Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 9

Прошло два дня с того момента, как Великая княгиня Мария Борисовна покинула подворье Шуйских.

Эти самые два дня, которые слились для меня в бесконечную череду перевязок, осмотров и борьбы с местными представлениями о чистоте. Кризис, грозивший отправить Василия Фёдоровича к праотцам, миновал, тем не менее расслабляться было рано. Боярин был слаб, хотя гонору в нём даже в таком состоянии оставалось на троих здоровых.

Вскоре я перевел его из гридницы, служившей нам операционной, в хозяйскую спальню. Но, прежде чем это сделать, я устроил там настоящий террор. Слуги, подгоняемые моим рыком и строгим оком Анны Тимофеевны, выскоблили комнату до деревянного основания. Полы, стены, лавки — всё было отмыто с щёлоком так, что дерево побелело.

— Всё, что можно прокипятить в котёл! — командовал я, проходя мимо прачек во дворе.

Постельное белье, рубахи, повязки… всё проходило через кипяток. Я догадывался, что выгляжу в глазах дворовых сумасшедшим, помешанным на чистоте, но мне было плевать. Главное, что в спальне теперь пахло не затхлостью, а свежим деревом и вываренным льном.

Я вошел в спальню, неся поднос с инструментами. Василий Фёдорович не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, но взгляд его был уже осмысленным.

— Ну, как мы сегодня? — спросил я, ставя поднос на столик.

— Ночью повернулся резко, было больно. А так более-менее.

Выслушав ответ, я кивнул, после чего откинул одеяло. Пришло время убирать дренажи. Те самые льняные фитили, пропитанные маслом и мёдом, что я оставил в ране для оттока сукровицы.

— Сейчас будет немного неприятно, — предупредил я. — Придётся потерпеть. Буду вытаскивать их, — показал я на дренажи.

— Надо, значит, потерплю.

Тогда я взялся пинцетом за край ткани. Василий Фёдорович напрягся, стиснув зубы. Я медленно, без рывков, потянул. Ткань выходила неохотно, с влажным чвакающим звуком. Боярин зашипел, втянув воздух сквозь зубы, но не издал ни звука.

— Вот и всё, — я бросил окровавленный лоскут в таз. — Чисто. Гноя нет, только сукровица. Это хорошо.

Я обработал края раны спиртом. Шуйский лишь поморщился, видимо привык уже, после чего я наложил свежую повязку.

— Конопляный отвар сегодня дам только на ночь, — сказал я, вытирая руки. — И дозу уменьшу вдвое. Хватит тебе уже дурмана, Василий Фёдорович.

— И то дело, — слабо кивнул он. — А то от твоего зелья сны такие снятся… будто я не в Москве, а на облаке верхом на медведе скачу.

Я усмехнулся.

— Это пройдёт.

Закончив с перевязкой я повернулся к стоявшим у дверей служанкам.

— С сегодняшнего дня кормить боярина часто, но помалу. Жирного ни капли! Никакого сала, никакой свинины, сметаны густой не давать. Куриный бульон второй варки, жир снимать безжалостно. Каши жидкие, размазни, на воде или разбавленном молоке. Печёные яблоки можно. Хлеб только черствый, сухари размачивать. Поняли?

— Поняли, — закивали девки.

— Если увижу, что дали кусок жирного мяса или пирог свежий, расскажу Анне Тимофеевне. А уж она скора на расправу, и выпорет самолично вас. — Это я сказал больше для Шуйского, чем для девушек. Ведь если Шуйский прикажет принести ему что-то, что ему сейчас нельзя, то те не смогут не выполнить указание.

Служанки ещё раз закивали и попятились к выходу.

Когда мы остались одни, Василий Фёдорович завозился, пытаясь приподняться на локтях.

— Лежать! — тут же сказал я, оказываясь рядом и укладывая его обратно. Мои руки легли ему на грудь, мягко, но настойчиво вдавливая в подушки. — Куда собрался? Для кого я тут распинался всё это время? А?

— Да сил нет лежать, Дим, — пожаловался он, но сопротивляться перестал. — Спина затекла, ноги, как чужие. Долго мне ещё колодой валяться?

