Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 6

Вскоре на крыльце послышались тяжелые, уверенные шаги, дверь отворилась и вошел Лёва. Он был уже собран в дорогу, кольчуга скрыта под дорожным кафтаном, сабля на поясе, за спиной — тугой лук в чехле.

— Садись кушать, — кивнул я на лавку напротив.

— Спасибо, Дима, уже поел, — отмахнулся друг, присаживаясь на край скамьи. — Авдотья меня перед отъездом так накормила, что, боюсь, конь подо мной просядет.

Я усмехнулся, представив эту картину.

— Так понимаю, жена твоя была не сильно рада твоему неожиданному отъезду? — спросил я, зная, как Авдотья трясется над мужем.

— Разумеется, не рада, — улыбнулся Лёва. — Ворчала, конечно, плакала немного. Но она баба умная, всё понимает. Видит же, что наша жизнь изменилась в лучшую сторону сразу, как ты стал здесь главным. И погреба полные, и ткани дорогие на платья, и серебро в доме водится… В общем, всё как всегда: поплакала, собрала, перекрестила. — Он хитро прищурился, глядя на меня. — Ты скоро сам женишься, вот тогда и поймешь все прелести семейной жизни. Когда жена и любит, и пилит одновременно, и всё это от чистого сердца.

— Утешил, — поднимаясь из-за стола хмыкнул я. — Ладно, идем. Время не ждет.

Через полчаса мы уже были во дворе. Слуги подвели моих лучших жеребцов, включая Бурана. Все вычищены до блеска, с раздувающимися ноздрями, чувствующие скорую скачку. На седлах уже были закреплены переметные сумы, туго набитые припасами для нас и овсом для лошадей. Я лично проверил подпруги… в такой дороге мелочей не бывает.

Провожать нас вышли Богдан и Семён. Десятник, опираясь на посох, хмурился, явно недовольный тем, что остается, но понимал необходимость.

Мы коротко обнялись.

— Берегите Курмыш, — сказал я. — И с Лыковым… будьте аккуратны.

— Езжай спокойно, Дмитрий Григорьевич, — произнёс Богдан, крепко пожимая мне руку. — Мы тут не дети малые, справимся. Главное, ты там… возвращайся.

Я и Лёва взлетели в седла и, взяв поводья заводных лошадей, не оглядываясь, выехали за ворота.

Первые сутки мы почти не спали. Мы гнали коней, пока солнце стояло высоко, переходя с рыси на галоп и обратно, щадя животных, но не жалея себя. Остановились мы лишь глубокой ночью, когда тьма стала хоть глаз выколи, у небольшого лесного ручья.

— Поить аккуратно, — уставшим голосом сказал я Лёве, сползая с седла. — Не давай им опиться. — Хотя, уверен, он и сам это прекрасно знал. Наши ноги гудели, спина, казалось, превратилась в деревянную доску.

Мы расседлали коней, дали им остыть, после чего долго растирали их пучками сухой травы, сгоняя мыльную пену и испарину. Это было важнее нашего собственного отдыха. Только когда животные обсохли и принялись хрустеть овсом из торб, мы позволили себе упасть на траву и пожевать холодного мяса с хлебом.

Благо, ночи стояли теплые и по-настоящему летние. А луна словно нам благоволила, хоть и плохо, но освещала дорогу.

— Едем дальше? — спросил Лёва, видя, что я смотрю на небо.

— Едем, — кивнул я и добавил. — Шагом, не спеша.

Мы снова сели в седла и двигались всю ночь.

На второй день, ближе к обеду, впереди замаячили купола Владимира. Мы не стали заезжать в центр, направившись прямиком на конный торг.

Наши заводные лошади, хоть и были крепкими, начали сдавать. Они выбились из сил, потеряли резвость, и дальше были бы нам только обузой.

— Не будь дураком, — сказал я Лёве, осматривая ряды. — Надо менять.

Друг нехотя согласился. Разумеется, своего Бурана я не продал. Но будем честны… Всю дорогу я его жалел больше всех, ибо этот конь был мне дороже остальных.

Торг прошел стремительно. Я не торговался, не высматривал каждую царапину. Мне нужны были ноги и выносливость. Я выбрал двух крепких, жилистых меринов, явно привычных к долгой дороге. Своих же, уставших и взмыленных, отдал барышнику почти за бесценок.

— С доплатой два рубля, — заявил мужик, почесывая бороду и хитро косясь на моих ухоженных, но уставших коней.

— Держи, — я бросил ему монеты, не вступая в спор.

