Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 3

Обратный путь давался мне куда тяжелее, чем бешеная скачка в погоне за серебром. Адреналин, который до этого глушил боль и усталость, выветрился, оставив после ноющую пульсацию в плече и тяжесть во всем теле.

Ночью, у ручья, я сделал всё, что мог в полевых условиях. Без котелка, чтобы вскипятить воду, без моих медицинских инструментов и трав, оставшихся в седельных сумках на другой лошади, я мало чем мог себе помочь. Пришлось действовать по старинке, промыл рану проточной водой, надеясь, что она достаточно чистая, и туго перетянул плечо лоскутами, нарванными из собственной нижней рубахи.

И рано утром, когда дорога стала более-менее видна, я сел в седло, а следом, плелся мой пленник Тишка, привязанный к моему седлу длинной веревкой.

Этот парень оказался на удивление разговорчивым. Видимо, удар головой о корень дуба вышиб из него последние остатки храбрости. Стоило мне только заикнуться о том, что будет, когда мы вернемся к моим людям, как его прорвало.

— Господин, молю! Не губи! — заголосил он, спотыкаясь на каждом шагу и едва поспевая за шагом лошади. — Христом Богом молю, не губи! Я ж не по своей воле, меня заставили!

Я молчал, глядя вперед. Мне даже не нужно было задавать вопросы. Страх лучший дознаватель, куда эффективнее раскаленного железа. Тишка боялся не столько меня, сколько того, что ждет его впереди. Он понимал — за нападение на дворянина по головке не погладят. И его ждёт… смерть.

— Это всё Лыков! — выкрикнул он, и я натянул поводья, заставив Бурана замедлить шаг.

Лыков. Боярин, которого князь Андрей Федорович вышвырнул с пира за оскорбление. Тот самый, что грозил мне войной за переманивание крестьян.

— Лыков, говоришь? — переспросил я.

— Он, господин, он! Истинный крест! — Тишка закивал так усердно, что я побоялся, как бы у него голова не отвалилась. — Он своих людей дал, дружинников, те, что в кольчугах были… А нас, мужиков простых, с деревень согнал. Сказал, дело верное. Говорит, купчишка поедет богатый, без охраны почти.

— Купчишка… — усмехнулся я. — А про то, что этот «купчишка» — дворянин Строганов, он вам не сказал?

— Сказал, — всхлипнул Тишка. — Потом уже сказал. Мол, этот выскочка поперек горла ему встал. Сказал, кто его голову принесет — тому пять рублей серебром даст. А кто живым возьмет — тому и все десять.

— «Значит, это был не просто грабеж. Это был заказ, — сообразил я. — Лыков не простил унижения на пиру. Не простил того, что его выставили за дверь, как шелудивого пса. И решил смыть оскорбление моей кровью, прикрыв это обычным лесным разбоем».

— А ты, значит, решил пять рублей заработать? — спросил я ледяным тоном.

— Да какие пять рублей, господин! — взвыл Тишка. — Мне б хоть живым уйти! Староста наш сказал: иди, Тишка, ты парень ловкий, авось и перепадет чего. А я ж не душегуб какой! Я ж только мешки помочь перекинуть…

— Помощник, — сплюнул я в дорожную пыль. — Твои «помощники» моих людей положили.

Тишка заскулил, что-то бормоча про нечистого, который попутал, и про голодных детей. Но я его не слушал, думая о том, что Лыков перешел черту. Одно дело споры из-за беглых крестьян — это решается в суде, пусть и долго и муторно. Другое дело вооруженное нападение на дороге и попытка убийства. Это уже война. И если он думал, что я сглотну, что испугаюсь и забьюсь в свою нору в Курмыше, то он совершил главную ошибку в своей жизни.

Мы двигались медленно. И Тишка, видя, что я не бью его и не обещаю немедленной расправы, немного осмелел и продолжал изливать душу.

— Он ведь, Лыков-то, злой как черт был, когда вернулся с Нижнего, — тараторил он, стараясь забежать вперед лошади, чтобы заглянуть мне в лицо. — Слуги сказывали, кубки бил, орал на весь терем. Кричал, что изведет тебя, что костьми ляжет, а Строганова в землю закопает. А потом позвал десятника своего, Прохора, и шептался с ним полночи. Вот Прохор-то и собрал нас…

— Прохор? Это тот, который с топором был? — спросил я.

— Не, тот с топором это Кузьма. А Прохор… он на коне был, во время нападения он в лесу остался, наблюдал. — Он сделал паузу. — По началу, когда мы серебро утащили, думали, что это он нас преследует.

— А ты, Тишка, откуда родом будешь? — спросил я.

— С Березовки я, барин. Лыковская деревня, почитай, в двадцати верстах отсюда.

— И много вас таких «ловких» с Березовки пошло?