— Долго, — честно ответил я, присаживаясь на край табурета. — Вставать тебе пока нельзя. Даже садиться самому запрещаю.

Шуйский тяжело вздохнул.

— А жить-то… жить как раньше смогу? — в его голосе проскользнула нотка страха, которую он тут же попытался скрыть за ворчливостью. — Или теперь до конца дней буду калекой, что только на печи сидит да кашу жуёт?

— Сможешь, — уверенно сказал я. — Всё заживёт. И ходить будешь, и делами ворочать. Просто не сразу. Организм у тебя крепкий, но рана тяжёлая была.

— А конь? — вдруг оживился он, поворачивая голову ко мне. В глазах загорелся огонёк. — В седло можно будет? Мне ж в полки ездить надо, на границу… Новгородцы, будь они прокляты, чай не дремлют.

Я покачал головой.

— О конях забудь, минимум на полгода.

— Сколько⁈ — глаза боярина округлились. — Полгода⁈ Да ты в уме ли, Строганов? Я ж засохну тут! Месяц, ну два — ещё куда ни шло, но полгода…

— Василий Фёдорович, — перебил я его жестко. — У тебя кишки все штопаные. Тряска в седле, напряжение и всё по новой. Хочешь кишками наружу ездить? Нет? Тогда полгода никаких коней. Возок с мягкими перинами или сани — пожалуйста, и то аккуратно, по ровной дороге. А верхом — ни-ни.

Шуйский скривился, как от зубной боли, но спорить не стал. Видимо, память о той боли, что он пережил, была ещё слишком свежа.

— Но, чтобы ты не засох, — смягчился я, — я тебе упражнения покажу. Позже, когда швы снимем и рубцеваться начнёт. Будешь делать каждый день — быстрее восстановишься.

— Так давай сейчас показывай! — тут же встрепенулся он, снова пытаясь приподнять голову. — Чего ждать-то? Я ж чувствую, руки-ноги есть, шевелятся!

Я снова нажал ему на грудь, пресекая этот порыв энтузиазма.

— Всему своё время, Василий Фёдорович. Сейчас начнешь дёргаться — швы поползут. Вместо выздоровления получишь дырку в животе и сырой деревянный дом. Тебе оно надо?

— Деревянный — что? — не понял он.

— Гроб, — пояснил я. — Отпевать тебя будут, говорю.

— Типун тебе на язык, — буркнул Шуйский, успокаиваясь. — Ладно, убедил. Лежу.

Он помолчал немного, разглядывая меня с каким-то странным выражением. Взгляд стал хитрым, изучающим и… немного заискивающим?

— Дим… — понизив голос до шёпота вдруг тихо позвал он.

— Что? Болит где?

— Да нет… — он оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и знаком подозвал меня ближе. — Слушай… А нет ли у тебя средства, чтобы… ну, это… выздороветь уже сейчас? Сразу?

Я опешил.

— Это как… сразу?

— Ну… — он замялся, подбирая слова. — Может, зелье какое особое? Или слово заветное? Ты ж, я вижу, не простой лекарь. То, что ты сотворил… Это ж не по-людски как-то. Обычные лекари так не умеют.

Я смотрел на него и не знал, смеяться мне или плакать.

— Василий Фёдорович, ты, кажется, всё-таки перебрал моего отвара, — вздохнул я. — Мерещится тебе всякое.

— Да брось ты, — он подмигнул мне, и этот жест на измождённом лице выглядел жутковато. — Я ж никому. Могила! Клянусь крестом, слова не скажу. Может, ты… ну, знаешь чего? Или сам… того? С силой?

Он явно намекал на колдовство или какой-то магический дар. Ситуация становилась комичной. Один из первых людей государства, прожжённый политик и воин, лежал передо мной и на полном серьёзе выпрашивал чудо-таблетку, веря, что я тайный чародей.

