Разгром турецкого флота в Эгейском море. Архипе-лагская экспедиция адмирала Д.Н. Сенявина. 1807 г.

Глава 12. Тактический итог сражения. Причины победы Сенявина

Чрезвычайно интересны результаты сражения с точки зрения тактической.

Победа Сенявина вызвала споры среди историков военного искусства: каково место русского флотоводца среди тех адмиралов-новаторов, которые ломали старую линейную тактику, заменяя ее тактикой самостоятельных мобильных групп?

Имеет смысл привести весьма разумное, хотя, быть может, страдающее избыточным критицизмом мнение А.А. Лебедева. Сенявин, с его точки зрения, сделал несколько тактических открытий, однако неважное состояние императорского флота ослабило эффект от их применения: «Анализ шканечных журналов позволяет подтвердить не только факт достижения... побед в Дарданелльском и Афонском сражениях, но и все основные тактические решения, осуществленные в их ходе, включая атаку посредством тактических групп, позволившую совместить господствующую в русском флоте тактическую модель полностью управляемого боя и более гибкое применение входящих в эскадру боевых кораблей… Вместе с тем именно шканечные журналы во всей красе рисуют наличие серьезных проблем в состоянии русского флота. Проблем, не только… затрудняющих возможность использования "трафальгарской" модели, с полной самостоятельностью командиров в ходе сражения, но и значительно

снижавших результат даже тех тактических находок, которые сделал Д.Н. Сенявин»[251]. Речь идет о том, что командиры кораблей вполне удовлетворяются «вытеснением» врага из боя, его отступлением, не спеша сблизиться с противником на «смертельные» дистанции ради его уничтожения, а также о том, что недостаточно поставленный навык матросов в обращении с артиллерией скверно сказывается на итогах боя.

Проще говоря, если бы лучше стреляли, нанесли бы туркам больший урон..

А.Л. Шапиро, сравнивая успех Д.Н. Сенявина в 1807 году и успех Нельсона в Трафальгарской битве 1805 года, уверенно говорил о превосходстве военного искусства русского флотоводца над военным искусством британца: «Предоставляя самую широкую инициативу частным командирам. Сенявин в то же время умел сосредоточивать в своих руках общее руководство боем… Нельсон бесспорно предоставлял частным командирам инициативу. Но… когда его эскадра вступала в боевое соприкосновение с противником, он выпускал из своих рук руководство, полагаясь уже исключительно на инициативу частных командиров. Сенявин, наоборот, в ходе боя ставил командирам кораблей новые задачи в соответствии с изменениями обстановки»[252].

Иными словами, то, что А.А. Лебедев считал недостатком (трудности с использованием «трафальгарской модели», предполагавшей полную самостоятельность командиров кораблей), А.Л. Шапиро считает достоинством (соединение широкой инициативы командиров кораблей с сосредоточением общего руководства боем в руках командующего соединением). В то же время Лебедев, несколько противореча себе, положительно оценивает сохранение русским флагманом полного управления эскадрой в течение всего боя[253].

Даже если отстраниться от мнения двух ученых, глубже прочих проникших в события 19 июня, все равно возникает вопрос: следует ли считать «трафальгарскую модель» безусловно прогрессивной и правильной для всех эскадренных сражений того времени? И надо ли видеть в ней единственно верный путь для развития военно-морского искусства XVIII–XIX столетий? Вне зависимости от того, кто первым «открыл» эту «модель» — Нельсон ли, Ушаков ли, кто-либо другой, не в том суть, — полная самостоятельность командиров кораблей хороша в теории, а на практике флотоводец применяет то, что наилучшим образом ведет его к победе.

Сам спор по поводу того, кто и когда отошел от «рутинной» линейной тактики, кто первым дал большую самостоятельность частной инициативы командирам кораблей, кого считать ключевой фигурой на пути тактического «прогресса» и т. п., отдает схоластикой. И еще того более, «борьбой за приоритеты», которая столь важна для идеологии и столь бесполезна для понимания сути исторических процессов.

