнув через забор, мы оказались во дворе.

Ни охраны, ни холопов, ни даже брехливой дворняги… Вообще никакой охраны.

— Допился, — прошептал идущий рядом Григорий, брезгливо оглядывая двор. — Сам себя в могилу загнал, дурак.

Я был согласен с ним. По-хорошему, можно было бы просто развернуться и уйти. Оставить Лыкова, потому как сам помрет. Но я уже не собирался отступать.

Вскоре мы поднялись на крыльцо. Доски заскрипели под ногами, предательски выдавая наше присутствие, но скрываться уже почти не было смысла.

Я и Глав синхронно подняли арбалеты, уперев приклады в плечи. Механизмы были взведены заранее, а болты с гранеными наконечниками ждали своего времени… Григорий встал у двери, оголив саблю. Семён с луком наготове прикрывал нас с лестницы.

Григорий не стал церемониться. Он просто дёрнул за ручку, и с силой распахнул дверь.

Мы с Главом шагнули внутрь, беря помещение на прицел. В горнице стоял такой смрад, что хоть топор вешай. А за широким столом, заставленным кувшинами и объедками, сидели трое. Боярин Лыков сидел во главе стола, а рядом двое его воинов. Видимо, те самые собутыльники, о которых говорил Глав. Все были пьяные в стельку. У одного голова лежала прямо в миске с кашей, второй бессмысленно ковырял ножом столешницу. Лыков, услышав грохот двери, попытался сфокусировать на нас мутный взгляд.

Реакция у них была замедленная, как у мух в сиропе. Но воины скорее на рефлексах, дернулись было к оружию, лежавшему на лавках.

— Дзинь! Дзинь!

Две тетивы пропели смертельную песню почти одновременно.

Болты вошли с глухим, чавкающим звуком. Один дружинник, так и не встав, рухнул лицом на стол, опрокидывая кувшин с вином. Болт торчал у него из груди. Второго отшвырнуло назад, к печи. Он захрипел, хватаясь руками за оперение стрелы, торчащей из горла, и сполз по стене, оставляя кровавый след.

Лыков остался один.

Он вскочил, опрокидывая тяжелый дубовый стул.

— ДА КАК ВЫ ПОСМЕЛИ⁈ — заорал он, брызгая слюной. Голос его сорвался на визг. — ВЫ ХОТЬ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ⁈ Я ЛЫКОВ! Я БОЯР…

Договорить я ему не дал. Не было ни желания, ни времени слушать бредни человека, заказавшего мою смерть.

Шаг вперед. Резкий и короткий удар пяткой прямо в грудь. Вложился я, как говорится, от души, и он плюхнулся на задницу, ударившись затылком о край лавки. Но сознание не потерял, и уже пытался подняться, когда Григорий молча шагнул к нему.

Григорий поднял саблю, тогда как Лыков, увидев блеск стали, попытался отползти, задрыгал ногами, что-то засипел, пытаясь выдавить мольбу.

Отец наступил ему на полу кафтана, пригвоздив к полу, и коротким, экономным движением вогнал клинок в грудь боярина. Лыков дернулся, выгнулся дугой и обмяк.

— Вот и всё, — буднично сказал Григорий вытирая саблю об кафтан Лыкова.

Я стоял, глядя на тело… И даже немного удивился. Как-то… слишком легко. Внутри даже ничего не прозвенело, совесть молчала. Будто бы просто за водой к колодцу сходил. Никакой эпической схватки, никаких разоблачающих речей. Просто пришли и убили пьяницу.

И в этот момент послышался шорох из соседней комнаты. Едва слышный скрип половицы.

— Берегись! — крикнул я, выхватывая саблю и разворачиваясь на звук. Арбалет я уже разрядил, перезаряжать было некогда.

Из темноты дверного проёма на меня метнулась тень. Блеснуло лезвие, нацеленное мне в шею…

— Дзинг! — я едва успел подставить клинок. Но противник не остановился, он нырнул под мою руку, пытаясь достать нижним ударом в живот. Всё происходило так быстро, что никто не успел должным образом отреагировать на угрозу.