— Василий Фёдорович, — сказал я максимально серьёзно, — слушай меня внимательно. Нет никаких чудес. Нет никаких заветных слов и волшебных зелий. То, что я сделал, это всего лишь знание, как устроено тело человеческое, и умение работать ножом и иглой. Чистота, правильный уход и вовремя отрезанная гниль — вот и вся моя «магия». — Шуйский слушал меня с явным недоверием. В его глазах читалось: «Ну конечно, так я тебе и поверил, хитрец». — К сожалению, — продолжил я выпрямляясь, — таких методов лечения, чтобы «встал и пошёл», мне неизвестно. По крайней мере в тех знаниях, что мне даровал Николай Чудотворец, об этом нет ни слова.

У меня не было другого выбора, кроме как сослаться на «Чудотворца», ведь, как правильно заметил Шуйский: то, что я сделал, не поддаётся никакому объяснению.

— И что, вообще ничего нельзя сделать? — с надеждой в голосе спросил Шуйский.

— Природу не обманешь. Кость срастается в своё время, мясо — в своё. Самое лучшее и единственное лекарство для тебя сейчас — это сон, покой и время.

Дни потянулись… похожие один на другой. Кризис миновал, и теперь моей главной задачей было не мешать организму Василия Фёдоровича делать свою работу.

У меня появилось свободное время, и я находил отдушину в простых мужских радостях. Компания подобралась знатная: мой отец Григорий, Лёва, Ратибор Годинович и Андрей Фёдорович Шуйский.

Мы сходили в баньку Шуйских, в которой была сложена печка, как и у меня в Курмыше. И в парной было тяжело дышать не от дыма, а от жара, поступающего от каменки.

— Поддай-ка, Лёва! — уже красный, как рак, попросил Андрей Фёдорович.

Лёва плеснул ковш воды на раскалённые камни. Каменка отозвалась сердитым шипением, и облако невидимого, но ядреного жара ударило в потолок, чтобы тут же мягко опуститься на наши спины.

— Ух, хорошо! — выдохнул Ратибор, охаживая Андрея веником. И словно заговор произнёс. — Кости старые прогревает, всю хворь выгоняет.

— Сам ты старый! — возразил Шуйский, и тут же березовый веник в руках Ратибора стал мелькать быстрее.

После парной мы сидели в предбаннике, завернувшись в простыни, пили холодный квас или густое пиво, которое, кстати, варили здесь же, на подворье. Разговоры текли неспешно, и я больше слушал, чем сам говорил.

Ненадолго мой взгляд остановился на Ратиборе. За короткий срок я уже кое-что смог понять. Напрямую об этом не говорили, но хватало и простых оговорок.

Он вернулся из ссылки, но старые враги никуда не делись, а новые уже успели подрасти. И я отчетливо понимал, что его благополучие сейчас висит на тонкой ниточке — жизни Василия Фёдоровича Шуйского. Пока Шуйский жив и в силе, Ратибор под защитой. Не станет Василия, и Ратибору придётся нелегко. Оставался ещё Андрей Федорович, но он не имел той власти, что и его брат.

— Удалось что-то узнать? — спросил я у Андрея Фёдоровича, когда мы уже оделись и вышли на свежий воздух.

Шуйский остановился, посмотрел на меня тяжелым взглядом. Он словно взвешивал на невидимых весах: стоит ли говорить мне или лучше промолчать?

Я спокойно выдержал этот взгляд. Я знал, что заслужил право знать.

Наконец, он принял решение.

— След тянется к Новгороду, — произнес он негромко, чтобы не услышали случайные уши. — А именно, к Марфе Борецкой и её сыну. — Великий князь Иван Васильевич в ярости, — продолжил Андрей Фёдорович. — Он требует от Новгородского вече немедленной выдачи виновных. Гонцы скачут туда-сюда, коней загоняют. Но Новгород молчит. Тянут время, псы. Ответа пока нет. И вряд ли будет.

— И что будет, если не выдадут? — спросил Григорий, стоявший чуть поодаль.

— Война, — коротко бросил Ратибор. — Иван Васильевич этого так не оставит. Он давно ищет повод прижать Новгород к ногтю.

— Уверен, он хочет послать войско, — кивнул Андрей Фёдорович. — Руки у него чешутся наказать новгородцев. Вот только…

Он замолчал.

