Разгром турецкого флота в Эгейском море. Архипе-лагская экспедиция адмирала Д.Н. Сенявина. 1807 г.

Глава 3. Русская эскадра: командиры

Успех большой морской баталии всегда, с древности до наших дней, в высшей степени зависел от личности флотоводца. Морской военачальник, находясь в походе со своими людьми, и больше рискует жизнью, нежели его сухопутный коллега, и в большей степени отпечатывает личность свою на основных действиях вверенного ему соединения: он ближе находится к вооруженной борьбе.

Следовательно, важны не только знания его, тактическое дарование, опыт, отвага, но и склад характера, неотразимо влияющий на исход баталии, а то и всей кампании. За одним вождем флота люди идут с бесконечным доверием, улыбками встречая опасность и презирая самое возможность отступления. За другим идут просто в силу приказа. За третьим — опасаясь его тиранства. От четвертого сторонятся и по причине глубокого неуважения саботируют даже самые правильные распоряжения. Жизнь флота, как в XIX столетии, так и сейчас, пронизана невидимыми законами, которые никак не улавливаются строками уставов. Отношения между командующим и его людьми, быть может никакими официальными документами не отраженные, иной раз становятся главным фактором победы или поражения. В одном случае воодушевление офицеров и матросов заставляет их напрягать все силы в борьбе с неприятелем, делать возможное и невозможное. А в случае прямо противоположном уныние сковывает их волю и заставляет опустить руки в далеко не безнадежных обстоятельствах. И то и другое прямо зависит от личности предводителя.

С этой точки зрения выбор Д.Н. Сенявина на должность командующего русской эскадрой в Средиземном море был в высшей степени удачным. Императорскому флоту очень повезло, что в решающих столкновениях с турками вождем русских сил был именно этот флотоводец.

Вице-адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин происходил из небогатого дворянского семейства, составлявшего часть разветвленной династии морских офицеров и флотоводцев. До него на российском флоте в адмиральских чинах служило как минимум четверо Сенявиных. Среди них самый известный — Наум Акимович Сенявин, выигравший у шведов абордажный бой за вооруженный бот «Эсперанс» (1706) и Эзельскую морскую баталию 1719 года.

Имея такую семейную традицию, Дмитрий Николаевич получил мощный стимул выйти на тот же уровень чинов и военного искусства, что и его именитые предки.

Адмирал Д.Н. Сенявин был, несомненно, харизматичной личностью. С юности он проявлял непокорный, независимый характер. Не торопился выполнять распоряжения начальства, вплоть до самого императора, если считал, что можно добиться большего успеха, действуя совершенно иначе. Бешено конфликтовал со знаменитым флотоводцем Ф.Ф. Ушаковым, находясь у последнего в подчинении. И в то же время имел яркий талант командира.

Как ни парадоксально, тот же Ушаков дал ему лучшую рекомендацию: «Он отличный офицер и во всех обстоятельствах может с честию быть моим преемником в предводительствовании флотом». В 1805 году, когда Александр I готовил большую эскадру для отправки с Балтики на Средиземное море, Ушаков на вопрос, кого тот находит наилучшей кандидатурой для командования ею, честно ответил: «Я не люблю, не терплю Сенявина, но если бы зависело от меня, то избрал бы к тому одного его».

Сенявин в двух больших баталиях с турками находился неподалеку от Ушакова, мог своими глазами видеть его действия и учиться тактической игре. Позднее он целую кампанию против французов провел под командой Ушакова и удостоился похвал. Иными словами, Дмитрий Николаевич — пусть и дерзкий ослушник Ушакова, а все же истинный его ученик, сумевший на деле применить полученные уроки[62].

По словам историка О. Щербачева, Д.Н. Сенявин «был способным учеником Ф.Ф. Ушакова… Те новые правильные взгляды, которыми Ушаков заменял рутинные приемы, господствовавшие на флотах XVIII столетия, были усвоены и развиты им. Сенявин, несомненно, обладал большим здравым смыслом и как стратег, и как тактик, и как политик...»[63].