Два рубля, деньги немалые, но сейчас они не имели никакого значения. После чего мы перекинули седла и снова рванули в путь, оставляя Владимир позади.

К исходу третьего дня, когда солнце уже начало окрашивать горизонт в багровые тона, вдали показались стены Москвы.

Мы въехали в город, лавируя в потоке телег и пешеходов.

— Куда теперь? — спросил Лёва, с любопытством оглядываясь по сторонам. Он первый раз был в Москве, и находился под впечатлением от столицы.

— К Шуйским, — пытаясь сориентироваться, ответил я. В прошлый раз я не особо запоминал дорогу, глазея по сторонам. Сейчас же узкие улочки казались одинаковыми, а повороты путались в уставшем мозгу. Плюс ко всему приходилось постоянно спрашивать прохожих… сверяясь со смутной памятью. Но в конце концов я узнал знакомый переулок.

— «Вот он!» — обрадовался я, увидев высокий частокол и резные ворота, за которым виднелась крыша богатого терема. Безусловно, это было подворье Шуйских.

Я подъехал к воротам и, не слезая с коня, тяжело застучал рукоятью плети по дубовым створкам.

— Отворяй! — крикнул я хриплым, сорванным голосом. — Лекарь из Курмыша прибыл!

— Кто на ночь глядя? — раздался настороженный мужской голос из-за высокого частокола.

— Я Дмитрий Григорьевич Строганов, — крикнул я, стараясь чтобы мой голос звучал как можно звонче. — Прибыл сюда по срочному вызову к боярину Василию Фёдоровичу…

— Ох, ё… — не успел я договорить, как за воротами послышалась какая-то возня, лязг засова и скрип петель.

Тяжёлые створки начали медленно отворяться, впуская нас во внутренний двор. Я едва держался в седле: ноги одеревенели, спина превратилась в сплошной комок боли, но, взяв волю в кулак, я выпрямил спину и попытался придать себе вид, будто вернулся с простой конной прогулки.

Да, понты. Но в это время ценилась именно сила!

Тем временем навстречу выскочил дружинник с факелом.

— Слава Богу, как же вы так быстро! — выдохнул он, оглядывая наших взмыленных коней, с которых клочьями летела пена. Он тут же развернулся к двум молодым караульным, застывшим в нерешительности. — Срочно бегите к боярыне Анне и сообщите, что лекарь прибыл! Живо!

Парни сорвались с места, а старший гаркнул на замешкавшегося конюха:

— А ТЫ ЧТО СТОИШЬ⁈ Коня у господина прими! И позаботься о них, как о родных!

Я перекинул ногу через круп лошади и сполз на землю. Колени подогнулись, и мне пришлось ухватиться за гриву, чтобы не упасть. Лёва спрыгнул рядом, выглядел он не лучше — серый от пыли, с красными от недосыпа глазами. Но, как и я, старался держаться ровно.

Перед тем как дать увести лошадей я погладил Бурана и отвязал с его седла медицинский саквояж. И не успел я сделать и пары шагов к крыльцу, как дверь терема распахнулась. На порог выбежала, именно выбежала, забыв о боярском достоинстве и чинном шаге, Анна Тимофеевна.

Она ловко, по-девичьи спрыгнула с последних ступенек и, подлетев ко мне, крепко обняла.

— Я молилась Богу, чтобы он принёс тебя к нам на крыльях, и, видимо, он услышал меня, — прошептала она мне в плечо. Голос её дрожал, в нём слышались слёзы, которые она из последних сил сдерживала.

Я слегка отстранился, заглядывая ей в лицо. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, словно она постарела лет на десять с последней нашей встречи.

— Как Василий Фёдорович? — тут же спросил я.

Анна судорожно вздохнула.

— Плохо, Дима. Очень плохо. Со вчерашнего дня не приходит в себя. Жар такой, что к телу не прикоснуться. Его лечили лучшие лекари, какие остались в Москве, но… — она махнула рукой с выражением полного отчаяния. — После того, как Франческо казнили, многие иноземные лекари уехали из Москвы, испугались опалы. А наши… только молитвы читают да припарки ставят.

— А отец мой где? — спросил я, скользнув взглядом по фигурам, выходящим на крыльцо следом за хозяйкой.

И тут же увидел его. Григорий стоял чуть в стороне, опираясь плечом на резной столб. Даже в неверном свете факелов было сложно не заметить, что шрамов на его суровом лице поприбавилось… свежий рубец пересекал щеку. А левая рука покоилась в перевязи из широкой косынки.

