Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 18

— Расскажи о себе, — вдруг попросила Алёна.

Прошло уже, наверное, не меньше часа с того момента, как за нами закрылась дверь, отрезая нас от шумного пира. Но свадебный гул пробивался даже сквозь толстые брёвна. Там, в гриднице и во дворе, веселье только набирало обороты.

Здесь же, в полумраке опочивальни, мы сидели рядом за маленьким столом, плечом к плечу. И первое напряжение начало понемногу таять.

Я посмотрел на Алёну. Она уже сняла тяжёлый венец, и теперь её волосы, заплетённые в косу, свободно лежали на плече. Она крутила в руках кубок с вином, глядя на меня с нескрываемым интересом.

— А что ты хочешь узнать? — спросил я, подливая ей немного красного вина из кувшина. — Как я жил или чего я хочу от жизни получить?

Алёна задумалась, склонив голову набок. Вино сделало своё дело, и она стала вести себя чуть смелее.

— Наверное, и то, и другое, — ответила она.

Я усмехнулся.

— Ну, что ж, — пожал я плечами. — Слушай.

И я начал рассказывать.

Начал с того момента, как наша семья — я, мой отец Григорий и тогда ещё живой брат, перебрались в эти края вслед за опальным боярином Ратибором. Я говорил, стараясь не сгущать краски, но и не приукрашивать чрезмерно.

Разумеется, о том, каким забитым был настоящий Митька, я умолчал. В моём рассказе я предстал перед ней обычным парнем, который в какой-то момент просто резко повзрослел.

— Жить как-то надо было, — говорил я, отламывая кусочек сыра. — Отец службой занят был, и он мало уделял времени хозяйству. Это он сейчас более-менее стал втягиваться в дела, но тогда… — сделал я паузу и, тяжело вздохнув, продолжил: — В общем, тяжело было. Когда мне одиннадцать зим было я задал себе простой вопрос: если не я, то кто позаботится о нас? И начал с рыбы. Понял, что река кормить может не хуже пашни, если с умом подойти. Коптильню поставил, снасти свои придумал.

Алёна слушала внимательно, не перебивая, только кивала иногда, словно примеряя мои слова на себя.

— А потом понял, что мало рыбу ловить, надо уметь и себя защитить, и дом свой. — Потом рассказал про работу в кузнице, как по началу было тяжело. Слова лились сами собой.

Потом я рассказал ей про первый настоящий бой. Когда татарина лошадью придавило.

Алёна слушала, затаив дыхание. Но когда я перешёл к истории о спасении Лёвы, её взгляд изменился.

— Это когда ты в Казань ходил? — переспросила она.

— Туда, — кивнул я. — Лёва мне как брат. Я не мог его там оставить. Мы втроём пошли. Я, Ратмир и Семен, отец Лёвы. — Я горько усмехнулся. — Безумие, конечно, если сейчас подумать. Но тогда я только об одном думал: что он там, в яме сидит, и ждёт.

Я рассказал, как мы пробирались лесами, как нас предали, как пришлось драться насмерть.

В этот момент я заметил, как она посмотрела на меня. В её глазах читалось неподдельное уважение. История с освобождением Лёвы оставила в её памяти неизгладимое впечатление.

И так, постепенно, перескакивая с одного на другое, я добрался до недавних событий. Упомянул вскользь о болезни Великой княгини Марии Борисовны, про покушение вообще вспоминать не стал. Потом рассказал про последний набег на татарскую деревню и взятие крепости Барая, про то, откуда взялось серебро на покупку железа и найм людей.

Когда я замолчал, в комнате повисла тишина и я снова наполнил её кубок. Алёна сделала большой глоток, и мне показалось, что вино и мой рассказ сделали своё дело: её плечи окончательно расслабились, она откинулась на спинку стула, глядя на меня уже не как на чужака, назначенного ей в мужья, а как на близкого человека.

Я накрыл её руку своей ладонью.

— А теперь расскажи о себе, — попросил я мягко.

Алёна удивлённо моргнула.

