Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 19

Великое княжество Московское,

столица Москва,

Кремль.

В палатах Великого князя Московского царила напряженная обстановка. Со стороны казалось, что Иван Васильевич заставляет бояр, вдвое старше его, опускать глаза, тогда как сам сидел в кресле. Он крутил в руках серебряный кубок, но не пил.

Василий Фёдорович Шуйский, хоть и держался прямо, выглядел неважно. Хотя, учитывая обстоятельства, было вообще чудом, что он был жив. Великий князь хорошо помнил доклады, в которых говорилось, что старший Шуйский нежилец.

Рядом с ним, словно готовый в любой момент подставить плечо, стоял его брат, Андрей. Последний, пока брат поправлялся, взвалил на себя его обязанности.

— Как ты себя чувствуешь, Василий? — нарушил тишину Иван Васильевич, и в голосе его прозвучала искренняя озабоченность. — Вид у тебя, прямо скажу, неважный.

Шуйский позволил себе слабую усмешку.

— Благодарю за беспокойство, Иван Васильевич. Чувствую я себя нормально. По крайней мере, помирать в ближайшее время не собираюсь. Рана тянет, врать не буду, но заживает. Рука Дмитрия, да с Божьей помощью… глядишь, да скоро полностью поправлюсь.

При упоминании этого имени князь чуть прищурился, но промолчал. Потом Иван Васильевич отставил кубок и подался вперёд, сцепив пальцы в замок. Всё его нутро подсказывало ему, что братья Шуйские пришли к нему именно из-за него.

— Ну, вы долго будете меня томить? — спросил он. — Вы ж не о здоровье моём справляться пришли и не о своём плакаться. Рассказывайте уже, по какому вопросу пожаловали всей семьёй, да ещё и с такими лицами, будто Большая орда уже под стенами стоит.

Братья переглянулись. Этот безмолвный диалог длился мгновение, но его легко заметил Великий князь.

— Иван Васильевич, — взял слово Василий Шуйский, шагнув чуть вперёд. — Мы пришли, потому что дело собираемся начать благое. Я б даже сказал — великое дело. Но без твоего дозволения, без твоей воли и слова, шагу ступить не можем.

— Загадками говоришь, Василий, — усмехнулся Великий князь. Он откинулся на спинку кресла, внимательно смотря на своих воевод. — И что же за дело такое ты затеял, а? Ну, что молчишь? Тайный поход? Или снова заговор какой вскрыли?

— Пушечно-литейную мастерскую хотим ставить, государь.

Иван Васильевич мгновенно подобрался. Расслабленная поза исчезла. Он подался вперёд, и в глазах его загорелся огонек интереса.

— Неужели? — протянул он. — Неужели вы мастеров у латинян смогли сговорить? — Он встал и прошёлся по палате, заложив руки за спину. — Молодцы, порадовали! Честно сказать, у меня переговоры на этом поприще шли плохо. Венецианцы всё норовят старьё продать или учеников за мастеров выдать. А тут… И в какую цену он обойдётся казне? Сколько золота ваши мастера просят?

Братья снова переглянулись, и на этот раз пауза затянулась дольше. Государь остановился, заметив их замешательство, и вопросительно поднял бровь.

— Княже, ты не совсем правильно нас понял, — осторожно начал Василий. — Мы не договаривались ни с латинянами, ни с венецианцами, ни с бусурманами. Нет там иноземцев.

— А кто же тогда? — голос Ивана стал холоднее. — Неужто свои лапотники? В чудеса я не верю, Василий.

Василий Шуйский выпрямился, глядя государю прямо в глаза.

— Дмитрий Григорьевич Строганов разрешения ждёт твоего, чтобы начать опыты литейные. И, — он посмотрел на брата, ища поддержки, — у меня есть твёрдое разумение, что получится у него сделать исправные орудия.

Иван Васильевич замер.