А что такое «ученик Ушакова»? Специалисты по войне на море спорят, кто первым отказался от линейной тактики в пользу более сложных, новаторских решений. Некоторые считают, что это британский адмирал Горацио Нельсон. Другие уверены, что это Федор Федорович Ушаков. В любом случае адмирал Ушаков — выдающийся тактик своего времени. Тактические приемы, которые применял Ушаков, — решительное сближение с противником в походном ордере, создание резерва, перемена места командующего — позволяли навязывать противнику бои в невыгодных для него условиях и добиваться победы. По словам современных историков военного искусства, Ушаков — первый из русских флотоводцев, кто заявил о себе как мастер вождения флотов. Он являлся сторонником активной, наступательной тактики, хорошо водил собственный корабль, показывая пример подчиненным. Он добивался взаимопонимания и взаимодействия между командирами кораблей ради решения общей задачи. До Ушакова флотоводцы России больше уповали не на сложную тактическую игру, а на стойкость русского моряка в условиях тяжелой артиллерийской дуэли, да еще на жестокий абордажный бой. Ушаков первым научился переигрывать врага.

Если сравнивать морской бой с шахматами, то Ушаков — первый русский игрок гроссмейстерского уровня. И Сенявин, вне сомнения, преемник Ушакова хотя бы в том, что он также ставил на сложную тактическую игру, а не на простое хождение в батальных линиях. Он, как и Ушаков, склонен был «передумывать» неприятеля до начала битвы, а не просто делать ставку на храбрость и выносливость подчиненных.

Высокую оценку Дмитрию Николаевичу, уже не как ученику, а как продолжателю Ушакова, дал академик Е.В. Тарле: «Флотоводческое искусство Сенявина в соединении со всячески поощряемой и развиваемой адмиралом инициативой его подчиненных командиров кораблей приводило к тому, что атакующие в обстановке морского боя не терялись, принимали быстрые решения, а в критический момент получали поддержку соседних кораблей. Сенявина несправедливо было бы считать только учеником и подражателем Ушакова. Творческий талант не топчется на месте, а использует, углубляет, по-своему и оплодотворяет идеи, унаследованные от гениальных предшественников. Быстрота маневра, начинавшегося, едва только покажется неприятель, внезапность удара, как следствие стремительного перехода от сближения с противником к прямой атаке, угроза абордажным боем — таковы были характерные черты сенявинской тактики»[64]. Конечно, слова эти сказаны с учетом Лемносско-Афонской битвы, где тактический талант Сенявина проявился в наивысшей мере. Но к этому триумфу адмирал шел всю жизнь, усваивая уроки Ушакова и других даровитых учителей.

Сенявин шел трудной дорогой, ему пришлось не только отведать всех тягот морской службы, но еще и многое переменить в себе, то есть избавиться от некоторых скверных черт личности, мешавших делу.

Историк Д.Н. Бантыш-Каменский писал о характере Сенявина, уже получившего известность, следующее: «Он отличался веселым, скромным и кротким нравом; был незлопамятен и чрезвычайно терпелив; умел управлять собой; не предавался ни радости, ни печали, хотя сердце имел чувствительное; любил помогать всякому; со строгостью по службе соединял справедливость; подчиненными был любим не как начальник, но как друг, как отец: они страшились более всех наказаний — утраты улыбки, которою он сопровождал все приказания свои и с которою принимал их донесения. Кроме того, он был исполнен преданности к престолу и дорожил всем отечественным. В обществе Сенявин был любезен и приветлив. С основательным умом он соединял острый, непринужденный разговор»[65].

Чудесный человек, блистательный командир! Но для того, чтобы выковать подобный характер, Сенявин много лет ломал себя. Родня смиряла его юную дурь побоями. Попечители молодого моряка, исполнявшие просьбу, которая исходила от его же собственного семейства, приглядывать за шалопаем — смиряли его, применяя уже угрозу побоев[66].

Итак, с годами из драчливого гадкого утенка вырос прекрасный лебедь военно-морского искусства.

В Средиземноморской экспедиции 1806–1807 годов Сенявин проявлял не только воинское искусство и отвагу, но и необыкновенное обаяние, легко завоевывавшее сердца младших командиров эскадры и православных единоверцев, с которыми адмирал вел переговоры. «Силу сенявинского обаяния испытали греки и славяне. Они видели в нем не только победоносного представителя дружественной страны: в долгой памяти народа запечатлелась личность, достойная поклонения. Сенявин принадлежал к тем, о ком песни пели и легенды слагали. Славянские песни, греческие легенды»[67]. К чувству национальной близости добавлялась симпатия, связанная с близостью религиозной: Сенявин являлся крепко верующим православным человеком, исполнял все церковные обряды; спасая в 1788 году во время большого шторма корабль «Преображение Господне», он призывал оробевших матросов уповать на помощь Божью, а на склоне лет смиренно завещал похоронить себя безо всяких почестей, положив во гроб в одном халате[68]. Иными словами, это был нефальшивый христианин, которому легко найти общий язык с иными нефальшивыми христианами.