— О себе? — она растерянно улыбнулась. — Дмитрий, да что обо мне рассказывать? Даже не знаю с чего начать… — Она посмотрела на меня, словно ища подсказки. — Просто ты… ты столько видел, столько сделал. А я? Моя жизнь… она не была такой насыщенной, как у тебя. Стены терема, сад, да поездки в церковь.

— Начни с простого, — улыбнулся я, легонько сжав её пальцы. — Что ты любишь? Что умеешь? О чём мечтаешь, когда никто не видит?

Алёна ненадолго задумалась, глядя на пламя свечи.

— Ну… — начала она неуверенно. — Меня грамоте учили. Батюшка настоял, хоть матушка и ворчала, мол, девке это ни к чему, только ум смущать. А я люблю читать. Жития святых, летописи старые… Там про другие времена написано, про людей сильных.

— Умная жена — гордость мужа, — искренне похвалил я.

Она зарделась от похвалы, и продолжила уже смелее.

— Вышивать умею… Нас всех учат. Но… — она оглянулась на дверь, словно боясь, что её услышит мать, и заговорщически прошептала: — я это дело терпеть не могу! Сидишь часами, спина ноет, глаза слезятся, и тычешь иголкой в одну точку. Тоска смертная!

Я рассмеялся.

— Значит, не буду заставлять тебя рушники вышивать. Купим готовые.

— Правда? — её глаза блеснули озорством. — Ловлю на слове! А люблю я… Коней люблю. Знаешь, когда ветер в лицо бьёт, и ты летишь по полю, и кажется, что ещё чуть-чуть — и взлетишь? Помнишь, как мы на охоту ездили? Ты, я и Ярослав?

— Помню, — кивнул я. — Ты тогда держалась в седле не хуже брата.

— Это был один из лучших дней, — призналась она. — Свобода… Редко удаётся так выбраться. Обычно всё чинно, благородно, шагом… А хочется галопом!

Её лицо оживилось, и глаза засияли. Но вдруг её улыбка погасла.

— Я ведь… я ведь думала, что моя жизнь по-другому сложится, — тихо проговорила она, опуская взгляд на скатерть. — Пётр… Пётр Морозов… Сговаривали нас. Я думала, он достойный человек, а он… — Она запнулась, голос дрогнул. — Изменник, — чуть ли не выплюнула она. — Как можно было…

Я не дал ей договорить. Мягко, но при этом настойчиво, я сжал её ладонь.

— Тише, Алёна, — сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Она вскинула на меня растерянный взгляд.

— Давай договоримся. Сегодня мы будем говорить только о нас. Только о хорошем. Не надо тащить сюда предателей и старые обиды. Им нет места в этой комнате. Есть только ты и я. И наше будущее.

Алёна замерла, осмысливая мои слова. Потом медленно выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз, и кивнула.

— Ты прав, — прошептала она, и в уголках её губ снова появилась робкая улыбка. — Только ты и я. — Она отставила пустой кубок в сторону. — Скажи, — как-то робко произнесла она. Её взгляд метнулся в сторону огромного ложа, а затем снова вернулся ко мне. — Ты собираешься?..

Она не договорила, но жест её тонкой руки в сторону кровати был красноречивее любых слов. Я наклонил голову, внимательно глядя на её разрумянившееся лицо, и, не удержавшись, усмехнулся:

— А тебе не терпится?

Услышав мои слова, Алёна вспыхнула, как маков цвет. Она прищурилась, в её зелёных глазах мелькнула озорная искра, и она слегка толкнула меня в бок локтем.

— Дурак, — беззлобно фыркнула она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Ладно-ладно, я больше не буду, — примирительно поднял я руки, хотя с лица так и не сходила улыбка. Я стал серьёзнее, поймал её взгляд и тихо добавил. — Я просто хотел, чтобы у нас всё было по-человечески. Не как обязанность, понимаешь, о чём я?

Алёна на некоторое время задумалась, теребя край скатерти. Видимо, мои слова нашли отклик в её душе, потому что напряжение в её плечах окончательно исчезло. Она медленно подняла на меня глаза, а после сама потянулась ко мне губами.

