Разгром турецкого флота в Эгейском море. Архипе-лагская экспедиция адмирала Д.Н. Сенявина. 1807 г.

Глава 11. Возвращение к Тенедосу

Вице-адмирал отказался от преследования главных сил султанского флота. Он направил свои корабли к Тенедосу, где малочисленный русский гарнизон с 18 июня отражал натиск турецкого десанта.

Положение на Тенедосе было критическим. Вражеский десант имел подавляющее численное превосходство. Сенявин оставил для обороны острова небольшой отряд, а также несколько судов: фрегат «Венус», шлюп «Шпицберген», бриг «Богоявленск» и два корсара. Турки завязывали стычки с русскими кораблями, оттеснили гарнизон в крепость и постоянно обстреливали ее ядрами, бомбами. Суда давали туркам достойный отпор и даже топили мелкие боевые единицы противника, но им приходилось нелегко. Командир брига «Богоявленск» де Додт, видя, что корабль его страшно изуродован вражеским огнем, приказал перевезти в крепость все бортовые пушки и боеприпасы.

Один из защитников Тенедосской крепости впоследствии вспоминал: «Положение крепости, стоящей на самом невыгодном месте между трех близких гор, ее окружающих, коим она вся открыта, и притом не имеющей ни казематов, ни погребов и никакого удобного места для защиты людей; словом, все пространство ее представляло как бы западню, где ядра, картечи и пули выбирали любую жертву. Бруствер был так низок, что не закрывал людей и в половину; но когда стали бросать девятипудовые бомбы, разрушившие все остальное строение, то уже не было никакого места, где бы можно было укрыться от огня. К тому же турки с первого дня отрезали воду, и чрезвычайный в оной недостаток, при палящем зное, делая нужду в оной тем чувствительнее, что вопль женщин и детей и беспрестанное служение священников напоминали опасность, и положение наше делал отчаянным; но все сие не могло поколебать твердости солдат, сказавших себя истинными героями; албанцы и жители тенедосские им соревновали; видя растерзанные члены детей и жен своих, видя домы свои, объятые пламенем, они обрекли себя на смерть, с редким мужеством искали ее на валах и не хотели слышать о сдаче, которую турки два раза предлагали... Старые солдаты признавались, что во всю их службу, даже под начальством Суворова, который любил опасности, не случалось им быть в столь бедственном состоянии. Если бы флот не скоро возвратился, то комендант, по общему желанию офицеров, солдат и жителей, предположил выйти с легкою артиллериею из крепости и искать смерти в поле; ибо и турки, особенно стрелки их, засевшие в домах предместия, которое обратилось в кучу развалин, имели весьма значительную потерю и притом терпели крайний недостаток в съестных припасах и, осаждая нас, сами находились в осаде. Между тем как продолжали сражаться с крайним ожесточением, участь тех и других зависела от того, чем кончится морское сражение; и когда бедствие наше дошло до последней степени, 26 июня, к неизъяснимой радости гарнизона, показался корабль, Скорый", а за ним и весь флот наш»[240].

С возвращением Сенявина положение резко переменилось. «Турецкие войска в вечеру того дня, в который мы пришли… открыли с шанцев такой ужасный огонь, продолжавшийся около получаса, что он представлял огненную полудугу; стрельба не заглушала их крик, Алла!". Мы воображали, что настал час приступа, и с каким-то ожиданием смотрели на эту огненную полосу, когда она двинется и чем она кончится, но она кончилась одним ужасным криком и стрельбою, не произведшей особенного вреда гарнизону...»[241] Турецкий десант оказался меж двух огней: с одной стороны крепость, занятая русским гарнизоном, с другой — эскадра, обложившая остров со всех сторон.

26 июня турецкая эскадра при свежем северном ветре вошла в Дарданеллы. Вражеский десант более не мог рассчитывать на поддержку извне.

Сенявин предложил начальнику брошенного десанта сдаться на весьма щадящих условиях: туркам оставляли оружие и отправляли их на анатолийский берег. Тот попросил разрешения связаться с командованием на материке, но получил от Дмитрия Николаевича отказ.

Сенявин вовсе не желал кровопролитной схватки с целой дивизией турецкой пехоты: у него отчаянно не хватало людей, которыми он мог бы оперировать на суше. Но вице-адмирал имел полное превосходство в артиллерии, к тому же блокировал противника от любой поддержки снаружи. В подобных обстоятельствах Дмитрий Николаевич должен был соединить милосердие относительно жизни и достоинства неприятеля с неуклонной строгостью по поводу любых попыток промедления или сопротивления.