К началу кампании в Архипелаге Сенявин имел за плечами колоссальный боевой опыт. Он участвовал в двух эскадренных баталиях с турками — при Фидониси (1788) и Калиакрии (1791), совершил удачный набег на Анатолийское побережье Османской державы (1788), захватил французскую крепость на острове Лефкос (1798), успешно командовал действиями русской эскадры против наполеоновской Франции в Адриатическом море (1806). Ну а прибыв с эскадрой в Эгейское море, вице-адмирал, как уже говорилось, захватил Тенедос и обратил турок в бегство при Дарданеллах.

Резюмируя: 19 июня русское воинство вел один из лучших адмиралов империи, настоящий морской волк со значительными боевыми заслугами в послужном списке.

Но все эти полезные черты — опыт, обаяние, храбрость — еще не рождают качество настоящего вождя. Оно присутствует в человеке от рождения, как дар Божий. Сенявин им обладал. И младшие командиры эскадры, безусловно, чувствовали это. На русской эскадре сложилось своего рода офицерское братство со своим королем Артуром во главе Круглого стола.

В кают-компании или на берегу во время совместной трапезы с подчиненными Дмитрий Николаевич, по отзыву современника, «казался быть окруженным собственным семейством. Беседа его была разнообразна и для всех приятна, каждый в ней участвовал, ибо он разговорами своими обращался к каждому, так что казалось, забывая себя, помнил только других... Когда же разговор переходил к России, взор его оживлялся; все слушали со вниманием, и казалось, только в сем случае опасно было противоречить его мнению»[69].

Весьма добросовестный биограф Сенявина Юрий Владимирович Давыдов много страниц посвятил тому, как адмирал вел себя в плавании с офицерами и матросами, как строил служебные отношения, какую заботу проявлял к сбережению своих людей... Вот его оценка, и лучше слов Давыдова трудно что-либо сказать о флотоводце того времени: «На кораблях происходили регулярные ученья — артиллерийские и ружейные. Кроме того, Сенявин принял гигиенические меры: ежедневное проветривание трюмов, ежедневное окуривание пороховым дымом и мытье уксусом помещений и отсеков. Он настрого запретил матросам спать в волглом белье. Он пользовался всякой возможностью освежить запасы пресной воды и провизии. Судовая скученность, бочки цветущей воды, мясо, тронутое гнилью, недостаток витаминов и избыток насекомых и крыс — все это губило экипажи на тогдашних флотах; мор был хуже сражений. На эскадре Дмитрия Николаевича ничего подобного не случилось. Современник отметил, что ни на одном корабле во все время кампании не возникало никаких заразных болезней "благодаря крайнему старанию главнокомандующего"»[70]. Другой биограф Сенявина также высказывается в превосходных тонах: «Сенявин не добивался слепого повиновения путем строгих взысканий, а сумел так поставить дело, что и офицеры, и команда любили своего начальника, действовали под влиянием высоких побуждений — чувства чести и долга»[71].

Один из младших офицеров эскадры, Владимир Броневский, оставил воспоминания, и по ним видно, сколь внимателен был Сенявин к своим подчиненным.

Однажды простой солдат Иван Ефимов получил от командующего неприятельскими силами французов Мармона 100 золотых наполеондоров как награду за то, что выкупил у турок за 13 червонцев французского офицера, коему те собирались отрезать голову. Ефимов отсчитал свои 13 червонцев, прочее же забирать отказался. Тогда Сенявин заменил отвергнутые наполеондоры на российскую золотую монету, добавил своих денег и сказал: «Возьми, не французский генерал, а я тебе дарю; ты делаешь честь русскому имени», — а сверх того пожаловал солдату унтер-офицерский чин. В другом случае Сенявин оплатил долг врачу, излечившему Броневского от тяжелой раны, которую тот получил при обороне русской базы на острове Тенедос. Дав денег, Дмитрий Николаевич счел это недостаточным и подарил лекарю перстень с бриллиантом. Восхищенный доктор сейчас же попросился на российскую службу. Адмирал принял его. «Такими средствами, — пишет Броневский, — Дмитрий Николаевич приобрел любовь от своих подчиненных, и сия любовь, нелегко приобретаемая, вопреки превратности случаев, сохранит ему то уважение, которое заслужил он делами добрыми и заслугами знаменитыми. Внимание к подчиненным, всегда готовая от него помощь... никогда не истребятся из памяти всех, имевших честь и счастье служить под его начальством»[72].