Поцелуй вышел неловким, но искренним. И через несколько минут я подхватил её на руки, после чего положил на кровать. Алёна оказалась неожиданно лёгкой, несмотря на обилие украшений. Она прижалась к перине спиной, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Я начал раздевать её. Дело это было непростое: шнуровка, тяжёлая ткань летника, расшитая жемчугом, всё это требовало терпения. Но хмель немного раскрепостил Алёну. Она не лежала оцепенев, а даже пыталась помогать мне, приподнимаясь, когда нужно, и распутывая сложные узлы своими тонкими пальцами.

В какой-то момент тяжёлый верхний наряд упал на пол, за ним последовала юбка. Она осталась в одной нижней сорочке из тончайшего отбеленного льна. Ткань была настолько легкой, что мне хватило света единственной оставшейся на столе свечи, чтобы разглядеть, что под ней ничего нет. И силуэт её тела, дразнил воображение.

Я замер, любуясь ею. Алёна заметила мой взгляд и инстинктивно попыталась прикрыться руками, но я мягко отвёл их в стороны и снова поцеловал. И оторвавшись от её губ, я поднялся и стал сам медленно раздеваться. Снял тяжёлый парчовый кафтан, бросив его прямо на сундук, расстегнул ворот рубахи, стянул сапоги.

Алёна смотрела на меня, не отводя глаз. В этом взгляде было любопытство, ведь она никогда не видела мужчину вот так, открыто.

Когда я остался в одних трико, подошёл к кровати. Моё форма отличалась от боярских сыновей, которые в большинстве своём либо заплывали жиром от пиров, либо были жилистыми, но сутулыми. Работа в кузнице, постоянные тренировки с саблей, бег, подтягивание, отжимание, пресс… всё это дало результат. Мне было чем похвастаться и гордиться.

Я подошёл к ней вплотную. И Алёна затаив дыхание, робко провела ладонью по моему животу, касаясь твёрдых кубиков пресса. Её пальцы были прохладными, и от этого прикосновения по моей коже пробежали мурашки.

— Нравится? — спросил я.

Алёна подняла на меня затуманенный взгляд, лукаво улыбнулась.

— Нравится.

Она вдруг потянулась к столику у изголовья, намереваясь задуть огарок свечи, чтобы погрузить комнату в темноту.

Но я перехватил её руку.

— Нет, — твёрдо сказал я.

— Но мне… — снова заливаясь румянцем начала было она. — Как-то… стыдно при свете.

— Нам некого стесняться, — глядя прямо в глаза перебил я её. — Ты моя жена. И ты прекрасна. Я хочу видеть тебя.

Я мягко повалил её обратно на подушки. И, не дав ей возможности возразить, стал целовать, медленно задирая край тонкой сорочки вверх.

Я не торопился, прекрасно понимая, что спешка сейчас всё испортит. Я разогревал её, заставляя кровь приливать к коже, заставляя её дыхание сбиваться, а тело выгибаться навстречу. Мои руки и губы изучали её. В какой-то момент она присоединилась ко мне и уже её руки блуждали по моей спине, гладили волосы, но каждый раз, когда её ладонь скользила ниже, к поясу трико, она, как мне казалось, испуганно отдёргивала руку.

Когда я почувствовал, что она готова, что страх отступил, я решил наконец-то перейти к делу. Я навис над ней, заглянул в потемневшие глаза и, вцепившись в её губы жадным поцелуем, сделал Алёну своей.

Я проснулся от того, что полоса солнечного света, пробившаяся сквозь слюдяное оконце, упорно щекотала мне веко. Потянулся, чувствуя приятную ломоту в теле, которая бывает только после хорошо проделанной работы. Или… после брачной ночи, если уж называть вещи своими именами.

Рядом, мирно сопела Алёна. Она спала, заняв большую половину кровати отбросив тяжелое одеяло. Ее волосы разметались по подушке, и присмотревшись я заметил на шее след от моего вчерашнего… усердия.

Я улыбнулся, осторожно встал, стараясь не скрипнуть половицами. Одеваться не стал, только накинул на плечи легкий льняной халат и взяв с полки шкафа штаны, вышел в горницу.

Дом, как мне казалось, должен был спать тяжелым, похмельным сном.