Более разумным представляется иной подход. Приверженность линейной тактике нужна на том флоте, где существуют трудности в управлении крупными морскими соединениями, где уровень и характер выучки младших флагманов с командирами кораблей не позволяет надеяться на их личную инициативу. Ну а там, где подобные сложности отсутствовали, флотоводец легко отказывался от «линии баталии», так как получал возможность выстраивать сложный, маневренный, более эффективный рисунок боя. Ушаков, Нельсон, Сенявин в разное время так или иначе отходили от линейной тактики не в силу неожиданного озарения, а в силу того, что уровень командной элиты флота и степень управляемости боевыми соединениями позволяли им сделать это. Более того, условия, в коих происходила баталия, могли продиктовать в качестве оптимального хода как отказ от линейной тактики, так и сохранение ее, как большую степень самостоятельности командиров кораблей, так и малую.

Скажем, отход от линейной тактики для адмирала Круза, отражавшего шведов при Красной Горке в 1790 году, был бы прямым самоубийством. А для Грейга-старшего, победившего в Гогландской баталии 1788 года, — делом крайне рискованным. Баталия 1782 года у островов Святых между англичанами и французами принесла последним тяжелое поражение именно тогда, когда они не сумели удержать от разрушения боевую линию. Для Нельсона «общая свалка» с первых же минут Трафальгарского сражения диктовалась не только своего рода тактической традицией английского флота, но и тем, что не видно реальных способов, как управлять тремя десятками боевых единиц, если им с начала баталии предоставлена полная инициатива. Сенявин располагал втрое меньшими силами, и он мог с этой задачей справиться.

Думается, тот «великий перелом» в тактике эскадренного боя конца XVIII — начала XIX века, который вроде бы очевиден, при ближайшем рассмотрении разваливается на ряд разнородных тактических схем, продиктованных в большей степени текущими обстоятельствами, нежели неким глобальным поворотом в сфере идей.

А теперь стоит перейти от сравнения Лемносско-Афонской битвы с Трафальгарской к ответу на вопрос: почему, собственно, победил Сенявин?

В литературе звучали разные ответы на него. В. Андреев, например, нарисовал широкий спектр выдающихся качеств русского флота и самого Дмитрия Николаевича, позволивших разгромить турок, которые этих свойств не имели. Тут и мужество, героизм русских моряков, и дисциплина, и организация службы, и боевая выучка, и «искусство маневрирования», и, конечно же, выигрышная тактика флотоводца, сосредоточившего «двойное превосходство» в «решающем звене данного боя — флагманских кораблях». А с другой стороны — «отсутствие боевых плаваний» у турок, их стремление «при первой возможности уклониться от боя», недостаток «наступательной активности», следование рутинной линейной тактике[254]. Иными словами, сливочный торт рядом с подтухшим беляшом..

О. Щербачев высказался определеннее: личный состав русской эскадры был лучше обучен, а ее командующий лучше своих турецких коллег извлек уроки из знания противника: он переиграл турок, сумев использовать свое преимущество в умении маневрировать, в высоком боевом духе и качестве личного состава[255].

А.Л. Шапиро объясняет победу суммой факторов: новаторские тактические приемы Сенявина сработали «благодаря храбрости и умению матросов и офицеров, благодаря инициативе и решительности командиров кораблей»[256].

Хотелось бы сузить диапазон факторов, отдавших победу в руки Сенявина.

Это, во-первых, опыт и тактический дар русского флотоводца; Дмитрий Николаевич верно рассчитал направление главного удара, создал решающий перевес в противостоянии с вражескими флагманами, доверился, сколь необходимо, частной инициативе командиров кораблей, вмешивался в их действия, когда ее не хватало, просчитал отсутствие должной активности у турецкого арьергарда, а также упорно вел дело к отрезанию и уничтожению слабых или отставших частей султанского флота. Всё это в конечном итоге положительно повлияло на исход сражения.