Я отскочил, сшибая лавку. Фигура вынырнула на свет лучины. Боковым зрением я заметил, как Григорий, запнувшись об тело Лыкова чуть ли не упал на пол. Как Глав достаёт нож, и уже готов его метнуть.

Мужчина же в темной одежде с ненавистью смотрел на меня. Он замахнулся для третьего удара, но этого ему не позволил Семён.

— Вжих, — просвистела стрела, и нападавший вдруг замер. Его рука с кинжалом опустилась, и он медленно повернул голову. Но скорее всего это движение произошло по инерции, ведь позже я увидел, что из его виска, войдя почти по самое оперение, торчала стрела.

И упал.

Тогда как Семён стоял с луком в руках.

— Хороший выстрел, — повернулся я к лучнику. Семен кивнул мне, после чего я подошел к убитому и носком сапога перевернул его на спину. Лицо залила кровь, но черты были различимы.

— Хм, — вырвалось у меня.

Я узнал его.

Это был тот самый слуга, который после объявления о моей помолвке в доме князя Бледного показался мне подозрительным. Взгляд у него был злой… не холопский.

— Значит, не показалось, — кивнул я своим мыслям.

— Опасный был гад, — прокомментировал Семён.

— Спасибо, Семён, — кивнул я.

— Да ты бы сам с ним справился, — ответил он.

Я огляделся. Четыре трупа, разгром в горнице. И мой взгляд упал на горящую лучину. Была мысль уронить её. Сухое дерево вспыхнет и огонь сожрет всё: и трупы, и следы нашего пребывания, и сам этот проклятый дом. Списать всё на пьянку мол, перепились, опрокинули свечу и сгорели.

Рука сама потянулась к огню.

Глав и Григорий смотрели на меня, ожидая приказа. Они бы сделали это без колебаний. Но я не они. Прежде я подошел к дверному проёму и выглянул наружу.

Там, внизу, под холмом, прижавшись друг к другу, стояли черные избы деревни. Ветер дул сильно, и дул он как раз в сторону жилья.

Если терем полыхнет искры полетят на деревню. Одна искра на крышу — и через час полыхать будет всё. Могут пострадать невинные люди…

— Нет, — сказал я.

— Что «нет»? — не понял Григорий.

— Жечь не будем, — я убрал саблю в ножны. — Ветер на деревню дует. Спалим селян ни за что. Не хватало еще ТАКОЙ грех на душу брать, — выделил я интонацией слово, как бы подчеркивая, что мы и так только что убили четверых людей.

Мы уходили без лишнего шума. Как пришли в ночи, так и ушли, не тревожа сон крестьян.

До лошадей, добрались быстро. После чего запрыгнули в седла и тихо выехали на дорогу, стараясь уйти как можно дальше. А когда начало светать мы прибавили ходу и ещё до обеда вернулись в лагерь, где нас уже ждали остальные дружинники с обозом.

— Дмитрий Григорьевич! — Ратмир шагнул навстречу, вглядываясь в наши лица. — Ну как?

— Кончили, — спешиваясь, коротко бросил Григорий. — Нет больше Лыкова.

Вопросов больше никто не задавал и после того, как нас накормили, мы снялись с лагеря.

Обратная дорога заняла три дня. И, слава Богу, прошли они скучно. Ни разбойников, ни лихих людей, ни даже дикого зверья. Хотя тут мало удивительного. Всё-таки со мной сейчас было больше восьмидесяти воинов.

Курмыш встретил нас привычной суетой. Ворота распахнулись, запуская уставший отряд внутрь. Народ высыпал на улицу, радуясь нашему скорому возвращению. Я слышал, как Григорий раздавал приказы вести оставшийся провиант в старую крепость и, немного подумав, решил не лезть в это дело и всё оставить на него.