— Что только? — подтолкнул я его.

— С юга вести неспокойные, — поморщился Шуйский, словно от зубной боли. — Из Большой Орды. Хан Ахмат шевелится. Великий князь отказался платить им дань в этом году, послал баскаков куда подальше. Ахмат такого стерпеть не может, авторитет потеряет. Сейчас Орда собирается в набег на Русь. Хотят кровью умыть наши земли, показать, кто здесь хозяин.

Я нахмурился.

Это что получалось… война на два фронта? Это всегда плохо. Очень плохо. Новгород на севере, Орда на юге. Москва окажется в клещах.

— Так ещё Иван Васильевич большой поход на Югру собирался вести, — добавил Андрей Фёдорович с горечью. — Давно планировал, припасы готовил, людей собирал. Хотел богатые земли к рукам прибрать, пушниной казну пополнить. И старшими над войском хотел отправить опытных воевод Тимофея Васильевича Скрябу и Василия Ермолаевича из Вымеча.

— Скряба, боярин толковый, — вставил Ратибор. — Знаю его. В лесах воюет, как дома.

— Толковый-то толковый, — вздохнул Шуйский. — Но теперь вряд ли походу быть. Не до Югры сейчас, когда под боком пожар разгорается. Силы нам здесь понадобятся. И Скряба, и Василий Ермолаевич, и каждая сабля на счету будет. Если Ахмат пойдет всерьез, нам придется туго. А если и Новгород ударит в спину…

— А если этому Борецкому ответить той же монетой? — спросил я, глядя на Андрея Фёдоровича. Шуйский медленно повернул голову. В его взгляде мелькнул интерес.

И кажется, он понял ход моих мыслей. Если Новгород играет грязно, нанимая убийц, почему Москва должна соблюдать рыцарский кодекс?

— Меня тоже посещала эта идея, — наконец произнес он. — Клин клином вышибают. Если они думают, что могут безнаказанно стрелять, то пусть ждут гостей у себя.

Он замолчал, теребя край бороды, а потом вдруг резко подался ко мне, и его лицо стало жестким.

— Но не вздумай сам головой рисковать и вызываться, если вдруг Иван Васильевич предложит, — отчеканил он. — Ты лекарь, Дмитрий. Твои руки нужны здесь, чтобы штопать нас, дураков, а не держать кинжал в новгородской подворотне. У нас хватает лихих людей для грязной работы. Не лезь в пекло.

— Андрей, — произнёс Ратибор. — Иван Васильевич наверняка сам понимает его ценность, — показал он на меня головой. — Не станет он отправлять Строганова… Да и тем более…

— Ратибор, — повернулся к нему Шуйский, — ты, конечно же, прав. Вот только я Великого князя лучше знаю. Скор он на расправу. И в его палатах разговоры начали ходить, что арбалеты, что делает Дмитрий, опасны! Что такое оружие нужно запретить, и что вина в некотором роде лежит на Строганове!

— Что? — удивленно произнёс я.

— Не волнуйся, — тут же сказал Шуйский. — Иван Васильевич прекрасно понимает, что убивает не стрела, в нашем случае не болт, а человек, натягивающий тетиву.

Моё недоумение, видимо, отразилось на лице слишком явно. Оказывается, пока я тут относительно спокойно жил, наверху вокруг меня плелись интриги!

Ступор был настолько очевидным, что Андрей Фёдорович усмехнулся.

— Совсем забыл сказать, — проговорил он будничным тоном, словно речь шла о поездке на ярмарку. — Завтра ты и я на охоту поедем. Иван Васильевич великую честь нам оказал и пригласил на сие увеселение.

— Это большая честь, — произнес я.

Я скосил глаза в сторону Лёвы.

— Можно ли взять друга с собой? — спросил я. — Он стрелок отменный, да и в лесу, как дома. Не опозорит.

Шуйский проследил за моим взглядом, оценивающе прищурился, глядя на широкую спину Лёвы, и коротко кивнул.

— Бери. Лишняя стрела, да верный глаз на охоте не помеха. Иван Васильевич ценит справных воинов.