27 июня турки согласились на предложенные им условия, а 28-го весь их оставшийся десант, 4600 человек, перевезли на азиатский берег.

При обороне Тенедоса сенявинцы потеряли 3 офицеров и 32 нижних чина убитыми. Судя по найденным телам убитых турок, неприятель потерял гораздо больше, до 800 человек[242].

Позднее современники и историки по-разному оценивали тот факт, что Д.Н. Сенявин направил эскадру спасать осажденный гарнизон Тенедоса, а не навалился всеми силами на разгромленную турецкую эскадру, дабы уничтожить ее до конца.

Н.В. Скрицкий высказался без затей: «Сенявин не мог оставить без помощи сражавшихся несколько дней защитников Тенедоса»[243]. Иными словами, он придал решению адмирала оттенок общности всего русского морского братства, добавил краску благородства в картину действии императорского флотоводца.

О. Щербачев увидел в решении Сенявина больше практицизма. По его словам, «повреждения русских кораблей были исправлены лишь временно и долго держаться в море, особенно если бы засвежело, они не могли. Главное же Сенявина беспокоила судьба Тенедосской крепости, осажденной в шесть раз более сильным противником»[244].

Первое из этих двух соображений Щербачева, думается, безосновательно. В русских источниках, как нарративных, так и документальных, четко говорится: у русских кораблей были повреждены мачты, реи, паруса, а эти повреждения можно починить в море. О сколько-нибудь опасном уроне, нанесенном корпусам боевых единиц, ничего не говорится: в донесениях командиров кораблей, конечно, упоминаются пробоины в бортах, в том числе ниже ватерлинии, но лишь в незначительном количестве.

Сама тактика концентрации огня на парусном вооружении осмысленна и эффективна: сначала лишить противника хода и маневренности, а затем выбирать оптимальный образ действий для «эндшпиля» (уходить, добивать, отрезать слабейшие единицы и т. п. на выбор). Именно она принесла султанским морякам две удачи в баталии: тяжелые повреждения «Рафаила» и вывод из боевого построения «Ярославля». Однако она, во-первых, менее смертоносна в отношении личного состава и, во-вторых, требует большого мастерства от канониров, чем султанский флот не мог похвастаться.

Рапорты командиров сенявинских кораблей позволяют уяснить и характер повреждений, полученных в баталии 19 июня, и общее состояние боевых единиц. Все командиры как один докладывают Сенявину: продырявлены паруса, сильный урон нанесен рангоуту, такелажу, гребным судам. А вот относительно более серьезного ущерба стоит внести некоторые уточнения: во-первых, говоря «пробоина», но не уточняя «сквозная», командиры кораблей сообщают о том, что дыры в корпусе корабля или в надстройке противнику проделать не удалось; очень часто ядра обнаруживают застрявшими в дереве[245]; кроме того, многочисленность пробоин компенсируется тем, что подавляющее большинство из них — результат попадания картечиной, а не ядром, и потому они имеют относительно скромный размер; наконец, замечание в рапорте о пробоине «по вадарлинии» (как сказано, например, в докладе командира «Твердого» — 6 пробоин подобного рода и 4 в баргоут[246]) свидетельствует о поражении противником надводной, а не подводной части корабля (или, во всяком случае, пограничной зоны). Если отбросить все эти незначительные повреждения, останется следующее: у «Рафаила» и «Ретвизана» — по одной подводной сквозной пробоине, у «Скорого» — 2 (и еще 3 по ватерлинии), у «Мощного» бизань-мачта и фор-стеньга пробиты «на треть толщины», у «Ярославля» есть сквозные пробоины в баргоуте, «и корабль от того имеет течь», а грот-мачта «пробита до половины толщины»[247]. К этому можно добавить, что сам флагман, «Твердый», был сильно избит ядрами неприятеля, хотя подводных пробоин не имел. Самый «разбитый» корабль русской эскадры… это трофейный «Седц-уль-Бахир». Но и он вовсе не тонул, он просто лишился хода, а это морские плотники могли исправить без захода в гавань.

Итог: состояние русского соединения не должно было вызывать особенной тревоги. Эскадра могла свободно перемещаться, гибель на волнах не грозила ни одному кораблю. Следовательно, Сенявин имел возможность еще весьма долго оставаться в море, даже и при «свежей» погоде.

А вот второй довод Щербачева, конечно, следует принять во внимание.