Слова Броневского подтверждаются архивными документами. Так, бумаги доносят до наших дней отголоски «английского скандала», разразившегося на Корфу летом 1806 года. Столкнувшись на улице с помощником столоначальника Прохоровым, находившимся у Сенявина при «хозяйственной части», английский консул Карк ударил его по лицу. Прохоров потребовал «за обиду удовлетворения». Англичанин организовал поток обвинений со стороны местных жителей: Прохоров-де совершал «неблагопристойные поступки». Разбирательство затянулось. Неприятности угрожали теперь самому Прохорову. Сенявин лично взялся за расследование и, проверив факты, решительно вступился за своего подчиненного, хотя ссора с англичанами была для русского командования на Адриатике крайне неудобным делом. Так, вице-адмирал заявил, что в свидетели против Прохорова набрали «сволочи, едва ли заслуживающей веры», а документ, состряпанный против него, оценил как «сплетни… каковые и в сумасшествии сделать неудобно». Сенявин заявил: «Просьба на Прохорова сделана была по проискам консула английского для того только, чтобы обезславить нашего офицера и между тем самому увернуться от обвинения в дерзком поступке»[73]

Подчиненные отвечали преданной службой и безусловным доверием к начальнику. Адмирал мог рассчитывать на них не только как на штатных командиров, но и как на товарищей по делу, как на рыцарей под своим стягом. Они выполняли даже те приказы Сенявина, которые полностью противоречили их боевому опыту, и это отношение к вице-адмиралу как к мудрому отцу и доброму другу оказалось спасительным в кровавой битве у острова Лемнос 19 июня 1807 года.

А теперь имеет смысл взглянуть со вниманием на офицерский состав эскадры. Кто были те самые рыцари Сенявина?

У всех младших командиров имелся, конечно, опыт плавания эскадры в Средиземном море, боевых действий на Адриатике и суматошного сражения при Дарданелльском проливе. Однако гораздо важнее другое: каков их опыт навигации? Участия в крупных эскадренных сражениях до морских кампаний 1806–1807 годов? Да и, по большому счету, опыт командования линейными кораблями в мирной и военной обстановке?

На Балтике хватало желающих отбыть с экспедицией на Средиземное море — за подвигами, за славой, за чинами. Однако места младших флагманов и командиров кораблей заняла офицерская элита. Ни одного случайного человека, ни одного карьериста, высоко поднявшегося за счет протекции и фаворитизма. Ни одного заметного по должности военачальника, коего можно было бы назвать новичком или неумехой.

Младший флагман русской эскадры Алексей Самуилович Грейг, как и сам Сенявин, являлся отпрыском семейства морских офицеров и флотоводцев. Его отец, адмирал Самуил Карлович Грейг, был одним из творцов Чесменского разгрома турок 1770 года, затем победил шведов при Гогланде (1788). Но сам Алексей Самуилович имел... довольно своеобразный опыт. Обретя, по монаршему пожалованию, мичманский чин в младенческом возрасте, «в уважение заслуг отца», на одиннадцатом году жизни (1785) он получил официальное направление на английский флот — изучать морскую науку. Ходил с 1790 по 1796 год на английских судах, посетил Средиземноморье и Ост-Индию. Алексей Самуилович числился какое-то время во флигель-адъютантах при отце. Когда шла война со шведами, он был приписан к экипажу линейного корабля «Мстислав» в чине лейтенанта и должен был понюхать пороха в Гогландской (1788) и Эландской (1789) баталиях — «Мстислав» там сражался. Однако послужной список А.С. Грейга не имеет пометок об участии в боевых действиях со шведами. Возможно, 13-летнего мальчика удаляли с корабля в преддверии битв, но скорее он вообще не был на борту, а получал домашнее образование как недоросль (и действительно приобрел обширные познания по части математики и астрономии). На «Мстиславе», надо полагать, А.С. Грейг всего лишь числился, не зная тягот реальной службы[74]. Тем не менее капитан-лейтенантский чин был ему исправно пожалован (декабрь 1788-го).