— А отца? — спросил я.

Андрей Фёдорович перевел взгляд на Григория.

— Раненый он у тебя, Дмитрий. Но… — он махнул рукой. — Пусть едет. Нам свита нужна достойная, а твой отец выглядит так, что сразу видно не из робкого десятка. Только пусть не геройствует с одной рукой. — В этот момент вперёд подался Ратибор, и Шуйский сразу понял, что он хочет попросить. — Нет, Ратибор. Ты останешься здесь за старшего. Не дай Бог враги решат ещё раз напасть на Василия.

— Но…

— Никаких «но», — перебил его Шуйский. — Я тебе доверяю, поэтому и прошу, как друга, остаться здесь.

Ратибор слегка нахмурился. Но спорить не стал.

— Хорошо, я остаюсь.

Едва разлепив глаза, я первым делом направился не к умывальнику, а в покои Василия Фёдоровича.

И только убедившись, что всё нормально, я позволил себе заняться сборами. Охота с Великим князем — это не прогулка за грибами.

Я натянул стёганку, а поверх неё кольчугу. Сверху накинул кафтан, чтобы не светить железом почём зря. Хотя опытный глаз сразу заметит характерную тяжесть движений.

Выйдя во двор, я лично проверил сбрую. Подпруги подтянул сам, не доверяя конюхам. К седлу, справа, приторочил свой верный арбалет. Слева в чехле покоился лук. Бережёного Бог бережет, а небережёного конвой стережёт. Вскоре подтянулись Лёва и Григорий. Они, как и я, сами проверили сбрую и приделали к сёдлам оружие. И стоило нам вывести коней из конюшни, увидели, что нас у ворот уже ждёт Андрей Федорович.

Что я могу сказать… Выглядел он торжественно, в дорогом охотничьем костюме, словно не на охоту едем, а на приём в Кремль.

— Готовы? — бросил он.

— Всегда готовы, боярин, — отозвался я, взлетая в седло.

Мы выехали со двора и, миновав ещё сонные московские улочки, устремились за город.

Путь занял около полутора часов. Мы шли доброй рысью, углубляясь в лесные угодья. Вскоре лес расступился, и перед нами открылась широкая поляна, превращённая в настоящий муравейник.

Здесь уже стоял палаточный городок. Десятки слуг сновали туда-сюда, как ошпаренные. Лаяли своры охотничьих псов: поджарых борзых и мощных, злобных лоших*, рвущихся с поводков. Дымили костры, на вертелах уже жарилось что-то мясное…

Но самого Государя ещё не было.

*(на Руси для охоты на крупную дичь использовали «лоших» собак — мощных животных, способных справиться с крупным зверем).

— Ждём, — спешиваясь сказал Андрей Фёдорович.

Мы нашли место чуть в стороне от основной суеты. Я прислонился к тёплому боку коня, наблюдая. Бояре, уже прибывшие на место, сбивались в кучки по родовитости, сверкая дорогими кафтанами и шапками. На нас тоже поглядывали, но подходить не спешили.

Солнце уже начало припекать, приближаясь к зениту, когда на дороге заклубилась пыль.

— Едут! — пронеслось по поляне.

Суета мгновенно прекратилась, сменившись напряжённым ожиданием. Все выстроились, вытянули шеи.

Колонна Великого князя появилась торжественно и шумно. Впереди рынды* в белых кафтанах, за ними — сам Иван Васильевич на великолепном белом жеребце. Следом — вереница возков и свита.

*(Рынды — придворные чины в Русском государстве XV–XVII веков, выполнявшие функции почётной стражи и церемониальных сопровождающих при великом князе).

К моему удивлению, охота оказалась делом семейным. Из возков, едва те остановились, высыпала детвора. Няньки и мамки закудахтали, пытаясь собрать великокняжеских отпрысков в кучу, но те, почувствовав свободу, носились по траве с радостным визгом. И последней из возка вышла Мария Борисовна.

Началась суматоха приветствия. Все, кто был на поляне, ломали шапки и гнули спины.

— Челом бьём, Государь!