И всего через пару часов я грелся на полке в бане, куда чуть позже пришли остальные мои ближники. Посиделок не устраивали. Смыв дорожную пыль, я отправился в терем, где, едва коснувшись подушки, уснул.

Утром, после разминки, я пошёл в сторону строящегося храма. Вчера я слышал краем уха, что там какие-то проблемы, но что именно я не вникал, решив всеми делами заняться после отдыха.

Меня не было неделю. Срок немалый для работающей артели. Мне не терпелось увидеть, как продвигаются дела у Ивана Фадеева. Я обогнул строящийся храм и вышел к площадке, выделенной литейщикам.

Работа здесь кипела, но как-то… странно. Не было той слаженности и спокойного ритма, который я рассчитывал увидеть.

— Так-так… — протянул я, подходя ближе.

Первое, что бросилось в глаза — печи.

Я ожидал увидеть что-то капитальное, а увидел… ну, скажем так, не «чудо инженерной мысли». Обычные шахтные печурки, сложенные на скорую руку из моего ХОРОШЕГО кирпича. Из него они могли сложить что-то в разы лучше!

— «Слабовато, — отметил я про себя, чувствуя укол разочарования. — Олово с медью они, конечно, расплавят, температура там не такая уж высокая нужна, но для чего-то серьёзного не годятся».

Но не печи заставили меня остановиться и сжать кулаки.

Дорогой сплав, валялся на земле, смешанный с грязью и золой.

— Что здесь происходит⁈ — рявкнул я так, что пробегавший мимо подмастерье выронил ведро.

Из-за груды кирпича показался Иван Фадеев. Вид у мастера был побитый. Он стянул шапку и, комкая её в руках, подошёл ко мне.

— Дмитрий Григорьевич… с прибытием…

Я проигнорировал приветствие, указывая пальцем на застывшие лужи металла.

— Иван, объясни мне, что это такое? — голос мой звучал тихо, но Фадеев втянул голову в плечи. — Я когда с тобой договаривался, думал, ты в этом деле разумеешь. А что я вижу? Бронза вместо того, чтобы звенеть на колокольне, лежит в грязи? Это у вас такой новый способ литья — «в землю-матушку»?

Иван тяжело вздохнул и опустил голову.

— Не доглядел за своими, — глухо ответил мастер. — Торопились мы. Хотели побыстрее сделать, чтобы тебя порадовать к приезду.

— Порадовали, — хмыкнул я. — Прямо праздник души.

Я подошёл к краю ямы. Там, в глубине, виднелась развороченная, треснувшая форма. Из бока глиняного «кожуха» вырвался кусок, и через эту брешь драгоценный металл ушёл в песок.

— Почему прорвало? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Форму плохо просушили, — признался Иван. — Влаги много осталось. Когда металл пошёл, пар рванул, вот стенку и вышибло. Не выдержала рубашка.

Я закрыл глаза, считая до десяти. Идиотская ошибка!

— Я б тебе сказал, ЧТО вы плохо просушили, Иван… — процедил я сквозь зубы, глядя на него в упор. — Да, боюсь, отец Варлаам услышит.

И надо же было именно в этот момент ему появиться… как чёрт из табакерки…

— Господь терпелив, Дмитрий Григорьевич, и нам велит, — раздался за спиной спокойный бас Варлаама.

Я обернулся. К литейной яме, опираясь на посох, подошёл игумен.

— Терпение… добродетель, отче, не спорю, — с недовольством сказал я. — Но терпением бронзу не расплавишь и форму не склеишь.

Варлаам подошёл ближе, окинул взглядом понурого Ивана Фадеева.

— Знаю, — кивнул он. — Вижу. Только криком делу уже не поможешь. Я с Иваном уже беседу имел. И с работниками его тоже. Серьёзный разговор был, Дмитрий. Поверь, они свою вину осознали ещё до твоего прихода. Епитимью я на них наложил строгую, да и совести у них, чай, у самих хватает, чтобы от стыда сгореть.