Это, во-вторых, достойная выучка русского офицерства, прежде всего командиров кораблей; они, в общем и целом, дисциплинированно выполнили инструкции Сенявина, дрались с турками храбро, проявляли волю к победе и полную уверенность в том, что другого исхода у баталии быть не может; наконец, они в подавляющем большинстве случаев совершали правильные маневры, если не получали тяжелых повреждений в рангоуте и такелаже.

Это, в-третьих, отношения морского братства между командующим и его офицерами, обеспечившие Сенявину полное доверие подчиненных и заставившие командиров кораблей выполнять даже такие маневры, которые полностью противоречили их боевым навыкам.

Возможно, именно этот, последний фактор и дал решающий перевес русской эскадре.

Что касается слабостей в общем «состоянии русского флота», о которых писал А.А. Лебедев, то следует отчасти признать правоту этого исследователя, отчасти же оспорить его тезисы.

Верно то, что ни один русский корабль не перешел на кратчайшую дистанцию боя, не свалился в абордаж по собственной инициативе, не преследовал своего противника в неприятельской боевой линии до полного поражения последнего. Некоторые боевые единицы (в первую очередь «Святая Елена», «Уриил», «Ярославль») либо сражались с неприятелем, редко покидая дальнюю дистанцию, либо уходили из боевой линии, не выдержав неприятельского огня. А повреждения султанских боевых единиц от огня русской бортовой артиллерии на средних и дальних дистанциях действительно не приводили к гибели или же капитуляции противника.

Все это так. Тут А.А. Лебедев прав.

Но надо принять во внимание несколько обстоятельств, которые должны были приводить к подобным результатам вне воли и желания командиров кораблей. Прежде всего, турки располагали более скоростными, более маневренными и не столь потрепанными кораблями, как сенявинская эскадра; при необходимости они уклонялись от боя, пользуясь этими преимуществами. Кроме того, русские корабли очень неравномерно по времени заняли свои места в боевом построении эскадры; турки — не домашние котята, пока большинство русских боевых единиц не заняло отведенные им места, султанские корабли успешно разрушали рангоут и такелаж тех, кто уже начал с ними бой, имея превосходство в пушечных стволах. Свалиться на абордаж при таких обстоятельствах — форменное самоубийство. Далее, после ввода в бой всех сил сенявинской эскадры, султанские флагманы, а затем и вся вражеская эскадра довольно скоро начали маневры «расстыковки» с атакующими кораблями русских, проще говоря, стали отходить. В подобной ситуации (особенно учитывая задымление) быстро и правильно рассчитать дистанцию огневого контакта, объективно говоря, дело трудное. И последнее: большинство сенявинских офицеров все же выполнили приказ командующего в меру возможного; «работали» не на «вытеснение», а на уничтожение врага; недостаток воли к победе виден у меньшинства.

Показательно, кого и как наградили орденами на сенявинской эскадре.

Сам Дмитрий Николаевич был пожалован орденом Святого Александра Невского, что показывает признание его боевых заслуг: эта награда стояла чрезвычайно высоко в орденской системе Российской империи.

То же самое можно сказать и о его младшем флагмане, контр-адмирале А.С. Грейге. Сенявин мог быть и не вполне доволен действиями его отряда в Лемносско-Афонском сражении, однако Грейг все-таки догнал флотилию турок из трех отставших кораблей и принудил ее к самоуничтожению. Закономерный результат — орден Святой Анны 1-го класса, то есть награда, соответствующая и его чину, и его заслугам.

Ордена Святого Владимира 3-го класса достались капитанам 1-го ранга Д.И. Малееву (командир «Твердого»), Р.П. Шельтингу (командир «Скорого») и В. Кровве (командир «Мощного»).

Орденами Святой Анны 2-го класса были награждены капитан 1-го ранга М.Т. Быченский (командир «Уриила»), а также капитаны 2-го ранга А.П. Малыгин (командир «Сильного»), П.М. Рожнов («Селафаил»), И.Т. Быченский (командир «Святой Елены»), М.М. Ртищев («Ретвизан») и капитан-лейтенант А.Т. Быченский (заменивший во время боя погибшего Д.А. Лукина, командира «Рафаила»[257]).