Я тоже поклонился, стараясь не слишком выделяться. Стоял я поодаль, в задних рядах, понимая своё место. Вокруг Ивана Васильевича тут же образовалось плотное кольцо из самых знатных бояр, каждый из которых норовил попасться на глаза, сказать слово, улыбнуться.

Я же просто наблюдал. Иван Васильевич выглядел довольным, но сосредоточенным. Он что-то говорил псарю, указывая плёткой в сторону чащи. Мария Борисовна, улыбаясь, что-то говорила детям и словно высматривала кого-то среди собравшихся людей. И кажется я понимал кого… Однако, Глеба здесь не было. Он, как и отец, остался на подворье Шуйских.

Прошёл ещё час, прежде чем прозвучал сигнал рога.

— По коням! — разнеслось над поляной.

Загонщики уже давно ушли в лес, чтобы гнать зверя на стрелков. Основная группа охотников, сверкая золотом и сталью, двинулась по просеке.

Мы с Лёвой и отцом держались в хвосте кавалькады.

Вдруг от головы колонны отделился всадник. Дружинник в богатом плаще гнал коня галопом, осаживая его на дыбы, едва не сбивая зазевавшихся. Он рыскал глазами по рядам.

— Строганов! — гаркнул он, перекрывая шум. — Кто здесь Дмитрий Строганов⁈

— Я! — отозвался я, поднимая руку.

Дружинник резко развернул коня ко мне.

— Великий князь требует тебя! Живо!

Я переглянулся с Григорием и Лёвой, пришпорил коня.

Вырвавшись вперёд, я увидел Великого князя. Он ехал шагом, держа поводья одной рукой, и о чём-то беседовал с князем Патрикеевым. Увидев меня, он жестом остановил собеседника.

— Звал, Великий князь?

Иван Васильевич осмотрел меня с ног до головы.

— Звал, — ровным голосом произнёс он. — Говорят, Василий Фёдорович до сих пор жив. И всё благодаря тебе.

— Жив, Государь, — ответил я. — Опасность миновала, теперь на поправку пойдёт, если Бог даст.

Князь чуть наклонил голову, и в его голосе прозвучали тёплые нотки.

— Василий нужный человек для моего княжества. Правая рука моя во многих делах. И замены ему сейчас нет. Ты не просто боярина спас, ты мне верного слугу сберёг.

— Служу тебе, великий князь… — начал было я.

Но договорить не успел.

Слева, из густого подлеска, раздался треск ломаемых веток. Такой громкий, будто там ломился не зверь, а таран. Кони всхрапнули, шарахнулись в сторону.

— Зверь! — крикнул кто-то из свиты.

В следующее мгновение на просеку, буквально в двадцати шагах от нас, вылетел лось. Огромный, с ветвистыми рогами, он был весь в мыле, глаза выкачены от ужаса. Он не бежал… он летел, не разбирая дороги, спасаясь от чего-то страшного.

Лось пронёсся мимо, едва не сбив коня Патрикеева, и исчез в чаще на другой стороне.

Но никто не успел даже вскинуть лук. Потому что следом за лосем, ломая кустарник, вывалилась бурая гора мышц…

Медведь.

Огромный…

Увидев перед собой стену из людей и коней, он на мгновение замер, встал на дыбы, оглашая лес жутким рёвом. Забыв про лося, он рухнул на четыре лапы и рванул вперёд.

Всё происходило очень быстро.

— ВЖИХ! — резкий свист рассёк воздух прямо над моим ухом.

Медведь споткнулся на бегу. Его голова дёрнулась назад. Он сделал ещё шаг по инерции и рухнул мордой в землю, пропахав носом мох.

К слову, эта огромная туша замерла всего в пяти шагах от коня Великого князя. Правда, его закрывали со всех сторон дружинники, и опасность ему хоть и грозила, но не такая уж и большая.

Я смотрел на медведя. Из его левого глаза, войдя по самое оперение, торчала стрела. Это был просто идеальный выстрел.

Я обернулся. И чуть позади меня, опустив длинный лук, сидел на коне Лёва.

— Как тебя зовут? — раздался голос Великого князя.