Варлаам говорил весомо, гася мою ярость. И это бесило, хотя умом я понимал, что он прав. Орать на мастера, который и так готов сквозь землю провалиться, смысла нет. Руки у него от этого прямее не станут, а страх только дрожи добавит.

— Тебе легко говорить, Варлаам, — я наклонился, поднял тяжёлый, грязный обломок. Он был шершавым, с вплавленными камешками и землёй. — Не твои деньги в землю пролиты. Второй раз это, — я подбросил кусок на ладони, демонстрируя игумену, — для чистого литья использовать сразу нельзя. Грязь и песок в себя вобрал. Если так переплавить и снова в форму залить — раковин будет больше и колокол треснет от первого же удара языка. Придётся снова тратиться. Снова медь покупать, снова олово искать. А время?

Я с досадой швырнул кусок обратно в кучу мусора.

Варлаам посмотрел на меня своим проницательным взглядом.

— Уверен, — произнёс он, и в голосе проскользнула тень усмешки, — что Господь наделил тебя разумом не для того, чтобы ты над битым горшком плакал. Ты найдёшь, как использовать даже этот металл себе на пользу. Не пропадать же добру у такого хозяина, как ты.

Он перекрестил яму, меня, а потом и несчастного мастера, развернулся и неспешно пошёл обратно к строящемуся храму, стуча посохом.

Я смотрел ему в спину и качал головой. Хитрый жук, знал, куда давить…

Тяжело вздохнув, я повернулся к Фадееву.

— Слушай меня внимательно, Иван, — сказал я спокойным голосом, но так, что он вздрогнул. — Второй ошибки я не прощу. Материал я тебе дам. Но… — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Прежде чем вы снова начнёте заливку… Прежде чем вы вообще даже подумаете открыть летку печи, ты пошлёшь за мной. Лично. Днём это будет, ночью… Без меня — ни шагу. Ты меня понял?

— Понял, Дмитрий Григорьевич! — часто закивал мастер. — Как перед Богом клянусь, без твоего слова не начнём!

— И яму сушить… — я ткнул пальцем в сторону провала. — Не «на глазок», а пока пар идти не перестанет вовсе. Лучше неделю дрова жечь, чем опять вот такое здесь разводить.

Я махнул рукой, показывая, что разговор окончен, и развернулся прочь. Настроение было подпорчено, но, с другой стороны, ничего страшного, кроме потерь имущественных, не произошло. Жалко, конечно, но от ошибок никто не застрахован.

Посмотрев на стены храма, которые уже начали сводить под крышу, я направился в сторону моего «промышленного уголка». И пока шёл, мысли уже переключились на прилетевшую из ниоткуда «бронзовую» проблему, которую надо будет решать.

Конечно, придётся повозиться. Но процесс избавления от шлаков, земли и песка был не таким уж и сложным, если понимать суть. Всё дело в плотности.

Металл тяжёлый. Песок, земля, глина — лёгкие. Если расплавить этот лом в тигле или даже в небольшой отражательной печи, дать ему постоять в жидком виде, вся грязь всплывёт наверх. Образует корку шлака.

Флюс добавить… Немного буры бы, но где ж её взять? Ладно, древесный уголь сверху насыпать, чтобы не окислялось, может, немного битого стекла… Хотя стекло тут редкость. Сойдёт и зола с песком, как покров.

Главное — переплавить, дать отстояться и аккуратно счерпнуть шлак. А потом разлить по слиткам. Будет черновая бронза. Конечно, часть металла уйдёт в угар, часть останется в шлаке, тут, как бы не хотелось, но потери неизбежны. Процентов десять, а то и пятнадцать веса я потеряю. Но это лучше, чем выбрасывать всё.

Зато у меня появилась куча «грязной» бронзы, на которой можно потренироваться. Не колокола лить, а что-то попроще. Втулки, подшипники скольжения для моего водяного колеса…

Я усмехнулся. Нет худа без добра.

