Разгром турецкого флота в Эгейском море. Архипе-лагская экспедиция адмирала Д.Н. Сенявина. 1807 г.

Приложения

№ 1

Запись № 677 в Журнале исходящих документов об отправке распоряжения контр-адмиралу А.С. Грейгу, стоящему с эскадрой у острова Лемнос

3 июня 1807 года

Посылаю к Вашему превосходительству фрегат «Кильдюин», а кораблей отделить никак не могу в разсуждении слухов, будто к Галлиполи прибыло точно разной величины военных судов до 40-ка. Есть ли турки на острове Лемнос не соглашаются на предложение Ваше и намереваются защищаться, то лучше оставить их, не производя никаких дополнительных средств, опричь одного вида. И потом изволит Ваше превосходительство возвратиться сюда.

РГА ВМФ. Ф. 194. Оп. 1. № 104. Л. 57.

№ 2

Рапорт командира линейного корабля «Рафаил» Д.А. Лукина

6 июня 1807 года

Его превосходительству господину контрадмиралу и кавалеру Алексею Самоиловичу Грейгу

Рапорт

Во время сражения на острове Лемнос убитых: вверенного мне корабля матрос 2 статьи Игнатей Малюгин, 3-го Морского полка рядовые Бикбов Ибраев и Герасим Федоров. Раненые слегка онаго ж полка рядовые Иван Филатьев и Иван Никитин. О чем Вашему превосходительству честь имею донести, и о исключении убитых из списков прошу повеление.

Капитан Лукин

РГА ВМФ. Ф. 194. Оп. 1. № 66. Л. 230.

№ 3

Распоряжение об исключении из списков погибших на острове Лемнос солдат и матросов

9 июня 1807 года

Убитых при сражении с турками на острове Лемнос служителей, а именно: корабля «Ретвизана» солдата Мухамета Муртазина, корабля «Ярослава» («Ярославля». — Авт.) матроса Лариона Фарафонтьева, «Рафаила» матроса Игнатия Малюгина, солдат Бикбова Ибраева, Герасима Федорова, «Уриила» солдат Сафуйла Аблязова, Петра Евсевьева, Данилу Федорова, Петра Семерикова, Стахея Решетова и «Св. Елены» солдата Зиновия Платонова выключить из списков.

РГА ВМФ. Ф. 194. Оп. 1. № 64. Л. 71.

№ 4

Запись № 692 в Журнале исходящих документов об отправке распоряжения капитану 1-го ранга Д.А. Лукину, «при острове Тенедос»

12 июня 1807 года

Вам известны настоящий наши обстоятельства, которые обязывают нас дать сражение решительное; но покудова флагмана неприятельские не будут разбиты сильно, тогда ожидать должно всегда сражения весьма упорнаго. И так по сим обстоятельствам предполагаю я сделать атаку следующим порядком.

По числу неприятельских флагманов, чтобы каждого атаковать двум нашим, назначаются корабли: «Рафаил» с «Сильным», «Мощный» с «Ярославлем», а «Селафаил» с «Уриилом»... спускаться прописанным кораблям на флагманов неприятельских и атаковать их по назначению двум одного со всевозможною решительностию. Прошедшее сражение 10 мая показало нам: чем ближе к неприятелю, тем от него менее вреда, следовательно, есть ли бы кому случилось и свалиться с неприятельским кораблем, то и тогда можно ожидать вящаго успеха. Впрочем, по множеству непредвидимых случаев невозможно на каждой сделать положительных наставлений; я не распространяю оных более, надеюсь, что Вы почтитесь выполнить долг Ваш славным образом..

РГА ВМФ. Ф. 194. Оп. 1. № 104. Л. 61–61 об.

№ 5

Рапорт командира линейного корабля «Селафаил» о взятии турецкого корабля в плен

20 июня 1807 года

Его превосходительству господину вицеадмиралу и кавалеру Дмитрию Николаевичу Сенявину

Рапорт

По зделанному от Вашего превосходительства вчерашнего числа сигналу — порученным мне кораблем погонею — турецкий адмиральский корабль догнал и без пальбы в плен взял, в час после полуночи. Корабль именуется «Сентильбагер» о 76 пушках. На оном адмирал Бекир-бей, при нем 4 чиновника, капитан корабля Юль-тик Ибрагим, офицеров 5. Нижних чинов и чаушей осталось за исключением убитых 19 числа 200, да умерших до сражения 100 человек, налицо 600 человек. Флаг адмиральской и корабельной. Вашему превосходительству представляю. А сколько каких на оном [корабле] снарядов, провианту и других вещей по зделании описи обстоятельно донесу. При взятии онаго корабля со мною находился корабль «Уриил» в разстоянии от [2 слова нрзб.] Афонской горы 13/5 миль немецких на румбе № 89 00.

Капитан Рожнов

РГА ВМФ. Ф. 194. Оп. 1. № 66. Л. 249–249 об.

№ 6

Воспоминания Д.Н. Сенявина

(По публикации 1913 года в «Морском сборнике»)

Я из рода тех Сенявиных, которого предки в царствование Государя Императора Петра Великого славно служили в гвардии и во флоте.

Я родился 1763 года августа шестого в полдень, в селе Комлеве, Боровского уезда. Священник прихода сего учил меня грамоте, а на 8-м году я читал хорошо и писал изрядно. На 9-м году матушка ездила в Петербург затем только, чтобы определить меня в сухопутный корпус. Матушка имела хорошую протекцию, но принят я не был, а по какой причине — не знаю; одно то справедливо, кому где определено, тому там и быть. Матушка в большом от сего огорчении тем же временем возвратилась со мною в Комлево. В это время не было еще у нас ни публичных училищ, ни наемных учителей, а чтобы мне не быть в деревне праздну, я отдан был для изучения арифметики в городскую школу, состоявшую из солдатских детей, под особым присмотром смотрителя той школы гарнизонного поручика Наследова. Выучил я в одно лето первые четыре правила, несколько дробей и деление квадратное и кубическое.