Но стоило мне лишь приоткрыть дверь спальни, как из коридора на меня тут же налетели няньки.

— Доброго утречка, Дмитрий Григорьевич! — зашептала одна, дородная баба в красном платке. — Как почивать изволили? Как молодая?

Они заглядывали мне за плечо, пытаясь рассмотреть подробности прошедшей ночи. Я лишь усмехнулся, прикрывая дверь плотнее.

— Спит молодая, — стараясь говорить тихо ответил я. — И вы её не будите пока. Пусть сил набирается. А как проснется — тогда и идите.

Няньки довольно переглянулись, хихикнули в кулак и зашаркали прочь, видимо, докладывать княгине Ольге, что «всё свершилось».

Самому мне спать уже не хотелось. Тело, привыкшее к нагрузкам, требовало движения. И, выйдя на крыльцо, на улице никого ещё не было. И я ни кого не стесняясь надел быстро штаны и побежал.

Просто бег трусцой вокруг крепостной стены, чтобы разогнать кровь и проветрить голову от вчерашнего хмеля. Курмыш тоже уже просыпался. Вчера празднование проходило не только в моём доме. И я не поскупился на пир для простых крестьян. Тем не менее, где-то уже стучали топоры, мычали коровы, которых выгоняли на водопой.

Ноги сами принесли меня к дому отца. И у колодца я застал Глафиру.

— Здравствуй, Глафира, — окликнул я её, останавливаясь и переводя дух.

— Здравствуй, Дима, — она подошла ко мне. — Теперь могу тебя поздравить с законным браком!

— Спасибо, — кивнул я. — Как там батя? Давно вернулся?

Глафира вздохнула, опуская ведро на сруб.

— Да вернулся… Уже ближе к утру пришёл.

— Пьяный? — прямо спросил я.

— Ты же сам знаешь, Дмитрий, — она вытерла руки о передник. — Он что пьёт, что не пьёт. По нему никогда не сказать, что принял лишнего. Молчит, хмурится, только глаза тяжелые становятся. Лёг сразу, даже сапоги не стянул. Спит сейчас, как убитый.

— Ясно, — протянул я и тут же дополнил. — Ты не трогай его пока, пусть выспится. Но как откроет глаза, передай, что гости никуда не делись. Сегодня второй день, и он должен быть.

— Передам, — по-доброму улыбнулась Глафира. — Рассолу ему наварю, огуречного. Быстро на ноги встанет.

Я попрощался и побежал обратно к терему.

Когда я вернулся в спальню, Алёны там уже не было. Кровать была аккуратно заправлена, окна распахнуты настежь, пропуская утреннюю свежесть.

— «Шустрые, — подумал я про нянек. Всё-таки утащили невесту… тьфу ты… жену, марафет наводить».

Недолго думая, я подхватил полотенце, и вышел во двор, где ополоснулся колодезной водой, после чего вернулся в дом переодеваться.

Потом я прошел через горницу, где всё ещё витал запах вчерашнего пира, и оттуда вышел на кухню. Там, в дальнем углу, в прохладном погребце, у меня была припрятана особая ценность.

Бутылка вина. Купцы, продавшие мне её за бешеные деньги, божились, что это самое настоящее бургундское. Бутыль была пузатая, из темного стекла и запечатанная сургучом.

Я достал её, сдул пыль. Потом взял небольшую корзину, заранее сплетённую местным умельцем. На дно положил чистое полотенце, веточку калины с яркими, словно капли крови, ягодами, и пару тугих хлебных колосьев. Символ плодородия и достатка. Сверху аккуратно уложил бутылку.

Поймав в коридоре одну из служанок княжеской четы Бледных, я вручил ей корзину.

— Передай князю Андрею и княгине Ольге, — велел я. — Лично в руки. И скажи от зятя, с благодарностью за дочь.

Девка заглянула внутрь, увидела калину — знак девственности невесты, сохранённой до брачной ночи, и хлеб — знак принятой хозяйки. Служанка уважительно поклонилась, чуть не коснувшись лбом пола. Она прекрасно понимала, что значит сей подарок. Это было подтверждение чести их дочери и моего уважения к роду.