Е.В. Тарле привел характерный отрывок из дневника Панафидина: «Одними сутками прежде турок пришли мы к Тенедосу, а они в пролив: мы с пленным адмиралом, а они — с остатками своего флота. Верно, причина поступка адмирала, не преследовавшего разбитый турецкий флот, была важна, ибо храбрость Сенявина безукоризненна, что показали оба сражения, и мы особенно ему были обязаны своим спасением; следовательно, желание спасти храбрый гарнизон, выдержавший с горстью людей ужасное нападение, было причина, что мы не преследовали турецкий флот. Турки в отсутствие флота даже так ободрились, видя слабость гарнизона, что хотели штурмовать крепость. Если эти причины были в соображении, то поступок Сенявина возвышает его еще более. Он решился лучше потерять один лавр из своего венка, чем привести в отчаянное положение гарнизон. Сенявин, по опытности своей, лучше всех знал, что турецкие корабли поодиночке были бы догоняемы и взяты; сему уже способствовало взятие в плен второго начальника, ранга капитан-паши, и потом страх, посеянный в турецком флоте потерею трети флота», — по словам Тарле, тут Панафидин явно полемизирует с теми, кто порицал Сенявина: «По последствиям гораздо легче судить. Мы пришли почти в одно время с турками к своим местам; расстояние только было в 15 верстах, что уже совершенно незначительно. Преследуя флот, мы его бы истребили, и немного бы ушло в Дарданеллы, чтобы известить о своем поражении, отрядя часть флота, более поврежденного, для усиления блокады около острова и для подания помощи гарнизону и его ободрения, а с остальными пуститься преследовать. Многие корабли так мало были повреждены, что могли вступить снова в сражение. Наш корабль, потерявший более всего в снастях, через несколько часов уже мог опять вступить в дело. Тогда бы сражение было решительное. Между тем гарнизон все еще бы держался, что доказывается тем, [что], когда мы пришли к Тенедосу, он оборонялся с храбростью и мог продлить несколько дней свою оборону. Положим даже, что от преследования и взятия кораблей неприятельских нас удержали бы долее и крепость бы сдалась. Турецкие войска сами бы были отрезаны от своих пособий, они бы должны сдаться непременно»[248].

Тарле считал, что в письмах Панафидина находит отражение борьба двух мнений на русской эскадре по вопросу о том, как следовало лучше поступить Сенявину. Сам историк уверен в правоте Сенявина, не ставшего догонять турок: «Последующие события показали, что следовало поступить именно так, как поступил Сенявин, то есть спасать тенедосский гарнизон. Остатки недобитого турецкого флота оставались в бездействии вплоть до ухода русской эскадры из Архипелага. Терять времени действительно было нельзя: Тенедосская крепость была накануне падения. Потеря этого опорного пункта очень сильно подорвала бы эффективность блокады Дарданелл...» А вернуть его, имея очень скромный ресурс боевых сил, способных действовать на суше, становилось трудным делом. «Это, помимо соображений гуманности, повелительно требовало от Сенявина спешить на выручку осажденного гарнизона… Дело в том, что положение русского десанта было опасным уже с первого дня пребывания его на острове. Но с середины июня оно катастрофически ухудшилось[249]. Однако, видимо, часть офицеров была разочарована: преследование разбитого турецкого флота, как им казалось, привело бы к полному его уничтожению.

А.Л. Шапиро, в отличие от Тарле, упрекал Сенявина: «Отказавшись от преследования отходящего противника, русский командующий позволил ему сохранить значительную часть своего флота для дальнейшей борьбы против России. Сенявин не добился в Афонском сражении полного использования достигнутого успеха»[250].

Думается, правы те, кто считает, что к благородству Сенявина, к его чувству морского братства примешивался здравый командный прагматизм. Тенедос выполнял чрезвычайно важную функцию оперативной базы для русской эскадры, притом базы, расположенной идеально для организации блокады Дарданелл. Потерять его было в тот момент легко, а вот вернуть — в условиях недостатка живой силы, пригодной для боевых действий на суше, — весьма трудно.

Но этим резоны вице-адмирала, видимо, не ограничивались. Турецкая эскадра была на ветре, повреждения она получила главным образом в корпусах боевых единиц, мачты, реи и паруса ее, можно предположить, были не настолько попорчены русской артиллерией, так как на близкой дистанции наши артиллеристы имели обыкновение больше бить в корпус, нежели расстреливать рангоут. Добавим к этому меньшую изношенность турецких кораблей и более высокое качество постройки. Добавим и то, что захваченный в битве турецкий линейный корабль приходилось тащить на буксире. Напрашивается вывод: Сенявин, пустись он в преследование, рисковал просто-напросто не догнать турок. А упустив их, он мог бы потерять еще и Тенедос. Очевидно, Дмитрий Николаевич разумно рассудил, что синица в руках лучше, чем журавль в небе.