Матушка зимнее время проводила обыкновенно в Москве. В это время дядюшка мой, адмирал Алексей Наумович Сенявин, проезжая из Таганрога в Петербург, остановился в Москве. Батюшка мой находился при нем генеральс-адъютантом. Перед самым выездом их из Москвы батюшка представил меня дядюшке, я ему очень понравился, взяли меня с собой, привезли в Петербург и очень скоро определили в Морской корпус. Это было в 1773 году, в начале февраля, батюшка сам отвез меня в корпус, прямо к майору Голостенову, они скоро познакомились, скоро подгуляли. Тогда было время такое: без хмельного ничего не делалось. Распростившись меж собою, батюшка садился в сани, я целовал его руку, он, перекрестя меня, сказал: «Прости, Митюха, спущен корабль на воду, отдан Богу на руки. Пошел, ямщик!» — и вмиг он из глаз сокрылся.

Корпус Морской находился тогда в Кронштадте весьма в плохом состоянии. Директор жил в Петербурге и в корпусе бывал редко, по нем старший полковник жил в Кронштадте, но вне корпуса, бывал в корпусе почти каждый день, для того только, что был в корпусе. За ним управлял по всем частям майор Голостенов и жил в корпусе, человек посредственных познаний, весьма крутого нрава и притом любил хорошо кутить, а больше выпить.

Кадет учили математическим и всем прочим касательно до мореплавания наукам очень хорошо и весьма достаточно, чтобы быть исправным морским офицером, но нравственности и присмотра за детьми не было никаких, а потому из 200 или 250 кадет ежегодно десятками вы — пускались в морские батальоны и артиллерию за леность и дурное поведение. Вот и я, пользуясь таким благоприятным временем, в короткое время сделался ленивец и резвец чрезвычайный. За леность нас только стыдили, а за резвость секли розгами, о первом я и ухом не вел, а другое несколько удерживало меня, да как особого присмотра за мною не было и напоминать было некому, то сегодня высекут, а завтра опять за то же.

Три года прошло, но я все в одних и тех же классах; наконец наскучило, я стал думать, как бы поскорее выбраться на свою волю. Притворился непонятным, дело пошло на лад, и я был почти признан таковым, но, к счастью моему, был тогда в Кронштадте дядя у меня капитан 1-го ранга Сенявин. Узнав о намерении моем, залучил меня к себе в гости, сперва рассказал мне все мои шалости, представил их в самом пагубном для меня виде, потом говорил мне наилучшие вещи, которых я убегаю по глупости моей, а потом в заключение кликнул людей с розгами, положил меня на скамейку и высек препорядочно, прямо как родной, право, и теперь то помню, вечная ему память и вечная моя ему за то благодарность. После обласкал меня по-прежнему, надарил конфетами, сам проводил меня в корпус и на прощание подтвердил решительно, чтобы я выбирал себе любое, то есть или бы учился, или каждую неделю будут мне такие же секанцы.

Возвратясь в корпус, я призадумался, уже и резвость на ум не идет, пришел в классы, выучил скоро мои уроки, память я имел хорошую, и, прибавив к тому прилежание, дело пошло изрядно. В самое это время возвратился из похода старший брат мой родной, часто рассказывал мне в шабашное время красоты корабля и все прелести морской службы. Это сильно подействовало на меня, я принялся учиться вправду и не с большим в три года кончил науки и был готов в офицеры...

Гардемарином я сделал на море две кампании. Первая — в 1778 году на корабле «Преслава», от Кронштадта до Ревеля и обратно. Будучи в Ревеле в ожидании корабля от города Архангельска, чтобы с ним соединиться и вместе следовать в Кронштадт, случилось в первых числах сентября время дождливое и холодное. После просушки парусов и прикрепления их упал у нас матрос в воду с грот-брам-рея. В тот самый миг офицеры и матросы бросились все на борт, кто кричит: «Давайте катер!», другой кричит: «Хватайся, хватайся!», а человек еще и не вынырнул. Суматоха сделалась превеликая, упавший матрос был из рекрут, тепло одет, в новом косматом полушубке, крепко запоясан, что и препятствовало ему углубиться далеко. Он скоро вынырнул, не робея нисколько, отдуваясь от воды и утираясь, кричал на салинг: «Добро, Петруха, дай только мне дойти на шханцы, я все расскажу: эку штуку нашел дурак, откуда толкаться». Мы тогда почти все захохотали. Вот что бывает с людьми. Несколько секунд назад все почти были от ужаса в беспамятстве, а потом — хохочут.

Матрос скоро взошел на корабль, повторяя те же слова на шханцах. Позвали Петруху с салинга, спрашивали его, но Петруха божился, что не толкал его, а сказал ему только: «Экой мешок, ступай на нок проворней, а не то я тебя спихну», а он, дурак, взявши и полетел с рея. Тут мы больше еще смеялись и помирили их. Чудно, что, падая с грот-брам-рея, нигде он не зацепился и даже ни за что не дотронулся и после был здоров совершенно. Множество я видел подобных ему примеров.

Другая кампания была до Норкапа и обратно в Кронштадт и считалась за две. 1 779 года в январе месяце отправили нас, гардемарин 33 человека, в Ревель. При нас были капитан корпуса Федоров (небольшой был охотник заниматься нами, а любил больше сам повеселиться) и учитель астрономии, который учил нас поутру два да после обеда два часа и то не всякий день, прочее время мы резвились и гуляли, где кто хотел, только бы ночевали дома. Баня была у нас вещь важная и необходимая, каждую субботу мы в нее ходили не столько мыться, как от безделья резвиться: например: несколько человек выбежим из бани, ляжем в снег, и кто долее всех пробудет в снегу, тот выигрывал с каждого по бутылке меду и угощал кого хотел.

Наместо слова «честолюбие» употребляли мы «молодечество». Были у нас еще в употреблении разные пословицы, самые варварские, как то «ухо режь, кровь не капнет», «смерть — копейка», к тому же похвала сверстников, когда говорят: «Этот хват, славный околотень». Все это делало нас некоторым образом отчаянными, смелыми и даже дерзкими. Я был крепкого здоровья и часто, иногда с горем пополам, оставался победителем товарищей и бутылок с медом. Бутылка меду самого лучшего стоила тогда 3 копейки.