— Да, почитай, мужиков десять набрали. Кого посулами, кого угрозами. Староста сказал, не пойдете — Лыков подати вдвое задерет. А куда нам деваться? Урожай в прошлом годе плохой был, и так лебеду жрали…

Я покачал головой. Типичная история: боярин самодурствует, а холопы расплачиваются своими головами. Но жалости к Тишке я не испытывал. Он сделал свой выбор, когда взял в руки нож и пошел на большую дорогу.

Лес начал редеть. Знакомые очертания деревьев подсказали мне, что мы приближаемся к месту засады. Когда мы выехали на ту самую поляну, где вчера разыгралась трагедия, я невольно задержал дыхание.

Тела убитых разбойников сложили в кучу прям у дороги. Над ними уже кружили вороны, оглашая лес карканьем. Мои люди не стали их хоронить, видимо не до того было.

Первым я увидел Семёна, он сидел на расстеленном плаще, привалившись спиной к колесу. Нога его была вытянута и забинтована тряпками. Рядом с ним, на корточках, сидел один из выживших дружинников и что-то варил в котелке над небольшим костерком.

Услышав стук копыт, Семён вскинул голову. Его рука инстинктивно дернулась к луку, лежавшему рядом, но, узнав меня, он бессильно уронил её на траву.

По его лицу расплылась слабая улыбка.

— Живой… — выдохнул он, когда я подъехал ближе и спешился, стараясь не морщиться от боли.

— Живой, Семён. И серебро вернул, — я кивнул на лошадь, где висели тяжелые мешки. — И «языка» привел.

Семён окинул его холодным взглядом, после чего приказал воину, что стоял у костра, заняться пленником.

Несмотря на усталость, нужно было осмотреть Семёна. Я сходил за инструментом, откинул край плаща, начал срезать перевязочный материал. Рана воспалилась, став горячей на ощупь.

— Скверно, Семён, — сказал я, глядя ему в глаза. — Если сейчас не почистим, останешься без ноги. А то и вовсе…

Договаривать я не стал. Он и сам всё понимал.

Я поднялся и оглядел выживших. Пятеро. Из них двое на ногах, трое — тяжелые. И я сам, с раной в плече.

— Так, слушать мою команду! — обратился я живым, но уставшим воинам. — На костер котел с водой. Соли и хлебное вино сюда несите.

Пока парни суетились, я тщательно вымыл руки, а затем, когда котел закипел, бросил туда инструменты. Пусть проварятся.

— Ну что, Семён, — я вернулся к десятнику, держа в одной руке кружку с хлебным вином, а в другой — нож, прокаленный на огне. — Будет больно. Очень.

— Не впервой, — подобрался он.

— Пей до дна, — помог выпить своему десятнику, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Глаза его заслезились, но взгляд остался ясным.

— Режь, Дмитрий Григорьевич, раньше начнём, раньше закончим.

Я кивнул двоим дружинникам.

— Держите его. За плечи и за здоровую ногу. Крепко держите, если дернется всё испорчу.

Зрелище было не для слабонервных. Входное отверстие от стрелы затянулось коркой, под которой скапливалась всякая дрянь.

Приготовив крепкий солевой раствор, я начал промывать рану.

Семён зарычал сквозь стиснутые зубы, выгибаясь дугой. Парни навалились на него, прижимая к земле.

— Терпи, надо потерпеть! — приговаривал я, старясь работать как можно быстрее.

Вода смывала грязь и сукровицу, открывая истинный масштаб бедствия. Стрела вошла глубоко, но кость, слава Богу, не раздробила — лишь скользнула по ней, содрав надкостницу. Но проблема была в другом.

— Ага, вот ты где… — пробормотал я, увидев в глубине раны что-то темное. Пинцета у меня не было, пришлось действовать кончиком ножа и пальцами. Я подцепил инородное тело и медленно потянул.

Семён взвыл в голос, но я не остановился.

На свет показался кусок грязной, пропитанной кровью и гноем ткани. Обрывок штанины, который наконечник стрелы увлек за собой вглубь мышцы. Вот он, источник заразы. Оставь я его там и через три дня Семёна можно было бы отпевать.

— Всё, вытащил! — выдохнул я, отбрасывая мерзкий комок в сторону. — Самое страшное позади.

Я снова обильно промыл рану солевым раствором, вымывая остатки гноя, а затем щедро плеснул туда спирта, который всегда лежал в сумке с инструментом. И в этот момент Семён дернулся и обмяк, потеряв сознание от болевого шока.

— Так даже лучше, — пробормотал я.

Зашивать рану наглухо я не стал. Нужно было оставить отток для сукровицы. Наложил повязку, пропитанную всё тем же крепким солевым раствором.

Когда я закончил с Семёном, солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая лес в багряные тона. Но отдыхать было некогда. Меня ждали еще двое раненых.