— Строганов? — переспросил он, словно пробуя фамилию на вкус. — Опять он? И как лекарь разумеет лить орудия? Или ему об этом сообщил святой Николай? — Он сделал паузу. — Не много ли Святой помогает ему? Вам так не кажется? — Иван Васильевич фыркнул, возвращаясь к своему креслу. — Василий, ты в своём уме? Он же знахарь! Пусть и даровитый, но… Где травы, а где медь с оловом? Ты мне предлагаешь казну доверить лекарю, чтоб он горшки обжигал?

Тут в разговор вступил Андрей Фёдорович.

— Не просто лекарь он, государь. Ты бы видел, что он в Курмыше учинил! Мы там были, своими глазами зрели. Река там, Сура, быстрая да сильная. Так он колесо поставил огромное, выше терема! Вода его крутит, а оно мехи раздувает, да так, что ветер сильный стоит! — Андрей сделал паузу, стараясь понять интересно ли Великому князю то, что он рассказывает. И когда тот поднял взгляд, в котором читалось: «Продолжай!», он перешёл к сути. — Печь сложил, домной зовётся. Огромная, из кирпича да железом стянутая. И плавит там не в тиглях малых, как кузнецы наши, а потоком! Металл рекой течёт, жидкий, как вода, и жар там такой, что подойти страшно. Я сам видел. Металл он этот чугуном называет. Но, что самое главное, добывает он его из болотного железа. Он уже из него сковороды да котлы делает, которые уже по всему торгу нижегородскому расходятся.

Великий князь слушал внимательно, постукивая пальцами по подлокотнику.

— Так он ещё не отлил ни одного орудия? — спросил Иван, внимательно смотря на Андрея. — Так?

— Да, княже, — одновременно, словно по команде, ответили братья.

— И почему же? — Иван подался вперёд. — Раз печь стоит, раз металл течёт… Почему я слышу только о сковородах? Если он такой умелец, почему не показал товар лицом?

— Потому что боится, — твёрдо ответил Василий. — И понимает, что дело сие… — он сделал паузу, — непростое. Не хочет он, чтобы ты, княже, подумал, будто он против тебя эти орудия направит. Или что умысел имеет лихой…

Великий князь молчал. Он откинулся назад, и лицо его стало непроницаемым. Мысли государя, казалось, витали где-то далеко, но не здесь.

— То, что боится… это правильно, — наконец медленно произнёс Иван Васильевич. Голос его стал тише. — Это хорошо.

Он снова замолчал, прокручивая в голове услышанное.

— Вы серьёзно полагаете, что он справится? — спросил он уже более серьёзным тоном. — Одно дело горшок отлить, другое — пищаль, да так, чтоб её не разорвало при первом же выстреле и своих не посекло.

— Мы верим, княже.

Иван Васильевич задумался. И прошло по меньшей мере несколько минут, прежде чем он посмотрел на Шуйских прищурившись и спросил.

— И я так понимаю, раз вы ко мне пришли за него просить, тоже к этому делу пристроиться собираетесь? Небось, и долю свою уже обговорили?

— Да, княже, — ответил Василий, — не скрою, интерес имеем. Но и польза твоя в том. — Он развёл руками. — А кому ещё ты можешь это дело доверить? Кто, как не мы, присмотрит за ним? Разве не доказали мы словом и делом верность тебе и твоему делу?

— Доказали, — кивнул Иван Васильевич. — Шуйские дому нашему верны были. Но… Курмыш!

Он встал, подошёл к карте, разложенной на столе, и ткнул пальцем в восточную границу.

— Это ж, почитай, самая граница с Казанским ханством. Да и Большая Орда неподалёку кочует. Ставить там мастерскую идея, прямо скажу, поганая. Набег один и всё мастерство, все секреты или уничтожены, или у татар. Чем вы думаете?

— Понимаем мы это, государь, — спокойно возразил Василий, явно готовый к этому доводу. — Риск велик. Поэтому и просим твоей помощи и дозволения усилить Курмыш. Дать людей, дать средства на укрепление. Строганов и сам уже крепость поправил, дружину собрал справную. Но с твоей помощью…

— А не проще было бы, — перебил его Иван, — перетащить этого вашего самородка сюда? В Москву? Поставим двор, под стенами, под охраной. И мне спокойнее, и враг не достанет.