— Исполню, батюшка Дмитрий Григорьевич, сию же минуту! — пролепетала она и умчалась.

Батюшкой меня ещё не разу не называли, и я немного обалдел от такого обращения. Было немного забавно такое слышать от женщины ненамного старше меня самого.

Ближе к обеду терем начал оживать. Двор наполнился звуками: снова зазвенели ножи на кухне, слуги потащили из погребов новые бочонки с медами и винами. Народ, который, казалось, только разошелся под утро, начал потихоньку стекаться обратно. Кто-то еще держался за голову, мучаясь похмельем, а кто-то уже был готов продолжать веселье с новыми силами.

Во дворе уже развели огромный костёр. На вертеле шипел и истекал жиром свежезаколотый бычок, распространяя умопомрачительный аромат жареного мяса.

Я стоял на крыльце, наблюдая за этой суетой, когда дверь отворилась, и вышли Андрей Фёдорович Бледный и Андрей Васильевич Шуйский. Оба выглядели на удивление бодрыми, словно и не пили.

— О, зятёк! — громогласно приветствовал меня Бледный. Лицо его сияло довольством, видимо, корзинку с «бургундским» и калиной он уже получил. — А мы тебя потеряли!

Шуйский сделал жест рукой и к нам тут же подскочил слуга, протягивая нам запотевшие глиняные кружки, полные холодного пива.

— Ну, за тебя, Дмитрий! — провозгласил Бледный, поднимая кружку. — За то, что не посрамил и честь нашу уважил!

Мы чокнулись.

— За нас всех, — поддержал я. — И за то, чтобы роднились мы не только на бумаге, но и по духу.

— Золотые слова! — понравился Шуйскому тост.

Тут дверь снова скрипнула, и на крыльцо вышла Алёна.

Я замер, разглядывая её. Она изменилась. Больше не было распущенных девичьих волос или одной косы, спадающей на спину. Теперь её голову украшал сложный убор: две тугие косы были заплетены и уложены короной вокруг головы, полностью скрытые под богатым повойником и красивым платком.

Заметив нас, она слегка улыбнулась уголками губ, но тут же приняла подобающий смиренный вид. Она спустилась по ступеням и, пройдя мимо меня, направилась прямо к Григорию, который только-только вошёл на двор

Алёна подошла к нему и, к моему удивлению, поклонилась низко, в пояс.

— Здравствуй, батюшка, — произнесла она звонко, чтобы все слышали. — Прими дочь в семью.

Служанка поднесла поднос. Алёна взяла с него резной ковш с медовухой и подала Григорию. Он принял ковш, глянул на меня, потом на Алёну.

— Принимаю, дочка, — глухо сказал он и отпил. — Будь счастлива в нашем доме.

В нашей семье больше не было взрослых мужчин: ни дедов, ни дядек. Вернее, где-то были дальние родственники, но связь с ними была потеряна. В общем, Григорий был за всех. И Алена, проявив уважение к моему отцу, сразу поставила себя правильно в глазах всей дворни и гостей.

Потом началось то, что я бы называл «женским театром». Бабы, хихикая и перемигиваясь, утащили Алёну на кухню. По традиции молодая жена должна была показать свои хозяйственные навыки.

Я заглянул в открытое окно. Разумеется, никто не заставлял княжну месить тесто по локоть в муке или щипать гусей. Холопки летали вокруг, как пчёлы, делая всю грязную работу. Но Алёна честно встала у огромной печи, взяла миску с готовым тестом и, стараясь не запачкать праздничный наряд, ловко вылила несколько порций на раскалённую сковороду.

Когда оладьи зашипели и подрумянились, она с гордостью перевернула их.

— Ай да хозяюшка! Ай да мастерица! — тут же заголосили бабы, словно она только что в одиночку накормила полк.

Алёна ловила эти похвалы с легкой усмешкой, ловя мой взгляд в окне. Мы прекрасно понимали, что это простая игра и отдавали дань традициям.

Вскоре мне сообщили, что бычок окончательно прожарился. Слуги начали срезать истекающие соком куски мяса, раскладывая их по огромным блюдам. столы, накрытые во дворе под навесами (погода всё ещё миловала нас), снова ломились от яств.