Да, Грейг-младший родился, что называется, с серебряной ложкой во рту. Но, повзрослев, он долгой практической службой сумел наверстать упущенное. В 1798 году Алексей Самуилович получил под команду свой первый линейный корабль — «Ретвизан», а на следующий год обрел полезный опыт десантной операции (высадка на голландский берег, взятие Гельдерской крепости). Подытоживая: мореплаватель он был чрезвычайно опытный, но эскадренных сражений не знал за все время до кампании 1807 года[75]. Контр-адмиралом Алексей Самуилович стал уже под командованием Сенявина, за полгода до Лемносско-Афонской битвы.

Спустимся на ступеньку ниже.

Большинство командиров линейных кораблей на эскадре Сенявина должны оцениваться как весьма опытные, искусные офицеры. Вглядимся в их служебные биографии[76].

Дмитрий Александрович Лукин — ценный кадр: ходил на кораблях разных типов с 1780-х годов, в лейтенантском чине участвовал в Красногорском и Выборгском сражениях российского флота со шведами (хотя и на фрегате, а не на линейном корабле), имел опыт успешных десантных операций. Первый линейный корабль получил под начало в 1801 году. Прикомандированный к адмиралу Сенявину секретарь для иностранной переписки П.П. Свиньин, находившийся на корабле Лукина «Рафаил», восторженно писал о нем: «Капитан 1-го ранга Лукин — знаменитый российский Геркулес… Кажется, с необычайною силою природа наделяет и добрым сердцем. Мудрено поверить, до какой степени Лукин терпелив; но горе тому, кто его рассердит. Лукин посредственного росту, широк в плечах, и грудь его твердостью похожа на каменную, равномерно и все тело необыкновенно плотно и упруго... Я сам неоднократно видел опыты чудесной силы его. Он при моих глазах два раза вдавливал яму посреди серебряного рубля большим пальцем своим и им же несколько гвоздей со шляпками вплоть вбивал в дубовую доску... В древние времена, конечно, Лукину были бы посвящены храмы, воздвигнуты статуи, но нет — он столь же бренен, ничтожен, как и самый слабый из смертных! Лукин весьма веселого нраву и гостеприимен до расточительности»[77]. Но в Лемносско-Афонском сражении Лукин участвовал не до конца: посреди боя он погиб.

Роман Петрович Шельтинг происходил из обрусевшего голландского рода, ходил на боевых единицах разных типов с 1770-х годов, совершил плавание из Кронштадта в Ливорно и обратно в 1781–1782 годах, участвовал в сражении со шведами при Гогланде в 1788 году (в лейтенантском чине), позже выполнял секретные поручения в боевых условиях. Первый линейный корабль получил под командование в 1801 году.

Петр Михайлович Рожнов плавал на боевых кораблях разных типов с 1780-х годов, в чине лейтенанта участвовал в трех сражениях со шведами: Гогландском 1788 года, Эландском 1789 года и Ревельском 1790 года, истреблял польскую флотилию в кампанию 1794 года, доставлял особо важные правительственные депеши. Первый линейный корабль принял под начало в 1 798 году. Еще один достойный и чрезвычайно опытный офицер.

Вильям Кровве был с чином мичмана принят на российскую службу из английской в 1783 году, первый линейный корабль принял в командование с 1804 года, до экспедиции Сенявина в Эгейское море в генеральных сражениях не бывал. Имел опыт плавания в Черном море, но в мирное время.

Михаил Тимофеевич Быченский плавал на боевых кораблях с 1780-х, имел опыт участия в больших битвах, но это скорее негативный опыт: в 1788 году он в чине лейтенанта сражался на линейном корабле «Владислав» в Гогландском сражении со шведами и был пленен; в плену провел всю Русско-шведскую войну, а после того участвовал в боевых действиях лишь при высадке десанта на о. Тексель в 1799 году, где никаких битв с флотом противника не произошло. Первый линейный корабль принял под командование лишь в 1805 году.

Михаил Михайлович Ртищев плавал на судах разных типов на Балтике с 1780-х. Лейтенантом он участвовал в Красногорском и Выборгском сражениях на гребном фрегате. Первый линейный корабль принял под начало только в 1806 году, уже в ходе кампании Сенявина на Адриатике.