Капитан 2-го ранга Ф.К. Митьков (командир «Ярославля») не получил никаких орденов[258].

Заметим, что орден Святого Владимира 3-го класса считался и более высокой наградой, нежели Святая Анна 2-го класса, и приличествующей более высокому чину[259]. А уровень награды в Российской империи диктовался не только боевыми подвигами и прочими заслуживающими похвалы деяниями, но также чином и иными обстоятельствами (например, тем, какие награды уже были получены участником сражения раньше). Все эти обстоятельства надо учитывать. Нетрудно понять, например, почему орден Святого Владимира дали одним лишь капитанам 1-го ранга: он более соответствовал их чину.

Но при всем том можно увидеть и некоторые признаки высокого одобрения со стороны Д.Н. Сенявина, как, впрочем, и его недовольства.

Ясно, например, что лишь крайним раздражением вице-адмирала можно объяснить отсутствие награды у капитана Митькова. Как видно, ему дорого стоило долгое выпадение из боевой линии в разгар сражения. Возможно, Сенявин подозревал, что не в одних лишь повреждениях рангоута дело. А может быть, вице-адмирал просто рассудил по справедливости: кто мало сражался, того за что награждать?

Командир «Уриила» также удостоился награды не столь высокой, как прочие капитаны 1-го ранга. Вероятно, Сенявин невысоко оценил боевую активность корабля в сражении. Зададимся вопросом: почему?

«Уриил» позже других вступил в бой; судя по распоряжениям Сенявина сблизиться с неприятелем, он, видимо, слишком часто выбирал неэффективную, но безопасную дистанцию огня (пассивность видна и по малым потерям), просил разрешения выйти из баталии для починки, а после баталии ничем не отличился в преследовании врага — Рожнов на «Селафаиле» его обошел. Этим, видимо, можно объяснить некоторое ущемление в награде его командира М. Т. Быченского[260].

Отчего так произошло? Очевидно, сказался тот самый негативный опыт боевых действий, доставшийся на его долю в предыдущую Русско-шведскую войну (пленение в самом начале войны), да и просто элементарный недостаток опыта: М.Т. Быченский слишком недолго управлял кораблем; в любом случае Сенявин по итогам битвы не проявил к нему благоволения.

С другой стороны, столь же очевидно одобрение Дмитрия Николаевича, выказанное двум другим офицерам: Малыгину, совсем недавно заменившему Игнатьева на «Сильном» (может, он и не был образцом блестящего командира, но ему приходилось труднее прочих, ибо он не успел освоиться ни с кораблем, ни с командой), и особенно — А.Т. Быченскому, благодаря усилиям которого «Рафаил» до конца битвы оставался полноценной боевой единицей.

Что же касается шестерых командиров кораблей, награжденных в меру своего чина, вероятно, адмирал увидел в их действиях достаточно отваги и воинского умения.

Командир «Селафаила» Рожнов, может быть, и проявил недостаток расторопности во время боя, зато именно он отличился, захватив турецкий корабль после сражения. Отряд Грейга — «Ретвизан» и особенно «Святая Елена» — заслужили упреки офицеров с других кораблей за то, что мало пробыли в артиллерийском поединке с неприятелем на малой дистанции (показательны ничтожные потери в экипаже «Святой Елены»), но Сенявин не поставил им это в вину. В конце концов, именно они вместе с «Сильным» и «Уриилом» отличились, загнав три турецких корабля в ловушку и вынудив султанских моряков спалить их суда.

Это, конечно, далеко не полный список офицеров, получивших награды за отличия в Лемносско-Афонском морском сражении. Орденами отмечены, например, искусные командиры-артиллеристы, а также те, кто храбро сражался и получил в бою тяжелое ранение[261].

Матросы также не остались без наград. За героизм, проявленный в Дарданелльском и Лемносско-Афонском сражениях, более 300 нижних чинов удостоились награждения особым «знаком отличия военного ордена»[262].