Лед в гавани был еще крепок, как началось вооружение пяти кораблей и одного фрегата, тогда-то сделалась наша волюшка, только обедали да ночевали дома, в корпусе, прочее время кто на корабле, кто в трактире, кто разгуливает по городу. На другой день как эскадра стала вооружаться, в ночи 3-го числа загорелся корабль «Всеволод». Сперва показался густой дым из форд-люка, а потом вскоре и пламя; сделалась тревога, команда вся сбежалась, проломили лед, выхватили корабль из средины кораблей, поставили на мель, и корабль сгорел до подводной части без всякого другим судам приключения. Причина пожара сего не открылась и осталась неизвестна.

На место сего сгоревшего корабля назначен корабль «Дерись» из Кронштадта. 19 апреля эскадра наша была на рейде и к походу готова; 23-го числа против Ревеля показался корабль «Дерись», мы снялись с якоря, соединились и пошли в море. Вот как расторопно в наше время делались дела. Правда, старики, как говорят, мало знали, однако видно, что знали хорошо распорядиться, нонича знают много, только под носом не видят ничего.

В начале 1780 года нас экзаменовали. 1 мая я был произведен в мичмана и написан на корабль «Князь Владимир». Чины явлены нам в Адмиралтейств-Коллегии в присутствии всех членов. Вместе с тем дано каждому на экипировку жалованья вперед на полтрети, то есть двадцать рублей, да сукна на мундир с вычетом в год, да дядюшка Алексей Наумович подарил мне двадцать пять рублей.

Итак, я при помощи мундира и сорока пяти рублей оделся очень исправно; у меня были шелковые чулки (это был парад наш), пряжки башмачные серебряные превеликие, темляк и эполеты золотые, шляпа с широким золотым галуном. Как теперь помню — шляпа стоила мне семь рублей. У меня осталось еще достаточно на прожиток. Время тогда было благодатное, во всем изобилие и дешевизна чрезвычайные. Правда, лакомых вещей было мало, но зато мы были сыты, румяны и хорошо одеты; одним словом, — ни в чем не нуждались. Я могу сказать — будучи мичманом и далее капитаном, получал жалованья в год в первом чине сто двадцать рублей, а капитаном — четыреста пятьдесят, я жил, право, богаче, как теперь в генеральском чине.

В этом лете три наших эскадры вышли из Кронштадта. Одна — пять кораблей и один фрегат — до Англии; другая — семь кораблей и один фрегат — в Средиземное море и зимовала в Ливорно; третья — пять кораблей и один фрегат — до Португалии и зимовала в Лиссабоне. Тут и я находился на корабле «Князь Владимир». В Кронштадт возвратились на другой год.

В Лиссабон пришли мы скоро и тут расположились на зимовку. У нас на корабле капитан был князь Леонтий Никитич Шаховской, а эскадрой командовал бригадир Никифор Львович Палибин (в то время во флоте были бригадирские чины). В наше время мы, молодые, скоро и хорошо росли, но не скоро старились. До двадцати лет называли нас: «ребенок», «молокосос». Старики наши как будто нарочно более заботились о здоровье нашем, чем изнурять оное различными науками. Я был тогда на восемнадцатом году и резв до беспамятства.

Случилось капитану моему послать меня к бригадиру просить позволения шести офицерам съездить в Цинтру. Я приехал на флагманский корабль. Тотчас меня окружили мичмана. Сперва, как водится, поздоровались, а потом принялись, по обыкновению, болтать всякие глупости, хохотать. Я тороплюсь к бригадиру — меня не пускают. Я к каюте, — меня держат за полы. Наконец я растолкал, вырвался, подбежал к каюте и только занес ногу за порог, как мичман Лызлов, отличный мой приятель, так искусно подставил мне ножку, что я упал и чуть нос себе не разбил.

Бригадир играл в карты, сидя спиной к двери.

— Болван! Ты никогда порядочно не войдешь. Только и дело за тобой, что беситься.

Я подошел, поклонился и начал говорить:

— Князь свидетельствует свое почтение Вашему Высокородию и просит позволения… — И вдруг я позабыл о чем.

Никифор Львович погодя немного спросил:

— Ну о чем же?

Я молчу и только краснею.

— Ну, дурак, поди вон. Вспомни и приди!

Я вышел на шханцы. Мичмана меня опять обступили, хохочут. А мне не до того. Решаюсь возвращаться на корабль и хоть с большим стыдом, да переспросить капитана. Как вдруг вспомнил, обрадовался и иду докладывать.

— Хорошо, — ответил бригадир, — офицеров отпустить. А ты, друг мой, знаешь ли то, что я могу тебя розгами сечь? Отец твой и дядя дали мне на то полную доверенность, и, если ты не перестанешь беситься — я тебя отдеру на обе корки. Ступай и помни!

Бригадир наш был настоящий русский господин, свободного времени не тратил напрасно — любил повеселиться. А как кто любит что, — тот обыкновенно желает, чтобы и все любили то. И мы все на эскадре были свободны, весело и время провели, — не видали, как прошло. Два дня в неделю были в городе ассамблеи, которые составляли все иностранные министры, консула, богатейшие негоцианты и вельможи португальские. Один день имел консул голландский Гильдемейстер. Два дня было собрание у Стеца, а остальные два — бригадир имел у себя на корабле.

В этих собраниях были всякий раз две сестры англичанки, по фамилии Плиус. Меньшая называлась Нанси. Ей было около 15 лет. Мы один другому очень нравились, я всегда просил ее танцевать, она ни с кем почти не танцевала, кроме как со мною. К столу идти — я к ней подхожу или она ко мне подбежит, и всегда вместе. Мы так свыклись, что в последний раз на прощание очень, очень скучали и чуть ли не плакали. Капитан мой, князь Шаховской, был лет под пятьдесят, весьма кроткого нрава, так что за всю кампанию, то есть около полутора года, никто не слыхал громкого или гневного его приказания. Время проводил он каждый день одинаково. Поутру вставал в шесть часов, пил две чашки чаю, а третью с прибавлением рома и лимона (что называлось тогда «адвокат»), потом, причесавши голову и завивши длинную косу, надевал колпак, на шею навязывал розовый платок, потом надевал форменный белый сюртук и всегда в туфлях, вышитых золотом, торжковой работы. В восемь утра выходил в этом наряде на шханцы и очень скоро возвращался в каюту. В десять часов всегда был на молитве, после полудня обедал, а после обеда раздевался до рубашки и ложился спать. Чтобы скорее и приятнее заснуть, старики имели привычку — заставляли искать себе в голове или рассказывать сказки. Вот и князь наш после обеда искался в голове, а ввечеру сказывали ему сказки. Соснувши час, другой, а иногда и третий, вставал, одевался снова точно так, как был одет поутру, только наместо сюртука надевал белый байковый халат с подпояскою, пил кофе, потом чай таким же манером, как и поутру. Около шести пополдни приходил в кают-компанию, садился за стол и закладывал банк в рубль медных денег. Тут мы, мичмана, пустимся рвать. Если один банк не устоит, — князь делает другой и третий, а потом оставляет играть. А когда выигрывает, то играет до девяти, потом уходит к себе ужинать и в десять ложится спать.