— Возможно, спокойнее, — согласился Василий, но тут же покачал головой. — Но, княже… Там, в Курмыше, уже всё стоит. Колесо вертится, печь греет, руда болотная под боком, леса — жги не хочу. А здесь? Пока место найдём, пока построим, пока он всё заново наладит… Год пройдёт, а то и два. — Василий немного поморщился от боли в боку, и продолжил. — Что нам мешает отработать методу там? Пусть он там, на месте, первые отливки сделает. Пусть шишек набьёт, пусть покажет, что умеет. А уж коли выйдет у него, тогда и попросим Строганова учеников обучить.

Иван Васильевич побарабанил пальцами по столу, глядя на карту.

— Вы так говорите, — он резко повернулся к братьям, — будто полностью уверены, что он сможет сделать орудия, которые не будут разрываться.

— Поверь, княже, — твёрдо произнёс Василий, — всё моё нутро говорит мне, что именно он это сможет. Я видел его в деле. Он видит то, чего не видят другие. Если кто и способен сотворить такое чудо на Руси, то только Дмитрий. Я ставлю на это своё слово.

Великий князь долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Добро, — бросил он коротко. — Пишите грамоту. Пусть опыты проводит.

Тишина, накрывшая Курмыш после отъезда гостей, была обманчивой. И, как показывала практика, расслабляться нельзя.

Прошло не больше недели с того момента, как последний обоз скрылся за поворотом…

— Дмитрий Григорьевич! Беда! — в дверь барабанили так, что, казалось, сейчас сорвут петель.

Я вскочил с постели, на ходу натягивая штаны. Алена сонно завозилась под одеялом, но я, прижав палец к губам, знаком велел ей оставаться на месте. Выйдя в сени, я нос к носу столкнулся с Ратмиром.

— Что стряслось? — спросил я.

— Татары, что из последнего похода пригнали. Двое. Сбежали ночью.

— Сбежали… — протянул я. — Плохо, конечно, но не смертельно. Найдем. Куда им деться в такую погоду-то?

— Не просто сбежали, Дмитрий, — Ратмир снял шапку. — Они хозяина своего, Спиридона, дружинника из десятка Богдана, зарезали. И жену его оглушили, когда та в сени выскочила. Спиридон мертв, горло от уха до уха…

Сон, как рукой сняло. Одно дело просто беглые холопы. Такое бывало: ловили, пороли, возвращали к работе. Правда, меня пока Бог миловал, и русские холопы не сбегали.

Но татары… убийство… это уже, по сути, бунт. И если я спущу это, если не покажу силу, другие татары посчитают меня слабым и, кто знает… полыхнет весь Курмыш.

— Поднимай дружину! — с большим недовольством приказал я. — Десяток, не больше. Коней седлать немедля! Бурана мне готовьте!

Через пятнадцать минут двор гудел. Новость об убийстве Спиридона разлетелась мгновенно. Насколько я помнил, Спиридон был мужиком справным, зла никому не делал, взял татар в работу, кормил… нормальные условия для жизни сделал…

— «Хотя, чего уж греха таить, если бы меня в неволе держали, наверняка тоже попытался сбежать», — подумал я. Такие уж выпали времена на мою голову.

На улице сыпал мокрый снег, и тут же таял на истоптанной грязи, превращая двор в кашу. Но это было нам на руку. Свежий снег лучший друг погони.

Я взлетел в седло Бурана.

— Глав! — крикнул я, когда мы выехали из ворот новой крепости. Он скакал прямо ко мне, и я на опережение спросил его. — Следы нашел?

Глав кивнул, указывая в сторону леса.

— Нашел, Дмитрий Григорьевич. Наследили они знатно, торопились видать. В сторону оврага ушли. Но не думаю, что далеко уйдут, к тому же снег их выдаёт.