Август, как и полагается последнему месяцу лета, начал сдавать позиции. Солнце еще припекало днем, но ночи уже стали холодными. А за ним в права вступил сентябрь, принеся с собой запах прелой листвы и тревожное ожидание затяжных дождей.

Для крестьянина это время жатвы и сбора урожая, для воина — время чистить оружие перед зимним затишьем. А для меня это была гонка со временем.

— Ратмир! — не оборачиваясь крикнул я.

— Здесь я, Дмитрий Григорьевич.

— Смотри на небо, — кивнул я вверх. — Тучи ходят хмурые. Скоро польет. А потом и белые мухи* (снег) полетят.

— Полетят, — согласился он. — Дело-то к Покрову движется, — как бы намекая, что скоро свадьба у меня. Но я и так это хорошо помнил и уже начал приготовления, закупаясь хмельными напитками, заготавливая в погребе припасы мяса, трав и рыбы.

Храм Божий уже почти достроился, и церемонию бракосочетания проведёт владыка Филарет. И, наверное, Варлааму светит снова повышение, по крайней мере мне так, кажется, ведь в последнее время тот слишком много улыбается. К слову, и повод есть, ведь наверху уже возвышался двадцати пудовый колокол. А это, почти триста тридцать килограмм бронзы! Теперь, я думаю, можно понять моё негодование, по поводу распиздяйства Фадеева. Благо, что во второй раз всё сделали правильно и звучание у колокола было достаточно чистым. Сам я экспертом не был, но Варлаам и литейщики были счастливы, когда услышали его звон.

Но сейчас я не об этом собирался с ним говорить.

— Если пойдут дожди, — продолжил я свою мысль, — кладка намокнет. А потом ударит мороз. И тогда что будет?

— Порвет, — без запинки ответил Ратмир. Он уже нахватался от меня всяких премудростей и понимал к чему я клоню. — Вода в лед превратится, расширится и порвет кладку.

— Именно. И тогда весь наш труд псу под хвост. Да и работать под дождем и снегом, то еще удовольствие. Шихта мокрая, уголь сырой…

Я повернулся к нему.

— Стройка нужна, Ратмир. А именно стены и крыша. Укрыть надо нашу кормилицу. И колесо водяное тоже.

— Сделаем, — почесав затылок сказал он. — Лес есть, плотники освободились…

— А, и к слову, печь нам нужна живая. Бери людей, ставьте сруб. Высокий, просторный. Но учтите, дыма там быть не должно. Крышу делайте, как в кузницах больших. Сверху над колошником разрыв в кровле, и второй ярус крыши выше. Чтобы тяга была, чтобы весь угар, жар и искры уходили вверх, а дождь внутрь не попадал. Понял?

— Вроде понял.

— Рисунок дам, — пообещал я. — И еще. Место под хранение угля и руды тоже под крышу заведите. Чтобы шихтарник сухой был. Примыкающий сарай сделайте. — И, вспомнив поговорку, повторил. — «Таскать мокрый уголь в печь только топливо зря жечь».

Но Ратмир её не оценил…

Работа закипела. С доменной печью было проще, чем с водяным колесом. Без него печь встанет. Лед скует, и всё. Или того хуже, механизмы перемерзнут. Смазка загустеет, валы клинить начнет.

Не скрою, мне пришлось поломать голову, чтобы придумать, что делать.

— Утеплять будем, — сказал я, обозначив проблему и собираясь поведать её решение.

— Тулупами обмотать? — усмехнулся Доброслав.

— Навес над колесом сделаем глухой, до самой воды. Стены плотные, мхом проконопаченные. А внутри… Греть будем.

— Кострами? Угорим же, и спалим всё к лешему.

— Никаких костров. Печки поставим.

Я взял кусок угля и нарисовал на верстаке цилиндр.