Возвращаясь в 1781 году из Лиссабона в Кронштадт, в июле месяце встретили на Копенгагенском рейде эскадру нашу в девять кораблей и три фрегата, идущих в Средиземное море. Вот в царствование Императрицы Екатерины сколько кораблей ежегодно плавало в дальних морях, чтобы офицеры и матросы приобретали лучшие познания. Тогда флот Балтийский состоял из более сорока кораблей. Разом бывало в море тридцать два корабля, в том числе пять 100-пушечных с медной артиллерией. Можно сказать — флот был славный. Шведы и турки везде и всегда были биты и истребляемы. И сами англичане не осмеливались согрубить Ее Величеству и, стиснувши зубы, старались лишь угодить.

В 1782 году, по именному повелению командировали в Таганрог пятнадцать старших мичманов, в чине которых был и я. В это время назначено было спустить один корабль и два заложить. Государыня изволила посетить Адмиралтейство, присутствовала при закладке и потом взошла на приуготовленный к спуску. Когда Императрица входила на корабль — я с товарищами был у фалрепа. Она часто изволила останавливаться для отдохновения и случилось остановиться ей противу меня. Я потянулся через поручень поцеловать руку. Государыня милостиво изволила пожаловать мне ее.

— Не резвись смотри, — указала она вниз, — сорвешься и пропал.

Точно мать родная..

В Петербурге дали мне партию, одного квартирмейстера и двенадцать матросов, и отправили на почтовых. Я пустился прямо в Москву, потом на Боровки и в Комлево, увидеться с матушкой. Пробыл два дня. За прощальным обедом собралось много гостей посмотреть на приехавшего из Петербурга, побывавшего за морями. Матушка рассказывала гостям, что буду непременно в чинах больших.

В Таганрог я приехал в первых числах июля. Посадили меня с товарищами на галиот и отправили в Керчь, на Азовский флот. Флот сей составляли в то время одна корвета 22-пушечная и называлась корабль «Хотин». Он был флагманским. Шесть кораблей бомбардирских, вооруженных мортирами и гаубицами, один бриг, три шхуны и три палубных бота.

Я определен был на «Хотин». Вскоре прибыл в Керчь владетель Крыма Хан Шагин-Гирей. При нем находились министр наш Веселицкий и Главнокомандующий войсками в Крыму генерал-майор Самойлов, впоследствии граф и генерал-прокурор Сената. Хан пробыл в Керчи три дня. Посадили его с тремя преданными ему мурзами на «Хотин», прочих девятнадцать человек свиты разместили на иные суда. Снялись с якоря и на другой день прибыли к Петровской крепости. Тут принял Хана генерал Потемкин, который потом был Светлейший князь Таврический. Хан при съезде одарил нас разными подарками, мне достались серебряные часы, стоящие 50 рублей. Эскадра снялась с якоря и ушла в Керчь.

В октябре прибыл 32-пушечный корабль «Крым», построенный в Хоперской крепости. Командующий флотом Тимофей Гаврилович Козлянинов поднял на нем свой брейд-вымпел, и меня перевели на сей фрегат. В последних числах октября мы пришли в Кафу, ездили на берег, делали покупки без всякой осторожности от заразительной болезни.

Первого ноября оказалась у нас на фрегате чума. Бригадир тот же час переехал на «Хотин» и приказал нам всех заразившихся свезти на берег и устроить им палатки из парусов. Около 15-го числа чума вовсе прекратилась, похитив за две недели сто десять человек. К счастью нашему, случился у нас искусный лекарь Мелярд. Он служил прежде у Хана и знал чумную болезнь. Пересматривая команду четыре раза в день, он весьма редко ошибался во времени, кто из заразившихся сколько проживет.

В 1783 году пришли в Ахтиар. Командиры собрались на обед к адмиралу.

— Господа, здесь мы будем зимовать, — объявил он распоряжение Главнокомандующего. — Старайтесь каждый для себя что-нибудь выстроить. Я буду помогать вам. Идемте кушать.

Сели за стол, обедали хорошо, встали веселы, а ввечеру допили и на шханцах танцевали. Около полуночи бал кончился.

На другой день принялись за дело. Первым делом выстроили пристань и баню. Потом начали строить домики для себя и казармы для людей. Третьего июля адмирал заложил часовню во имя Николая Чудотворца, где и ныне церковь морская существует. Вот откуда начало города Севастополя.

Зиму провели весело. Адмирал назначил для благородного собрания большую пустую магазейну. В свободное время занимались разными охотами, все имели хороших борзых собак, ловили рыбу неводом, а так как Севастополь издавна не был никем обитаем, то заливы его сделались наилучшим убежищем рыбам и плавучим птицам. Адмирал наш любил давать празднества. Ни одна свадьба, крестины и даже похороны не обходились без него.

В начале 1784 года князь Потемкин-Таврический был назначен Главнокомандующим Черноморским флотом. Светлейший часто посещал Крым и Севастополь. Я всегда назначался к нему в ординарцы. В сентябре прибыл к нам из Херсона первый построенный там 70-пушечный корабль «Слава Екатерины», под командой капитана 1-го ранга графа Войновича.