Даниил Иванович Малеев постоянно плавал в северных морях с 1780-х, в чине лейтенанта сражался со шведами в Ревельском и Выборгском сражениях 1790 года, первый линейный корабль принял под командование в 1802 году. Опыт — весьма солидный.

Иван Тимофеевич Быченский 2-й плавал на различных судах Балтийского флота с 1780-х, прошел все эскадренные битвы Русско-шведской войны кроме Ревельского сражения в чине лейтенанта; первый линейный корабль он получил под команду в 1804 году. Не менее достойный опыт.

Александр Петрович Малыгин в 1781–1782 годах плавал из Кронштадта в Ливорно и обратно. Лейтенантом участвовал во всех эскадренных сражениях Русско-шведской войны, помимо Красногорского. Первый линейный корабль получил под команду за несколько дней до Лемносско-Афонского сражения, после того как его прежний командир погиб в Дарданелльской баталии[78].

Федор Константинович Митьков в 1780–1781 годах совершил плавание от Кронштадта до Лиссабона и обратно. В лейтенантском чине участвовал в Гогландском сражении со шведами (1788), а также в менее значительных боевых столкновениях, удачно действовал при высадке десанта у о. Тексель (1799). Линейный корабль получил под начало впервые в 1803 году.

Таковы одиннадцать высших офицеров эскадры. На них Дмитрий Николаевич Сенявин должен был возлагать главную свою надежд. Что же они представляют собой в общем и целом?

В подавляющем большинстве случаев это очень хорошие мореплаватели. Все они плавали на судах разных типов, притом некоторые — с 1770-х годов, большинство — с 1780-х (все равно получается весьма много), и только один (Грейг) — с 1790-го, но и он отработал на флоте не менее шестнадцати кампаний.

Для данных обстоятельств исключительно важен опыт командования линейным кораблем — главной боевой единицей эскадренного сражения. Знание тактики и возможностей своего корабля, а также аналогичных ему вражеских, уровень «врастания» в экипаж — чуть ли не главное для командира в условиях генеральной баталии. А для его команды не менее важна спайка с командиром, понимание его приказов, умение их выполнять. В этом смысле у офицеров Сенявина все благополучно. Лишь у троих стаж командования линейным кораблем менее двух лет (Малыгин, Ртищев, М.Т. Быченский). И только Малыгин являлся в этом смысле подлинным новичком: у него стаж командования линейным кораблем — всего несколько суток. Правда, Малыгин успел до того получить командирские навыки, возглавляя команду крупного шлюпа. Зато Грейг, Малеев, Рожнов, Лукин и Шельтинг — настоящие ветераны: они возглавляли команды линейных кораблей от пяти лет и больше. Высокий показатель!

А вот боевого опыта им недоставало, причем всем до единого. Никто из этих одиннадцати персон не командовал линейным кораблем в эскадренном сражении. Да и никаким другим кораблем тоже.

Кровве и Грейг вообще ни в каких сражениях не участвовали. М.Т. Быченский имел лишь негативный опыт — пленение в Гогландской битве; это, конечно, лучше, чем совсем никакого опыта, но могло оставить скверный след на его боевой подготовке..

Что же касается остальных, то все они имели однотипный опыт участия в больших сражениях. Будучи молодыми лейтенантами, они сражались со шведами в морских битвах 1788–1790 годов. Самыми сведущими являлись с этой точки зрения И.Т. Быченский (4 баталии), Малыгин (4 баталии) и Рожнов (3 баталии).

Конечно, увидеть, понять, на собственной шкуре прочувствовать, как ведутся большие сражения на море, — поистине драгоценная возможность для боевого офицера. Но, во-первых, Русско-шведская война прошла давно. С тех пор минуло без малого два десятилетия! А значит, многое уже стерлось из памяти. И во-вторых, опыт морских битв со шведами давал именно те навыки, которые могли... помешать тактическим планам Сенявина. Как ни парадоксально, Гогланд, Эланд, Ревель, Красная Горка и Выборг учили совсем не тому, чего желал от своих подчиненных Дмитрий Николаевич.