— Тогда вперед! — я пришпорил коня. — Живыми или мертвыми, но они должны быть здесь до обеда!

Погоня была короткой. Беглецы, видимо, рассчитывали, что снегопад скроет их следы, но просчитались. Снег только начинался, и их отпечатки чернели на белом покрывале.

Мы гнали коней, не жалея. И настигли их в нескольких верстах от Курмыша, на краю старой вырубки. Они пытались укрыться в густом ельнике, надеясь переждать погоню.

— Вон они! — крикнул Семён, вскидывая лук.

Татары, увидев нас, бросились врассыпную. Один из них попытался выхватить какой-то ржавый нож…

— Стоять! — заорал я, выхватывая саблю. — Живьем брать!

Семён был быстрее. Тетива коротко дзынькнула, и стрела вонзилась беглецу в ногу. Тот взвыл, покатился по снегу, хватаясь за бедро. Второй, видя судьбу товарища, бросил дубину и упал на колени, закрывая голову руками.

— Вяжи их! — скомандовал я.

Дружинники спешились, не церемонясь скрутили беглецов. Пинок, удар рукоятью плети… злость искала выход.

— В Курмыш, — бросил я, разворачивая коня.

Обратный путь занял не больше часа. Татары бежали за нашими конями, привязанные веревками к седлам, спотыкаясь и падая в грязь. Никто не давал им передышки. Даже тому татарину, у которого была стрела в ноге. В какой-то момент он упал, и его волоком катили по мокрому снегу весь оставшийся путь.

Честно мне было жалко татарина. Но жалость в этом времени сочтут за слабость. Ладно хоть ехать оставалось совсем немного…

Когда мы въехали в ворота, казалось, весь Курмыш высыпал на площадь. Весть о поимке убийц опередила нас. Люди стояли молча. Женщины прижимали к себе детей, мужики сжимали кулаки.

Я спешился, бросил поводья подбежавшему холопу.

— На площадь их, — приказал я. — И соберите всех. Вообще всех. В особенности татар. ВЫПОЛНЯТЬ!

Тем временем татар бросили в грязь посреди площади. Они жались друг к другу, тряслись то ли от холода, то ли от животного ужаса. Они понимали: пощады не будет.

Я поднялся на крыльцо терема, оттуда меня было видно каждому. Рядом встали Григорий и Ратмир. Алена хотела выйти, но я попросил вернуться её в дом. А Нуве велел, чтобы та проследила за Аленой и не давала ей подсмотреть, что будет происходить.

Можно подумать: как так? служанка будет мешать княжне? Вот только для Нувы я — царь и Бог в одном лице, и слушается она меня безоговорочно. Ещё бы русский язык подтянула, цены бы ей не было.

Наконец-то людей собрался полный двор.

— Люди Курмыша! — мой голос разнесся над толпой. — Вы знаете, что случилось этой ночью. Спиридон, наш брат по оружию, кто храбро вставал на защиту наших домов, ходил с нами в походы, был верным мужем и отцом. ОН, — повысил я голос, — был подло убит во сне теми, кого он кормил и кому давал кров.

Толпа глухо зарычала.

Я кивнул Ратмиру.

— По праву власти моей и силе закона, коий един на сей земле, объявляю! Холопы, убившие своего хозяина, были пойманы. За совершенное преступление вы оба будете казнены.

Палача у нас штатного не было, его роль всегда выполнял кто-то из дружинников. Сегодня вызвался Богдан, всё-таки Спиридон был из его десятка. Он вышел вперед, поигрывая тяжелым топором.

Татары завыли, задергались, пытаясь отползти, но крепкие руки дружинников прижали их к плахе — наспех притащенному широкому бревну.

Я не отвернулся, просто не имел права. И пришлось смотреть, как взлетает топор, как он со свистом опускается, как брызжет кровь на чистый снег. Глухой удар. Потом ещё один. И тишина.

— Убрать, — приказал я, когда все было кончено. — Тела за ограду, в овраг. Нечего им делать в освященной земле.