В 1786 году я заболел лихорадкою. Всякое старание лекарей было мне бесполезно. Граф Войнович, сделавшийся к тому времени главным командиром флота, искренне заботился о моем здоровье и назначил меня командиром пассаж-бота, который беспрерывно ходил к Константинополю с депешами к посланнику, предполагая, что с переменою климата лихорадка меня оставит.

Я скоро пришел в Константинополь и представил себя посланнику Я.И. Булгакову и обедал у него. За столом случился доктор Жароти (славился в Константинополе). Подавали макароны, приготовленные на сливках в паштете. Мне они очень показались, и я наложил себе полную тарелку и даже с верхом. Посланник приметил и сказал:

— Как вы думаете, доктор, хорошо ли лихорадочному кушать эти макароны и таку еже огромную порцию?

Доктор Жароти, как итальянец, прежде сделал приличную ужимку, а потом отвечал, что если такую порцию скушает здоровый, то непременно приключится ему лихорадка и даром никак это не пройдет. Однако после этой порции лихорадка меня оставила, и с тех самых пор как будто никогда ее и не было.

В 1787 году я был произведен в капитан-лейтенанты. Граф послал меня с важными депешами к Светлейшему. По приезде в Кременчуг тут была уже Императрица. Князь приказал мне отдохнуть, это было под вечер, когда дворянство делало великолепный бал в галерее, нарочно построенной.

Я был тогда молод, здоров и, несмотря на то что два дня проскакал триста верст верхом по летучей казачьей почте и столько же верст на перекладных, рассудил, что высплюсь обратной дорогой, а теперь лучше останусь во дворце позевать (на бале не мог быть, потому что не было со мною из платья ничего, кроме дорожного).

В половине июня Государыня прибыла в Инкерман, тут кушала и скоро потом изволила ехать на катере мимо флота в Севастополь. При вступлении на катер Императрица, милостиво приветствуя людей, сказала:

— Здравствуйте, друзья мои.

Гребцы разом ответили:

— Здравствуйте, Матушка Царица наша.

Потом ей угодно было сказать:

— Как далеко я ехала, чтобы только увидеть вас!

Тут загребной матрос Жаров (который был после лучший шхипер во флоте) ответил ей:

— От евдакой Матушки Царицы чего не может статься (как хотите, теперь так и разбирайте ответ матроса).

Государыня, обратясь к графу Войновичу, сказала по-французски, с большим, как показалось, удовольствием:

— Какие ораторы твои матросы...

Гребцы были подобраны молодец к молодцу, росту не менее десяти вершков, прекрасные лицом. На правой стороне все были блондины, на левой — брюнеты. Одежда их была: оранжевые атласные широкие брюки, шелковые чулки в башмаках, тонкие полотняные рубашки, галстук тафтяной, пышно завязанный, а когда люди гребли, тогда узел галстука с концами был закинут на спину, фуфайка оранжевого тонкого сукна выложена узорами черного шнура, шляпа круглая, с широким галуном с кистями и с султаном страусовых перьев. Катер блестел от позолоты и лака.

На флоте люди поставлены были на реях в летних платьях, фуфайках и широких белых брюках, шелковых галстуках, кушаки были разных цветов по кораблям наподобие лент георгиевских и владимирских.

На другой день Государыня изволила посетить флот. С нею был австрийский Император Иосиф II. Он обращение имел весьма свободное и очень часто позволял себе говорить итальянские полуматерные термины, которые введены там в такое употребление, что даже первоклассные дамы говорят их без всякого зазрения совести.

На третий день поутру Государыня изволила отправиться в обратный путь. Кушала в Байдарах. В это время шведы затевали великие проекты на зло России. Они убедили турок объявить нам войну, обещали им возвратить Крым. Шведы так были уверены в успехе, что был уже назначен комендант нашего Петербурга. В августе турки сделали требование: Крым возвратить, Кинбурн срыть. Посланник наш отверг глупости их. Война возгорелась. Турки посадили посланника в Семибашенный замок, назначили семь кораблей и пять фрегатов к Варне и там ожидать столько же кораблей, под предводительством известного славного капитана-паши Гассан-Паши. Светлейший незамедлительно уведомил графа Войновича о войне с турками, предложив со всем флотом пуститься на турок. Повеление это получено, как теперь помню, 30 августа в субботу после обеда. На другой день все капитаны обедали у графа и упросили его в понедельник не уходить в море, ибо это день несчастный. Вот совершенное невежество и глупость русского предрассудка. Если бы мы вышли в море в понедельник, то непременно были бы в Варне и сделали бы сражение, а так целые сутки промедлили и потерпели ужасное бедствие.

2 сентября с добрым попутняком вступили под паруса: три 70-пушечных корабля, два 50-пушечных и шесть 40-пушечных фрегатов. Проплыв половину расстояния, четвертого числа, случились нам ветры тихие. 8-го в полдень мы были от Варны в сорока милях, ввечеру ветер стал крепчать, а к полуночи сделался ужасный шторм от норд-веста. 9-го на рассвете мы видели только один корвет и два фрегата без мачт. В девятом часу у нас на корабле все три мачты сломились разом, сделалась большая течь. В полдень никого от нас не было видно. Десятого течь прибавилась, а 11-го так увеличилась, что мы были на краю гибели. Шторм продолжался трое суток, потом стих, и время сделалось прекрасное.

В наше время, в старину, в командах бывали один-два весельчака для забавы людей. Их звали «коты-бахари». У нас был такой, — слесарь корабельный. Играл на дудке с припевами, шутил. Когда во время шторма я сошел на палубу покуражить людей, вижу слесарь сидит покойно на пушке, обрезая кость солонины, и кушает равнодушно.

— Скотина, то ли теперь время наедаться! — закричал я ему.

Бахарь соскочил и вытянулся.

— А я думал, Ваше Высокоблагородие, теперь-то и поесть солененького, может, доведется, пить много будем.

Все захохотали: «Ура, бахарь, ура!» Все оживились, и работа сделалась в два раза спешнее.

21-го числа вернулись в Севастополь. Из числа эскадры наш фрегат «Крым» пропал без вести, а корабль «Мария Магдалина» унесло без мачт в Константинополь, и он достался туркам со всем экипажем.