Следующие пару часов слились для меня в бесконечную череду промываний, стонов, запаха спирта и крови. Одному пришлось зашивать глубокий порез на боку, другому вправлять вывихнутое плечо. Я работал как автомат, отключая эмоции, оставляя только голый профессионализм.

Когда последний стежок был сделан, на лес уже опустились сумерки. Я выпрямился, чувствуя, как хрустнула спина, и только тогда огляделся.

— Ночевать будем здесь, — объявил я, вытирая руки тряпкой. — Выставьте дозоры. Дров натаскать на всю ночь, огонь поддерживать большой.

Люди, шатаясь от усталости, побрели выполнять приказ.

Я же тяжело опустился на бревно у костра. И теперь моя собственная рана напомнила о себе.

Я стянул с себя кафтан, шипя от боли.

— Эй, Прошка! — позвал я одного из уцелевших, молодого парня. — Иди сюда.

Тот подошел, опасливо косясь на мою окровавленную рубаху.

— Иглу держать умеешь? — спросил я.

— Ну… лапти подшивал, господин, — неуверенно ответил он.

— Сойдет. Руки помой, спиртом протри… иглу тоже. Будешь меня штопать.

Прошка побледнел.

— Господин, да как же я… Я ж не умею, в живое-то мясо… А ну как испорчу?

— Не испортишь, — отрезал я, протягивая ему иглу с вдетой ниткой. — Я буду говорить, куда колоть, а ты делай. И не трясись ты так, не девку на сеновале щупаешь.

Процедура была, мягко говоря, не из приятных. Прошка, хоть и старался, но руки у него дрожали, а стежки выходили кривыми и неравномерными. Каждый прокол кожи отдавался болью, и я сидел, вцепившись здоровой рукой в бревно, словно вымещал свою боль на нём.

— Ближе край бери… Тяни… Теперь узел… Еще один…

Когда он закончил и перевязал плечо чистой тряпицей, я был мокрым от пота, настолько, что казалось будто вышел из бани.

— Молодец, — выдохнул я, накидывая кафтан на одно плечо. — Считай, боевое крещение прошел.

— Эм… спасибо, — растерялся Прошка, после чего я налил ему хлебного вина, для успокоения нервов. И когда он залпом выпил всё содержимое, я налил уже себе. И тоже выпил.

Сил больше не было. Я ощущал не только физическую, но и моральную усталость. Поэтому я привалился спиной к стволу дерева, вытянул ноги к огню и провалился в сон, даже не заметив этого.

— Дмитрий Григорьевич… Дмитрий Григорьевич!

Голос пробивался сквозь сон. Кто-то тряс меня за здоровое плечо. Я дернулся, открывая глаза, и тут же схватился за рукоять сабли.

— Тихо, тихо, свои! — надо мной склонилось лицо Семёна.

Десятник полусидел-полулежал рядом.

— Ты чего вскочил? — спросил я севшим после сна голосом.

— Поешь давай. Парни кашу сварили, — произнёс Семен.

Я огляделся. Костер горел… вокруг спали мои люди, кроме часового, маячившего тенью у края поляны. Перед моим носом появилась деревянная миска, от которой шел умопомрачительный запах.

— Спасибо, — я принял миску.

— Тебе спасибо, Дмитрий, — по-доброму произнёс Семён. — Если б не ты… сгнили бы мы тут все.

Я зачерпнул ложкой горячее варево. Простая каша с салом казалась сейчас вкуснее любых боярских разносолов.

— Ешь давай, — буркнул я с набитым ртом. — Нам завтра до дома дойти надо.

— Дмитрий Григорьевич, — позвал меня один из дружинников. — Видать уже ворота.

Я поднял голову. Действительно, впереди, за поворотом дороги, показался частокол Курмыша. Но сейчас возвращение не приносило радости.

На башне нас заметили еще издалека и ворота начали медленно, со скрипом отворяться.

Мы въехали внутрь.

Обычно нас встречали шумом, криками… Но сегодня, сегодня люди, видя наши понурые фигуры, перевязанных раненых и, главное, телегу, накрытую рогожей, из-под которой торчали сапоги мертвецов, замолкали.

Я спешился у своего терема. Ко мне уже спешили Богдан, Ратмир и Лёва.

Богдан подошел ближе, оглядывая наш побитый отряд.

— Кто? — коротко спросил он.

— Лыков, — выплюнул я это имя. — Нанял разбойников. Хотел серебро забрать и меня кончить.

— Я соберу людей, — произнёс Ратмир. — Мы вырежем их, всех до единого.

— Не сейчас, — отрезал я. — Сейчас раненых лечить и мертвых хоронить. Виру семьям выплатить. Щедрую виру. Чтобы ни одна вдова, ни одна мать нужды не знала. Серебро есть, — я кивнул на мешки. — Не жалеть. — Я повернулся к Богдану. — Распорядись. Похороны завтра. А сейчас… Семёна ко мне в терем заносите!