Вскоре во дворе никого не осталось, только слуги сновали, ведь день только начался.

После казни мне хотелось немного развеяться. Как бы плохо не началось утро, но днём стояла на удивление ясная для конца осени погода. Первый снег, выпавший ночью, подтаял, а выглянувшее солнце подсушило землю.

— Прокатимся? — предложил я за завтраком, видя, как Алёна без аппетита ковыряет ложкой кашу.

Ее глаза тут же загорелись.

— Правда? А можно?

— Нужно, — улыбнулся я. — Не дело молодой жене в четырех стенах киснуть. И запомни — ты не птица в клетке. Хочешь чего-то — делай. Поняла?

— Эм… — улыбнулась Алёна. — Поняла. Просто, обычно отец почти никуда меня не отпускал и…

— Алён, — взял я её руку. — Я не твой отец, а муж. И у меня куда более свободные представления о том, что положено женщинам, а что нет.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — поцеловала меня в щёку Алёна.

Улыбнувшись ей, я поднялся из-за стола, сказал.

— Одевайся теплее, хоть на улице солнце, но ветер всё равно холодный.

— Да, мамочка, — произнесла Алёна и, смеясь, убежала в спальню.

— Вечером, — крикнул я, чтоб она меня слышала, — я тебе припомню и мамочку, и папочку.

Алёна высунула голову из-за дверного проема.

— Я тоже тебя люблю… — эти слова повисли в воздухе, хотя были сказаны так непринужденно. Просто… они… эти слова прозвучали впервые между нами. И, кажется, Алёна сама только поняла, что сказала, и её лицо стало краснеть.

— Я тоже тебя люблю, — с некоторой заминкой отозвался я. И решил, что прогулка может и подождать. Вот только Алёна имела другие планы.

— Ты сказал вечером мне припомнишь. Вот вечером и приведёшь своё наказание в исполнение. А сейчас, — посмотрела она мне в глаза, — княжна намерена идти на прогулку.

Немного подумав, я отпустил её из объятий и через полчаса мы уже были на конюшне. Мой верный Буран, почуяв, что я снова иду к нему, всхрапнул и потянулся мордой к карману, выпрашивая сухарь.

Рядом с ним переступал ногами, нервно кося лиловым глазом, подарок Ратибора — вороной аргамак восточных кровей. Зверь был красив, спору нет, но для меня он был… легковат. Под полным доспехом да с моим весом он бы быстро выдохся, да и нрав у него был слишком холеричный для строевого коня.

А вот для Алёны…

— Нравится? — кивнул я на аргамака.

Она подошла к коню осторожно. Протянула руку в варежке, и жеребец, на удивление, не шарахнулся, а позволил погладить себя по бархатному носу.

— Он чудесный, — оборачиваясь ко мне выдохнула она. — Как ночь. И быстрый, наверное, как ветер.

— Он твой, — просто сказал я. — Ратибор подарил его мне, но я останусь с Бураном. Мы с ним уже, считай, сроднились, он под меня выезжен. А этому красавцу нужна рука полегче.

Алёна замерла, не веря своим ушам.

— Мой? Насовсем?

— Насовсем. Можешь брать его в любое время. Только скажи конюхам, чтобы седлали.

Радость на ее лице была такой искренней, детской, что у меня самого на душе стало светлее.

— Зарник, — вдруг сказала она, глядя коню в глаза. — Я назову его Зарник.

— Достойное имя, — одобрил я. — Ну что, по коням?

Мы выехали за ворота крепости и пустили лошадей легкой рысью. Зарник шел мягко, и я с удовольствием отметил, что Алёна держится в седле уверенно, спину держит прямо, поводьями не дергает.

Мы проехали через перелесок, выскочили на поле, где ветер тут же ударил в лицо, выбивая слезы, и, не сговариваясь, перешли в галоп. Это было чувство чистой свободы… Я смотрел на разрумянившееся лицо жены, на выбившуюся из-под шапки прядь волос, и понимал, что судьба сделала мне огромный подарок в её лице.