Сентября 29-го рано поутру у острова Ад (что ныне Березань) показались турецкие 11 кораблей, 8 фрегатов и мелкие военные суда. Подошли к Очакову и установились на якорь. Турки пришли взять Кинбурн, и у кого же взять? — у графа Суворова, который сам поставлял себе священным долгом за веру свою и у врагов Государя своего, где и как возможно побольше приколоть.

1 октября турки начали высаживать десант на оконечность косы. Граф Суворов приказал всей артиллерии зарядить одним ядром с картечью, полевые орудия поставить перед стеною крепости, прикрыть турами и также зарядить картечью. Но не палить, пока турки не подойдут на картечный выстрел. Турки пустились на приступ. Крепость не палит. Они остановились, изумленные, думали и рассуждали, почему не стреляют по ним. Решили — пушки не заряжены, а быть может, их и нет. Только подбежали — наши сделали залп. Турки дрогнули назад. Три раза подступали, даже вскакивали на наши пушки. После четвертого отбоя граф Суворов вывел войска из крепости, бросился на турок. Их гнали, кололи беспощадно, топили суда. Граф Суворов при сражении был ранен. По окончании дела обмывал раненую шею на взморье и, конечно, не без намерения позволял отличным гренадерам драть себя за ухо и поздравлять с обновкою.

20 мая 1788 года, рано поутру, турецкие корабли, шесть фрегатов, десять корветов и 40 лансон, показались у Кинбурна. Здесь находилась наша дубель-шлюпка, под командою капитан-лейтенанта Сакена, славного морского офицера. По точным обстоятельствам он должен был идти на соединение с нашей флотилией. Откланиваясь за завтраком графу Суворову, он сказал:

— Меня турки даром не возьмут.

Около полудня он снялся с якоря, поставил все паруса. Ветер ему благоприятствовал. Турки бросились в погоню. К несчастью Сакена, ветер стал стихать. К сумеркам заштилело. Турки приблизились на пушечный выстрел. Сакен храбро отпаливался, наносил большой вред, но отбиться не мог. Тогда Сакен послал всех людей на бак, вошел в свою каюту, под полом которой была крюйткамера, взорвал свое судно и сам с ним взлетел на воздух.

Сей поступок Сакена остается на произвол судить каждому. Сколько голов, столько умов. Я знаю только, что поступок Сакена не был чужд сердцу Императрицы. Она щедро наградила его старую мать и двух сестер.

Дмитрий Володихин

Офицерское братство

Адмирал Сенявин и младшие командиры в Архипелагской экспедиции 1807 года

«Ты делаешь честь русскому имени»

Февраль 1807 года. В Эгейское море входит русская эскадра. Все тамошние острова и все побережья материка принадлежат Османской империи. Эгейское море, в сущности, является «турецким внутренним озером». Эскадра с небольшим десантом выглядит как маленький Давид, идущий биться с чудовищным Голиафом.

Командовал соединением российского флота в Архипелаге вице-адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин. Он не только не боялся врага, угрожающего ему со всех сторон, но даже вызывал его на бой. Имея меньше кораблей, чем мог вывести султанский флот, имея более слабую бортовую артиллерию, имея ограниченный запас ядер и пороха, русский флотоводец то и дело нападал на неприятеля, нанося ему болезненные удары.

Турецкие адмиралы дважды выводили главные силы империи в море. Сенявин обратил их в бегство у залива Дарданеллы, а затем разгромил наголову между островом Лемнос и Свято-Афонской горой. Русским трофеем стал большой адмиральский корабль турок «Седц-уль-Бахир».

Давид сразил Голиафа!

Немногие флотоводцы на месте Сенявина, уступая неприятелю буквально во всем, решились бы проводить столь дерзкую наступательную тактику, и считаные единицы добились бы в итоге столь очевидного триумфа. Но Сенявин, помимо собственного тактического дарования, располагал еще одним сильным козырем, который и помог ему победить. Этот козырь — блистательное содружество офицеров его эскадры, отличных профессионалов, командиров, которые держались законов морского братства.

Сам Дмитрий Николаевич происходил из небогатого дворянского семейства, составлявшего часть разветвленной династии морских офицеров и флотоводцев. До него на российском флоте в адмиральских чинах служило четверо Сенявиных. Более прочих известен Наум Акимович Сенявин (Синявин), при Петре I выигравший у шведов абордажный бой за вооруженный торговый бот «Эсперанс» (1706) и Эзельскую морскую баталию 1719 года. Словом, это был род, просоленный морем с головы до пят. Имея такую семейную традицию, Дмитрий Николаевич получил мощный стимул выйти на тот же уровень чинов и военного искусства, что и его именитые предки.

Вице-адмирал Сенявин был, несомненно, харизматичной личностью. С юности он проявлял непокорный, независимый характер. Бешено конфликтовал со знаменитым флотоводцем Ф.Ф. Ушаковым. И в то же время имел яркий талант командира. Тот же Ушаков дал ему лучшую рекомендацию: «Он отличный офицер и во всех обстоятельствах может с честию быть моим преемником в предводительствовании флотом». В 1805 году, когда Александр I готовил большую эскадру для отправки с Балтики на Средиземное море, тот же Ушаков, на вопрос, кого тот находит наилучшей кандидатурой для командования ею, честно ответил: «Я не люблю, не терплю Сенявина, но если бы зависело от меня, то избрал бы к тому одного его».

Историк Д.Н. Бантыш-Каменский писал о характере Сенявина, уже получившего известность, следующее: «Он... со строгостью по службе соединял справедливость; подчиненными был любим не как начальник, но как друг, как отец: они страшились более всех наказаний — утраты улыбки, которою он сопровождал все приказания свои и с которою принимал их донесения. Кроме того, он был исполнен преданности к престолу и дорожил всем отечественным»[271]. Чудесный человек, блистательный командир! Но для того, чтобы выковать подобный характер, Сенявин много ломал себя. В юные годы Дмитрий Николаевич вел себя как сущий буян. Родня смиряла его юную дурь побоями.

С годами из драчливого гадкого утенка вырос прекрасный лебедь военно-морского искусства.