Пока дружинники вместе с Лёвой, переживающим за отца, аккуратно переносили Семёна в дом, я успел заметить, как к телеге с мертвыми сбегаются люди. И тут раздался первый женский крик. Пронзительный вой, от которого кровь стыла в жилах. Это кричала мать Федьки.

У меня сейчас не было сил на это смотреть, и я пошёл в терем, оказывать помощь Семёну. Ещё утром я понял, что что-то пошло не так. Семён хоть и выглядел лучше, но, судя по ране, это было ненадолго.

В моей «операционной» светлой комнате, которую я оборудовал по последнему слову этого времени, уже всё было готово.

Семёна уложили на стол. И помыв руки я разрезал повязку, которую накладывал в лесу. От раны пахнуло жаром и тем самым сладковатым запахом гноя, который я так ненавидел.

— Дрянь дело, — пробормотал я, осматривая отекшее бедро.

Вчера, в полевых условиях, при тусклом свете костра, видимо я пропустил что-то важное. Я был уверен, что вычистил всё, но воспаление говорило об обратном.

— Лёва, держи отца, — бросил я другу. — Крепко держи. Сейчас больно будет.

Я взял скальпель и, подождав примерно 5 минут пока выпитый спирт начнёт действовать на Семёна, произнёс.

— Ну, с Богом.

Я вскрыл рану по старому разрезу. Гной хлынул наружу, и Семён застонал сквозь зубы.

В самом низу раневого канала, в кармане, образованном разорванной мышцей, прятался крохотный, с ноготь мизинца, лоскуток ткани. Видимо ещё один кусочек, что оторвался от штанины вместе со стрелой. Вчера я его просто не заметил.

— Вот ты где, зараза, — выдохнул я, подцепляя этот кусок пинцетом.

И я снова промыл рану — на этот раз не жалея спирта и крепкого солевого раствора. Затем начал шить. Стежок за стежком, аккуратно сопоставляя края, но оставляя небольшой дренаж, чтобы сукровица могла выходить наружу.

— Ну, вроде бы всё, — сказал я Лёве, вытирая руки. — Теперь главное уход, питье, покой, перевязки.

— Спасибо, Дима… — произнёс он. И мы вместе вышли из операционной. До вечера я отдыхал у себя в спальне, и стоило мне открыть глаза, как в дверях появилась Инес.

Мне не хотелось оттягивать этот разговор. Тем что более, что я хорошо помнил обещание, данное Алёне: «В моем доме будет только одна хозяйка».

Я тяжело поднялся. Разговор предстоял неприятный.

— Инес, — глядя ей прямо в глаза сказал я, — нам нужно поговорить.

После чего прошел мимо нее в горницу, жестом приглашая следовать за собой. Там, налив себе в кубок воды из кувшина, я повернулся к ней.

— Я женюсь, Инес.

Она замерла.

— Женишься? — переспросила она. — На ком?

— На княжне Алёне Бледной. Её отец воевода в Нижнем Новгороде, — пояснил я.

Инес выпрямилась, вскинув подбородок.

— И что теперь будет со мной? — спросила она. — Ты выбросишь меня на улицу? Или подаришь своим холопам, как вещь?

— Я не торгую людьми, с которыми делил ложе, — жестко ответил я. — И на улицу не выброшу.

Я поставил кубок на стол.

— У тебя есть выбор, Инес. Я дам тебе денег. Ты сможешь уехать в Москву, а оттуда и дальше, в Европу. Сможешь начать новую жизнь, найти себе мужа, достойного твоего происхождения. Я дам тебе охрану до Нижнего, договорюсь с купцами.

Она молчала, сверля меня взглядом.

— А второй вариант? — спросила она.

— Второй вариант… ты остаешься здесь. Но не в моем доме. Я выдам тебя замуж за достойного человека из моей дружины. Ты будешь жить в достатке, под моей защитой, но… наши отношения закончены. Навсегда.

Инес горько усмехнулась.

— Выбор… Какой щедрый выбор, Димитрий. Стать женой простолюдина или уехать в неизвестность.

— Это лучше, чем быть пленницей в татарском гареме, — напомнил я ей. — И лучше, чем быть бесправной содержанкой при живой жене. Подумай, Инес. Я не гоню тебя сию минуту. Но к моменту свадьбы тебя в этом тереме быть не должно.

Я видел, как в ней борются чувства: обида, страх, гордость и злость.

— Я подумаю, — наконец произнесла она. — Мне нужно время.

— Думай, — кивнул я. — Но не затягивай.

Она развернулась и вышла, даже не взглянув на меня больше. Я смотрел ей вслед и чувствовал… облегчение.

— «Одной проблемой меньше», — подумал я.