— Буржуйки? — сам у себя спросил я, вспоминая армейские палатки. Тут это слово никто не знал. — Печи железные, — пояснил я кузнецу. — Отливаем листы из чугуна. Толстые, с палец. Собираем короб. Внутри колосники. Трубу железную выводим наружу, сквозь стену.

Доброслав смотрел на рисунок с сомнением.

— Чугун хрупкий. От огня треснет.

— Если резко нагреть — треснет, — согласился я. — А мы будем греть постепенно. И стенки сделаем, — дорисовал я к печи ребра жесткости, — они тепло лучше отдают. Собирать будем на клепки, через уголки. Щели глиной с песком замажем.

— А почему не кирпичную?

— Кирпич долго греется и много места занимает. А чугунная раскаляется быстро, тепла дает много. Нам надо воздух внутри кожуха колеса держать теплым, чтобы вода на лопастях не намерзала коркой. Две такие печки поставим по углам, топить будем дровами.

И мы начали лить плиты. Формы простые, в песок. Клепать их было муторно — сверлить чугун то еще удовольствие, но мы справились. К середине сентября над водяным колесом вырос добротный сруб, а внутри стояли два черных железных ящика, от которых, при пробной топке, шел такой жар, что стоять рядом было невозможно.

Пока мы воевали с погодой и строительством, внешний мир тоже не стоял на месте. Новости до Курмыша доходили с опозданием, иногда перевранные в три короба, но суть уловить было можно.

Сначала пришли слухи от купцов, что возвращались с Волги. Рассказывали, что казанцев видели.

— Побитые они, Дмитрий Григорьевич, — докладывал мне Глав, который любил тереться у торговых рядов, слушая сплетни. — Идут тихо, не озоруют. Коней мало, раненых много.

— Я так понимаю, с Астраханского ханства возвращаются? — спросил я.

— Ага, — ответил Глав. — Говорят, Ибрагим-хан им там жару дал. Потрепал войско знатно. Вернулись, почитай, ни с чем.

Это было хорошо. Побитая собака кусаться не лезет, зализывает раны. Значит, набегов с той стороны можно не ждать, по крайней мере до следующего лета. Можно выдохнуть и сосредоточиться на внутренних делах, в особенности на моей свадьбе, которая неумолимо приближалась.

А потом пришла весть погромче. И касалась она дел государевых.

Вечером, когда мы ужинали в гриднице — я, отец, Ратмир, Богдан и Семён, прискакал гонец от Ярослава Бледного. Письмо было коротким, но емким. Ярослав писал в своей обычной манере, перемежая деловые новости дружескими подколками, но суть была серьезной.

Я развернул пергамент, поднеся его ближе к свету.

— Что пишут, Дмитрий? — отламывая ломоть хлеба спросил Григорий.

— Помимо того, что скоро гостей нужно ждать, — намекнул я на приезд невесты, — сказывает Ярослав, что пока мы под Владимиром стояли, Иван Васильевич рать отправил. Да не на юг, и не на восток. А далеко на север.

— В Югру? — удивился Богдан. — Куда там? К самоедам?

— Туда, — ответил я. — Воевода Тимофей Травин-Скряба и князь Василий Вымский. Прошли они огнем и мечом. Князя ихнего, Асыку вогульского, к ногтю прижали. Пленных князей в Москву везут, на поклон к Ивану.

— И зачем нам та Югра? — пожал плечами Семён.

— Дань, — ответил я, сворачивая письмо. — В этом вся соль. Раньше югорские князья кому ясак платили?

— Новгороду Великому, — ответил Григорий. Он, как старый служака, расклады знал. — Новгородцы ту землю своей вотчиной считают.

— Вот именно! — я хлопнул ладонью по столу. — А теперь Иван Васильевич их «пожаловал». Вернул власть пленным князькам, но с одним условием: дань теперь идет не в Новгород, а в Москву.

В гриднице повисла тишина. Мужики переваривали новость.

— Это ж пощечина Новгороду, — присвистнул Ратмир.

— Это намек господину Великому Новгороду, что время их вольницы кончается…