— Прошу к столу, гости дорогие! — провозгласил я, беря Алёну под руку, когда она вышла из кухни, держа в руках блюдо с теми самыми «собственноручно» испеченными оладьями.

Застолье начиналось по второму кругу. И судя по настрою гостей, этот день обещал быть ничуть не тише предыдущего.

Но через несколько часов мы пошли в баню. Это был еще один незыблемый обряд, без которого свадьба считалась бы неполной. Омовение. Смывание остатков прошлой, холостой жизни и подготовка к новой, семейной. Правда, вопреки расхожим байкам и моей, чего уж греха таить, тайной надежде, мылись мы с Аленой не вместе. Традиции здесь блюли строго: мужчины отдельно, женщины отдельно.

Первым заходом пошли мы. Я, тесть Андрей Фёдорович, Андрей Шуйский, мой отец Григорий, да Ярослав с Глебом. И скажу честно, парная в этот раз особым успехом не пользовалась.

— Уф, тяжело, — крякнул князь Бледный, едва плеснув на каменку.

Пар ударил в потолок, и обычно оживленные разговоры как-то сразу завяли. Сказывалось выпитое за столом. Хмель, тяжелая еда, шум — все это давило. Мы посидели немного, прогрели кости, смыли с себя пот и жир праздничного дня, да и вышли в предбанник. Никто не хотел геройствовать, соревнуясь, кто дольше высидит.

А вот женщины…

Когда мы, завернувшись в простыни и уже облачившись в свежие рубахи, уступили место женской половине, они там засели основательно.

Я сидел на крыльце, наслаждаясь прохладой вечера, пока гости приходили в себя после обильного застолья. Из бани доносился смех, плеск воды и негромкий гомон голосов.

Они просидели там до самого заката. Вышли распаренные, румяные, довольные. И вот тут от меня не укрылся один взгляд.

Княгиня Ольга, мама Алены, выходя из предбанника и поправляя платок, посмотрела на меня. И взгляд этот был… особенным. Теплым, немного лукавым и очень довольным. Она мне даже кивнула едва заметно, словно одобряя.

Вывод напрашивался сам собой. Там, в женском кругу, под вениками и паром, Алену подвергли форменному допросу. О первой ночи, о муже, о том, как все прошло. И судя по сияющему лицу тёщи, моя молодая жена выставила меня в самом наилучшем свете.

Я усмехнулся. Ведь иного исхода я и не допускал, но получить подтверждение было приятно.

Второй день тоже подошел к концу. Столы поредели, гости начали клевать носами, музыканты играли уже тише и медленнее. И нас, молодых, отпустили первыми.

Когда за нами закрылась дверь спальни, и тяжелый засов отрезал нас от внешнего мира, я выдохнул. Все-таки быть «виновником торжества» по-своему утомляет.

Алена стояла посреди комнаты, всё еще румяная после бани, пахнущая березовым листом и травами. Она посмотрела на меня, и в этом взгляде больше не было вчерашнего страха.

И она сама потянулась ко мне.

Наступил третий день.

Традиции требовали продолжения, и хотя мне, честно говоря, было весело наблюдать за ряжеными, за шутливыми испытаниями для «молодых», где нужно было то дрова колоть, то воду носить, показывая удаль, я уже начал уставать. Постоянный шум, поздравления, необходимость улыбаться и держать лицо… всё это выматывало.

Поэтому, когда на четвертый день основная масса гостей начала собираться в дорогу, я едва сдержал вздох облегчения.

— Ну, Дмитрий Григорьевич, спасибо за хлеб-соль! — кланялись бояре помельче.

— Век помнить будем твою щедрость! — вторили купцы, усаживаясь в возки.

Двор пустел. Обозы вытягивались в длинную вереницу, уходящую за ворота крепости. Постепенно становилось тише и мне даже дышать легче стало.

Однако разъехались не все.

Княжеская чета Бледных, Андрей Васильевич Шуйский со своей свитой и Ряполовские остались. Но их присутствие меня не тяготило. Наоборот. Этим людям я по-своему был рад.