Какие это были баталии? Медленно-величавые «менуэты», неспешные движения эскадренных линий, стрельба главным образом со средних и больших дистанций[79]. Кроме того, в Ревельском и Выборгском сражениях старый мудрый адмирал В.Я. Чичагов полностью отдал инициативу в руки противника, позволяя ему делать ошибку за ошибкой; русский флот маневрировал гораздо меньше, а значительную часть обеих битв он вообще не двигался: корабли стояли на шпринге. Чичагов имел на то свой резон: зная слабые стороны обоих флотов, он успешно использовал лихорадочно-энергичный, непродуманно-дерзкий тактический стиль шведов против них самих, а своим не давал нести лишние потери. К тому же Чичагов, а до него адмиралы Грейг-старший и Круз защищали от шведского прорыва Санкт-Петербург; они выполняли задачу — удержать позицию, заслонить столицу империи собой; риск тут был недопустим, требовалась взвешенная и осторожная тактика. А Сенявин должен был действовать в совершенно других условиях. Оборонительная тактика не могла привести его к успеху: турки бы просто ушли, избежав баталии. Султанские флотоводцы вели себя пассивно, русский адмирал буквально навязывал им генеральное сражение. Следовательно, ему требовалось атаковать. Более того, гарантированную победу Дмитрий Николаевич мог обрести, лишь сблизившись с неприятелем на короткую дистанцию. Только так он получал шанс уничтожить турецкий флот или хотя бы часть его. Российским адмиралам последней на тот момент Русско-шведской войны достаточно было оттеснить шведов, Сенявин же ничего не приобретал от простого отступления турок. Значит, уповать на слабые стороны неприятеля, как Чичагов, вице-адмирал не мог, для победы ему приходилось использовать сильные стороны собственного флота.

А характер боевой выучки его офицеров никак этим задачам не соответствовал: они привыкли к другому. Это были хорошо обученные и в большинстве своем довольно опытные военачальники, но настроенные драться с турками так, как много лет назад дрались они со шведами. По-балтийски, а не по-черноморски. Офицеры-черноморцы освоили маневренную, атакующую тактику Ф.Ф. Ушакова, но, как на грех, Сенявин — сам «черноморец» — не имел среди своих подчиненных ни единого командира корабля, принадлежащего к черноморской тактической школе[80].

Впрочем, их настрой опирался на память давно минувших дней, на знания, почти рассеявшиеся за такой долгий срок. То есть по большому счету на отсутствие необходимых навыков.

А.А. Лебедев, как отмечалось выше, говорил о некой подсознательной установке большинства сенявинских командиров не на уничтожение противника, а на его оттеснение. Ничего «подсознательного» тут нет. Напротив, наличествует вполне осознанный опыт боев «на оттеснение», а не «на уничтожение», притом опыт, полученный столь давно, что его почти что нет; возможно, имеет смысл говорить о серьезном недостатке боевого опыта.

Из командования эскадры никто, помимо самого Сенявина, до 1807 года не вступал в бой с султанским флотом. Иными словами, турок как противника офицеры русской эскадры знали слабо.

Все — балтийцы, в большинстве своем до кампаний 1806 и 1807 годах не знавшие южных морей. Исключение составляют лишь Грейг, Малыгин, Митьков и Шельтинг, прежде побывавшие на Средиземноморье или хотя бы у берегов Португалии.

Наконец, парадоксальная деталь: А.С. Грейг, младший флагман, уступал в опыте собственным подчиненным и как мореплаватель, и как боевой командир. Совсем недавно он был с ними в одних чинах: контр-адмиральство Алексей Самуилович получил за несколько месяцев до Лемносско-Афонского сражения. Имел ли он достаточный авторитет в глазах офицеров эскадры? Трудно сказать.

Если собрать воедино показатели навигационного опыта, а также командных и боевых навыков, получится, что самыми ценными кадрами для Сенявина накануне битвы являлись И.Т. Быченский, Лукин, Малеев и особенно Рожнов. Слабое звено составляли Грейг, Кровве, Малыгин, М.Т. Быченский.

Несмотря на все перечисленные недостатки боевой и командной выучки сенявинских офицеров, Дмитрий Николаевич имел основания крепко надеяться на своих людей. Очевидно, собственные воспоминания о битвах с турками убеждали адмирала в том, что при всех пробелах в знаниях и умениях императорские морские офицеры-балтийцы окажутся намного сильнее своих османских коллег и вытянут на себе сражение.