— Смотрю, ты и здесь следуешь пути воина, — усмехнулся я, подходя к нему.

Сил на долгие приветствия не было, поэтому я просто аккуратно, стараясь не задеть его раненую руку, обнял его.

Григорий хмыкнул моей незамысловатой шутке, но в глазах его я увидел тревогу.

— Василию Фёдоровичу помоги, — коротко сказал он, кивнув в сторону терема. — На нас потом наглядишься.

— Ну, так я ради него и приехал, — серьёзно ответил я, поправляя ремень сумки на плече.

Мы вошли в терем. Здесь царила та гнетущая тишина, которая бывает в доме, где ждут смерти. Слуги передвигались бесшумно, как тени, стараясь не скрипнуть половицей.

Я поднялся на второй этаж. Анна шла впереди, указывая путь, хотя я и так помнил, где находится хозяйская спальня.

Стоило двери приоткрыться, как в нос ударил тяжёлый, сладковато-приторный дух. Запах гноя и разлагающейся плоти.

Я вошёл внутрь. В комнате было душно, окна плотно закрыты, видимо, боялись сквозняков. На широкой кровати, разметавшись в лихорадке, лежал Василий Фёдорович Шуйский.

Я подошёл поближе, поставил саквояж на столик и, не теряя времени, откинул одеяло.

Живот был вздут, кожа натянута, как на барабане. Повязка пропиталась сукровицей и гноем.

— Свечи, — скомандовал я, не оборачиваясь. — Больше света.

Служанка тут же поднесла канделябр.

Я осторожно снял повязку. Зрелище было удручающим. Рана вокруг входного отверстия почернела, края воспалились и отекли. Я аккуратно надавил пальцами чуть в стороне от раны.

Шуйский, не приходя в сознание, глухо, утробно застонал. Тело его дёрнулось, пытаясь уйти от боли.

— Перитонит… — прошептал я себе под нос. — Разлитой.

Осмотрев его внимательнее, я понял, что счёт идёт даже не на часы… Организм ещё боролся, но ресурсы были на исходе.

Я выпрямился, накрыл боярина простыней и вышел из спальни. Мне нужно было отдышаться и собраться с мыслями перед тем, как озвучить приговор.

В коридоре меня уже ждали.

Анна стояла, сцепив руки в замок так, что костяшки побелели. За её спиной я увидел знакомые лица. Ратибор Годинович, мрачный, как туча, его сын Глеб, выглядевший, как мне показалось, растерянным. Любава, поддерживающая мужа под локоть, увидев её я слегка поклонился. Эта женщина многое сделала для меня. И я искренне проникся к ней уважением. И последним я увидел Андрея Фёдоровича Шуйского, среднего брата. А вот третьего брата, Ивана, я не видел.

Все взгляды скрестились на мне.

— Как он? — с надеждой спросила Анна Тимофеевна. — Ты сможешь его спасти?

Я медленно покачал головой. Врать им сейчас было бы преступлением.

— Нет, — глухо произнёс я.

Услышав это, Анна пошатнулась, словно я ударил её. Ратибор нахмурился ещё сильнее, а Андрей Фёдорович скривился, как будто проглотил кислый лимон.

Видя отчаяние на лице Анны, я понял, что должен объяснить.

— Нет гарантий, — поправился я. — Шансы на его выживание один к ста.

Повисла тишина…

— То есть они есть? — с надеждой в голосе спросил Андрей Шуйский, делая шаг ко мне. — Хоть малые, но есть?

— Они очень малы, — честно ответил я. — Прошло слишком много времени. Инфекция уже в крови. Окажи я Василию Фёдоровичу помощь раньше, сразу после ранения, шансов было бы больше. Сейчас же… внутри всё горит.

— Так ты сможешь ему помочь? — не унимался Андрей, в его глазах читалась мольба. — Будешь лечить? Или оставишь умирать?

Я посмотрел на закрытую дверь спальни, за которой умирал один из самых влиятельных людей государства.

— Да, — немного подумав, ответил я. Решение было принято ещё там, в дороге. Я не мог просто стоять и смотреть. — Я буду лечить.

Я обвел всех тяжёлым взглядом.

— Но имейте в виду, — произнёс я. — Вероятнее всего, он не переживёт операции. Сердце может не выдержать боли, или зараза уже зашла слишком глубоко. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше. Но вы должны быть готовы к худшему. — Я сделал паузу, давая им осознать мои слова. — Но без операции он умрёт наверняка. Сегодня, максимум завтра к утру. Выбор за вами.