Гости отдыхали, я занимался хозяйством, изредка отвлекаясь на супружеские обязанности (которые, к слову, выполнял с превеликим удовольствием). За следующие семь дней мы с Аленой стали по-настоящему близки. Исчезла та неловкость, что была вначале. Конечно, мы ещё привыкали друг к другу, но, как мне казалось, двигались в верном направлении.

Я видел, как наблюдали за нами её родители. Князь Андрей и княгиня Ольга переглядывались, улыбались, косясь в сторону Ярослава. И мой друг отчётливо чувствовал, что бегать холостым ему недолго осталось.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается.

На седьмой день начались сборы. Шуйскому нужно было возвращаться в Москву, а Бледным пора было в Нижний.

За день до отъезда ко мне подошел холоп Шуйского.

— Андрей Федорович просит тебя подойти в горницу, Дмитрий Григорьевич.

— Иду, — кивнул я.

Я примерно понимал о чём пойдёт речь. И ожидал, что разговор будет серьезный, но немало удивился, увидев в комнате еще и своего тестя, князя Бледного.

— Присаживайся, Дмитрий, — кивнул Шуйский на лавку. Я сел, переводя взгляд с одного Андрея на другого. По лицу своего тестя я сразу понял: он в курсе. Шуйский уже успел посвятить его в наш «железный» разговор у домны.

— Мы тут с князем Андреем обсудили… предстоящее, — начал Шуйский, барабаня пальцами по столу. — И пришли к выводу, что дело нам нужно делать сообща.

— Ты про пушки? — спросил я.

— Да, — подтвердил Шуйский. — Поэтому мой план такой. Я буду пробивать дозволение у Великого князя на проведение опытов по литью орудий… здесь, в Курмыше. — Он сделал паузу. — Не знаю почему, но глядя на тебя, я уверен, что у тебя всё получится. Но ты тоже не торопись докладывать об успехе. Хорошенько постреляй из орудий. Подготовь людей, и только когда будешь уверен, что всё пройдёт успешно, шли гонцов к нам. В этот момент он посмотрел на Бледного. — Ты, наверное, задаёшься вопросом, почему я тестя твоего позвал?

— Мысли есть, но хотелось бы услышать ответ от вас, — посмотрел я на Шуйского и Бледного.

— Я в этом деле свой интерес имею, Дмитрий, — сказал тесть, глядя мне в глаза. — Не только потому, что ты теперь муж моей дочери. Дело прибыльное, если выгорит. Но и опасное. Я прикрою тебя от местных. Если кто сунется к тебе, будет иметь дело со мной.

Дальше продолжил Шуйский.

— Пойми, Москва далеко, а Нижний Новгород рядом… Случись что, я могу просто не успеть.

Я немного подумал, взвешивая все «за» и «против».

— Я не против, — сказал я. — В одиночку такие дела не делаются. Да и поддержка мне нужна.

Шуйский довольно хлопнул ладонью по столу.

— Вот и славно! Я знал, что ты парень разумный.

Мы придвинулись ближе к столу.

— Что ж, обсудим доли, — деловито предложил Шуйский. — Но сразу оговорюсь: делим прибыль лишь в том случае, если Великий князь даст добро на «княжескую мастерскую» под твоим началом. Иначе…

— Иначе печи останутся печами для горшков, — закончил я за него.

— Верно. Итак…

Мы просидели за обсуждением добрую пару часов. Спорили, торговались, чертили угольком на столешнице цифры. Шуйский напирал на свои связи и затраты на «занос» нужным людям в Приказах. Бледный напоминал о расходах на охрану и провожатое устроение*. Я же отстаивал свой интерес, как главного инженера, производителя и владельца земли.

(Провожатое устроение — организация сопровождения, охраны и бесперебойного движения грузов/людей. Простым языком логистика).

В итоге, когда свечи догорели почти до половины, мы ударили по рукам. Договор был устным, скрепленным пока лишь честным словом, но между такими людьми слово весило больше пергамента с печатью.

А утром они уехали. Я стоял у ворот, обнимая Алену за плечи, и смотрел, как пыль оседает за последним возком. На душе было спокойно. Свадьба прошла, союзы заключены. Начиналась настоящая работа.