В Средиземноморской экспедиции 1806–1807 годов Сенявин проявлял не только воинское искусство и отвагу, но и необыкновенное обаяние, легко завоевывавшее сердца младших командиров эскадры и православных единоверцев, с которыми адмирал вел переговоры. «Силу сенявинского обаяния испытали греки и славяне. Они видели в нем не только победоносного представителя дружественной страны: в долгой памяти народа запечатлелась личность, достойная поклонения. Сенявин принадлежал к тем, о ком песни пели и легенды слагали. Славянские песни, греческие легенды»[272].

К началу кампании в Архипелаге Сенявин имел за плечами колоссальный боевой опыт. Он участвовал в двух эскадренных баталиях с турками — при Фидониси (1788) и Калиакрии (1791), захватил французскую крепость на острове Лефкас (1798), успешно командовал действиями русской эскадры против наполеоновской Франции в Адриатическом море (1806).

Но все эти качества — опыт, обаяние, храбрость — еще не рождают качество настоящего вождя. Как видно, оно присутствует в человеке от рождения, как дар Божий. Сенявин им обладал. И его младшие командиры, безусловно, чувствовали это. На русской эскадре сложилось своего рода офицерское братство со своим королем Артуром во главе Круглого стола.

И за этим столом, по отзыву современника, «Дмитрий Николаевич казался быть окруженным собственным семейством. Беседа его была разнообразна и для всех приятна, каждый в ней участвовал, ибо он разговорами своими обращался к каждому, так что казалось, забывая себя, помнил только других… Когда же разговор переходил к России, взор его оживлялся; все слушали со вниманием, и, казалось, только в сем случае опасно было противоречить его мнению»[273].

Один из младших офицеров эскадры, Владимир Броневский, оставил воспоминания, в которых показывает, сколь заботлив был Сенявин к своим подчиненным.

Однажды простой солдат Иван Ефимов получал от командующего неприятельскими силами французов Мармона 100 золотых наполеонодоров как награду за то, что выкупил у турок за 13 червонцев французского офицера, коему те собирались отрезать голову. Ефимов отсчитал свои 13 червонцев, прочее же забирать отказался. Тогда Сенявин заменил отвергнутые наполеонодоры на российскую золотую монету, добавил своих и сказал: «Возьми, не французский генерал, а я тебе дарю; ты делаешь честь русскому имени», — а сверх того пожаловал солдату унтер-офицерский чин. В другом случае Сенявин оплатил долг врачу, излечившему самого Броневского от тяжелой раны, которую тот получил при обороне русской базы на острове Тенедос от турок. Дав денег, Дмитрий Николаевич счел этого недостаточным и подарил лекарю перстень с бриллиантом. Восхищенный доктор сейчас же попросился на российскую службу. Адмирал принял его. «Таким средствами, — пишет Броневский, — Дмитрий Николаевич приобрел любовь от своих подчиненных, и сия любовь, нелегко приобретаемая, вопреки превратности случаев, сохранит ему то уважение, которое заслужил он делами добрыми и заслугами знаменитыми. Внимание к подчиненным, всегда готовая от него помощь... никогда не истребятся из памяти всех, имевших честь и счастье служить под его начальством»[274].

Подчиненные отвечали преданной службой и безусловным доверием к начальнику. Они выполняли даже те приказы Сенявина, которые полностью противоречили их боевому опыту, и это отношение к вице-адмиралу как к отцу и другу оказалось спасительным в кровавой битве у Афонской горы 19 июня 1807 года.

Офицеры Круглого стола

В тот день у Сенявина под командой находилось десять линейных кораблей. Роль младшего флагмана исполнял контр-адмирал Алексей Самуилович Грейг. Список командиров кораблей состоял из капитан — лейтенанта Александра Малыгина и девяти капитанов 1-го и 2-го рангов. Это Дмитрий Лукин, Роман Шельтинг, Вильям Кровве, Петр Рожнов, Михаил Ртищев, Даниил Малеев, Федор Митьков, Иван и Михаил Быченские. Таковы одиннадцать высших офицеров эскадры. На них Дмитрий Николаевич Сенявин должен был возлагать главную свою надежду. Что же они представляют собой в общем и целом?

Вглядимся в их служебные биографии.

В подавляющем большинстве случаев это очень хорошие мореплаватели. Все они плавали на судах разных типов, притом некоторые — с 1770-х годов, большинство — с 1780-х (все равно получается весьма много) и только один (Грейг) — с 1790-го, но и он к 1807 году имел за плечами не менее 16 кампаний. Грейг, Малыгин, Шельтинг, Митьков ранее бывали на Средиземноморском театре боевых действии.

В данном случае исключительно важен опыт командования линейным кораблем — главной боевой единицей эскадренного сражения. Знание тактики и возможностей своего корабля, а также аналогичных ему вражеских, уровень «врастания» в экипаж — чуть ли не главное для командира в генеральной баталии. А для его команды не менее важна спайка с командиром, понимание его приказов, умение их выполнять. В этом смысле у офицеров Сенявина все благополучно. Лишь у троих стаж командования линейным кораблем составляет менее двух лет (Малыгин, Ртищев, Михаил Быченский). Зато Грейг, Малеев, Рожнов, Лукин и Шельтинг — настоящие ветераны: они возглавляли команды линейных кораблей от пяти лет и больше.

А вот боевого опыта им недоставало, причем всем до единого. Никто из этих одиннадцати персон не командовал линейным кораблем в эскадренном сражении. Да и никаким другим кораблем — тоже. Кровве и Грейг вообще ни в каких сражениях не участвовали. Михаил Быченский имел лишь негативный опыт — в Гогландской битве корабль, где он служил, оказался пленен шведами; это, конечно, лучше, чем совсем никакого опыта, но все же могло оставить скверный след на его боевой подготовке..

Что же касается остальных, то все они имели однотипный опыт участия в больших сражениях. Будучи молодыми лейтенантами, они сражались со шведами в морских битвах 1788–1790 годов. Самыми сведущими были с этой точки зрения И.Т. Быченский (4 баталии), Малыгин (4 баталии) и Рожнов (3 баталии).