Анна посмотрела на меня, потом на дверь спальни мужа.

— Делай, что должен. Если ты не справишься, значит никому это не под силу.

Я кивнул, и принялся раздавать указания.

— Мне нужна самая просторная комната в доме! — сказал я, смотря на Анну. — Спальня не годится, там душно и тесно.

— Гридница, — тут же отозвалась она. — Там места много.

— Отлично. Тащите туда самый большой стол, какой найдется. И отмойте его! Не просто тряпкой смахните, а скоблите ножами, кипятком ошпарьте, щёлоком пройдитесь! Чтобы сверкал!

Слуги, подгоняемые моим рыком и окриками хозяйки, забегали, как муравьи.

— Простыни! — продолжал командовать я, на ходу скидывая дорожный кафтан и оставаясь в одной рубахе. — Самые чистые, что есть в сундуках. И как минимум две простыни бросьте в кипящую воду. Подержите их немного в ней, после чего выжать как следует и несите ко мне.

Началась суета, и когда я вошёл в гридницу, в которой, впрочем, уже бывал не раз, во время своего первого посещения, увидел, что слуги уже принялись скоблить стол.

— Свечи! — громко произнёс я. — Соберите все свечи в доме! Мне нужно, чтобы здесь было светло, как днем! Понадобятся люди, не боящиеся крови, с канделябрами вокруг стола, пусть светят прямо на рану. НО! Чтобы воск не капал!

Пока вокруг царил организованный хаос, я подошел к лавке и опустился на неё. Не знаю откуда взялись силы, но ноги вроде перестали дрожать.

— Взвар! — потребовал я. — Крепкий.

Совсем скоро передо мной возникла чаша, от которой шел густой пар. Я обхватил её обеими руками, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

Я откинул голову назад, глядя в потемневший от копоти потолок.

— «Господи, — мысленно обратился я, хотя никогда не считал себя истово верующим. — Если Ты слышишь меня… Если Ты зачем-то забросил меня в это время и в это тело… Если Ты не забрал жизнь Василия Фёдоровича сразу, а дал ему промучиться шесть дней до моего приезда… Значит, в этом есть какой-то смысл? — Я сделал еще один глоток, чувствуя, как горечь оседает на языке. — Не ради славы прошу, не ради награды. Просто не дай мне облажаться. Мне нужно чудо, Господи. Обыкновенное медицинское чудо. Сделай так, чтобы этот чертов болт не порвал полую вену. Пусть он не разворотил печень в фарш. Пусть аорта будет цела. Если там просто дырка в кишках — я зашью. Если перитонит — я вычищу. Но если там месиво из органов… тут даже я бессилен. Удержи его на этом свете еще хоть на час, пока я буду работать. А дальше… дальше я сам».

Я выдохнул, открыл глаза и резко встал. Страх ушел, уступив место холодной решимости.

— Лёва! — позвал я друга. Он был здесь, рядом, как и всегда. — Мой руки. По локоть. Спиртом протирай, не жалей. Будешь мне помогать. Держать, подавать, светить — что скажу, то и сделаешь.

— Понял, — кивнул Лёва, уже закатывая рукава.

Вскоре стол был накрыт белоснежными простынями. Вокруг стояли слуги с подсвечниками, и все взгляды были прикованы ко мне. В углу на жаровне кипел котел, в котором булькали мои инструменты.

— Несите боярина, — скомандовал я. — Осторожно и не вздумайте трясти его!

Четверо дюжих холопов внесли Василия Фёдоровича на носилках. Его аккуратно переложили на стол. Шуйский снова застонал, не приходя в сознание.

Я подошел к столу, проверяя раскладку инструментов. Скальпель, зажимы, иглы, шелк… И, конечно, флакон с эфиром. Мой главный козырь и мой самый опасный враг.

— Анна Тимофеевна, — я повернулся к хозяйке, которая стояла у дверей, сжимая платок, — тебе лучше уйти. И всем остальным тоже. Зрелище будет нелицеприятное. Останутся только те, кто держит свет.

Она кивнула, перекрестила мужа и, едва сдерживая рыдания, вышла. За ней потянулись и остальные родичи. Мы остались одни: я, Лёва, умирающий боярин и десяток бледных слуг со свечами.

Я взял маску для наркоза — простую конструкцию из проволоки и марли, которую смастерил еще в Курмыше.

— Ну, с Богом, — прошептал я, откупоривая флакон с эфиром и резкий, химический запах ударил в нос…