Конечно, увидеть, понять, на собственной шкуре прочувствовать, как ведутся большие сражения на море, — поистине драгоценная возможность для боевого офицера. Но опыт морских битв со шведами давал именно те навыки, которые могли… помешать тактическим планам Сенявина. Как ни парадоксально, сражения при Гогланде, Эланде, Ревеле, Красной Горке и Выборге учили совсем не тому, чего желал от своих подчиненных Дмитрий Николаевич.

Какие это были баталии? Медленно-величавые менуэты, неспешные движения эскадренных линий, стрельба главным образом со средних и больших дистанций. Даже Выборгское сражение, где шведы прорывались через заслон из русских кораблей, лишь ненадолго и на одном фланге расположения русского флота создало ситуацию боя с близкой дистанции. А Сенявин должен был действовать в совершенно других условиях. Оборонительная тактика не могла привести его к успеху: турки бы просто ушли, избежав баталии. Султанские флотоводцы вели себя пассивно, русский адмирал буквально навязывал им генеральное сражение. Следовательно, ему требовалось атаковать. Более того, гарантированную победу Дмитрий Николаевич мог обрести, лишь сблизившись на короткую дистанцию с неприятелем. Только так он получал шанс уничтожить турецкий флот или хотя бы часть его. Российским адмиралам Русско-шведской войны достаточно было оттеснить противника, Сенявин же ничего не приобретал от простого отступления турок. Ему требовалось вести дело к разгрому турок, а еще лучше — к уничтожению их кораблей.

А характер боевой выучки его собственных офицеров никак этим задачам не соответствовал: они привыкли к другому. Это были хорошо обученные и, в большинстве своем, довольно опытные командиры, но настроенные драться с турками так, как много лет назад дрались со шведами. У них наличествовал вполне осознанный опыт боев «на оттеснение», а не «на уничтожение».

Никто, кроме самого Сенявина, до 1807 года не вступал в бой с султанским флотом. Иными словами, турок как противника офицеры русской эскадры знали слабо.

Несмотря на перечисленные недостатки боевой выучки сенявинских офицеров, Дмитрий Николаевич все-таки крепко надеялся на своих людей. Очевидно, его собственные воспоминания о битвах с турками убеждали его в том, что при всех пробелах в знаниях и умениях императорские морские офицеры-балтийцы окажутся намного сильнее своих султанских коллег и вытянут на себе сражение.

Незадолго до решающего столкновения с турками он поменял одного-единственного офицера, капитан-лейтенанта Дмитрия Шишмарева. До 1807 года он командовал только транспортными судами. После смерти капитан-командора Игнатьева, командовавшего линейным кораблем «Сильный», временно получил его под команду. 14 июня вице-адмирал отдал Шишмареву приказ: «На случай сражения с турецким флотом назначил я командовать кораблем "Сильный" капитан-лейтенанта Малыгина». Хотелось бы отметить: служебные биографии Малыгина и Шишмарева весьма схожи междуу собой, капитан-лейтенанты имели примерно идентичный опыт. Возможно, Сенявин предпочел Малыгина Шишмареву, помня долгий опыт Малыгина в самостоятельном командовании крупной боевой единицей — шлюпом «Шпицберген»; притом командование осуществлялось Малыгиным в боевых условиях. Но это было еще временное назначение — на период боя.

Итак, «Сильный» открыл огонь у острова Лемнос и провел весь день в битве с турками, имея в командирах Малыгина. Приказ об официальном принятии под команду «Сильного» капитан-лейтенантом Малыгиным и о еда — че ему дел капитан-лейтенантом Шишмаревым последовал лишь 9 июля. А 17 июля произошла закрепленная рапортом Сенявину сдача дел. 28 июля Малыгин в рапорте Сенявину пишет: «с порученного мне» 74-пушечного корабля «Сильный»[275]. Значит, Дмитрий Николаевич был доволен Малыгиным: тот не подвел в бою...

«Вы почтитесь выполнить долг свой славным образом...»

Весь этот морской рыцарский Круглый стол получил перед Афонской баталией приказ: «Покуда флагманы неприятельские не будут разбиты сильно, тогда ожидать должно всегда сражения весьма упорного. И так по сим обстоятельствам предполагаю я сделать атаку следующим порядком. По числу неприятельских флагманов, чтобы каждого атаковать двум нашим, назначаются корабли: "Рафаил" с "Сильным", Мощный" с "Ярославлем", а "Селафаил" с "Уриилом"... Спускаться прописанным кораблям на флагманов неприятельских и атаковать их по назначению двум одного со всевозможною решительностию. Прошедшее сражение 10 мая (битва при Дарданелльском проливе. — Авт.) показало нам: чем ближе к неприятелю, тем от него менее вреда, следовательно, есть ли бы кому случилось и свалиться с неприятельским кораблем, то и тогда можно ожидать вящаго успеха. Впрочем, по множеству непредвидимых случаев невозможно на каждой сделать положительных наставлений; я не распространяю оных более, надеюсь, что Вы почтитесь выполнить долг Ваш славным образом…»[276].

Ставя перед своими офицерами задачи на бой, Сенявин вновь рискнул, избрав тактический рисунок, предполагавший очень большую самостоятельность для младших флагманов и командиров кораблей. Он отчетливо понимал, что не сможет жестко контролировать ход баталии от начала до конца: разработанный им план предполагал действия несколькими самостоятельными отрядами, притом часть их должна была вести бой в отдалении, а значит, отдать ей какой-либо приказ с помощью флажных сигналов представлялось затруднительным. Сенявин столь же хорошо понимал, в сколь опасное положение ставит себя самого и флагманский корабль: ему предстояло сражаться на изрядном расстоянии от основных сил эскадры. Следовательно, Дмитрий Николаевич рассчитывал на то, что его распоряжения будут выполнены офицерами даже в тот момент, когда он не сможет контролировать их выполнение; его замысел на бой будет реализован, даже если он сам погибнет; его офицеры проявят достаточно инициативы и командирских навыков, если сражение пойдет «не по плану».

Как выяснилось, не напрасно рассчитывал. Парадоксально, но факт: победы в Лемносско-Афонском сражении Сенявин достиг, ломая навыки собственных младших командиров, касающиеся тактики эскадренных сражений. Сработал его главный козырь: то офицерское братство, которое он создал вокруг себя, пошло за ним как за истинным вождем и вырвало победу у турок.