Разгром турецкого флота в Эгейском море. Архипе-лагская экспедиция адмирала Д.Н. Сенявина. 1807 г.

Глава 7. Ход битвы 19 июня 1807 года

Эскадры открыли боевые действия утром 19 июня в начале 9-го часа, находясь «от Афонского мыса в 18, а от N (северной. — Авт.) оконечности Лемноса в 12 милях итальянских»[116].

Столкновение началось под легкий ост-норд-ост силой в 3–4 балла («ветер брамсельный тихий»[117]). Турецкая линия баталии выстроилась в общем направлении на норд, русские корабли приближались к ней с норд-оста, затем сделали плавный поворот и атаковали с оста.

Угол атаки — близкий к 90 градусам, что напоминает такую же атаку русской эскадры графа Орлова в Хиосском сражении 1770 года[118]. Маневр — рискованный: на начальной стадии боя султанские корабли бьют по русским продольными залпами, что гарантирует последним тяжелые повреждения, притом фактически безответно; лишь потом происходит поворот русских боевых единиц на параллельный курс, а вместе с тем начинается равная артиллерийская борьба. Зато сенявинская эскадра быстро развертывается на старте баталии, а также обеспечивает себе выгодное направление для давления на неприятельскую боевую линию.

В русские бортовые орудия для первого залпа зарядили по два ядра[119].

Первый эпизод сражения — упорная артиллерийская борьба обеих сторон, длившаяся около двух часов.

Выполняя инструкцию Сенявина, русская эскадра разделилась на пары. Три двойки российских линейных кораблей атаковали адмиральские суда султанского флота. «Селафаил» и «Уриил» устремились к «Седд-уль-Бахиру». «Рафаилу» с «Сильным» достался самый грозный противник — могучий «Месудийе». «Мощный» и «Ярославль» атаковали «Анкай-и-Бахри». В самом начале сражения они шли одной колонной. Севернее, второй колонной, параллельным курсом шли Сенявин и Грейг с остальными боевыми единицами. Но очень быстро обе колонны распались на двойки.

Сам вице-адмирал Сенявин с кораблями «Твердый» и «Скорый»[120] двинулся с востока наперерез турецкому авангарду, «отжимая» голову турецкой линии к западу.

Два старейших, а потому слабейших корабля — «Ретвизан» и «Святая Елена» — под командованием контрадмирала Грейга составили резерв, который мог поддержать, по мере надобности, либо самого Сенявина, либо одну из двоек, атакующих адмиральские корабли турок. По словам Павла Ивановича Панафидина, четыре корабля под общей командой Сенявина и Грейга должны были «не допускать [турецкий] авангард помогать своим адмиралам»[121]. К словам Панафидина стоит прислушаться, поскольку его письма — один из важнейших источников по истории сражения. В чине мичмана он на протяжении всего боя командовал шканечной батареей на линейном корабле «Рафаил», то есть являлся очевидцем и участником самых тяжелых для русских моряков боевых моментов. За отличие в битве его наградили орденом Святой Анны 3-го класса (носили на оружии). Его брат Захар числился тогда адъютантом командира корабля и, следовательно, имел возможность пополнить сведения Павла Ивановича своими ценными свидетельствами. В сущности, письма Панафидина — более достоверный источник, нежели записки Броневского. Они позволяют сделать важный вывод: изначально не предполагалось, что пара боевых единиц адмирала Грейга примет какое-либо участие в атаке на центр султанского флота, на главные адмиральские корабли.

Незадолго до сражения отряд Грейга получил дополнительную инструкцию: следить за кораблями противника, находившимися вне линии баталии. Это распоряжение Сенявина может иметь два толкования. С одной стороны, разбив эскадру на мобильные отряды, русский флотоводец мог опасаться, что противник сделает тот же ход, то есть сформирует мобильный отряд для удара превосходящими силами по одной из двоек Сенявина; но, зная безынициативность турок, вице-адмирал скорее возлагал на двойку Грейга иную надежду: они заметят какой-либо поврежденный и выбитый из линии корабль противника, и его можно будет отрезать от главных сил врага, захватить или потопить[122].

Грейг должен был следовать со своими кораблями за «Твердым» и «Скорым». Если бы эта идея была реализована в полной мере, три авангардных линейных корабля турок были бы противопоставлены превосходящей силе четырех аналогичных боевых единиц русской эскадры. В действительности же корабли Грейга сильно отстали, а потому должны были действовать самостоятельно, вдалеке от отряда Сенявина.

В начале 10-го часа Грейг получил дополнительное распоряжение «атаковать неприятельскую авангардию». Две его боевые единицы напали на «командорский» корабль (видимо, речь идет о «Тавус-и-Бахри», шедшем сразу за первыми двумя авангардными кораблями султанского флота), а также на один из авангардных линейных кораблей противника, не имевших адмиральского флага[123].

Это значит, что перевес, который хотел создать Сенявин для действий против авангардной части султанского флота, оказался размазан. Сам Дмитрий Николаевич должен был сражаться с двумя боевыми единицами против двух же боевых единиц османов (линейный корабль и передовой фрегат), которые стояли в самом начале батальной линии турок, и его превосходство свелось в основном к дерзости маневра: по стволам бортовой артиллерии отряд Сенявина был ненамного сильнее двух своих «оппонентов»; правда, фрегат должен был значительно уступать линейному кораблю в толщине бортовой обшивки, то есть быть более уязвимым. То же самое было и у Грейга: ему противостояло два примерно равных ему по силе корабля, он даже несколько уступал туркам в орудиях. Если какое-то превосходство и было достигнуто на начальной стадии боя, то не в авангарде, а исключительно в центре: здесь русские корабли получили артиллерийский перевес над адмиральскими кораблями турок, поскольку арьергард турок оказался на время выключен из битвы.

«Святая Елена» смогла выбить «Тавус-и-Бахри» из боевой линии турок[124]. Однако вскоре он вернулся, сблизился уже с «Ретвизаном» и продолжил бой[125].

Важнейшее обстоятельство сражения: пары русских линейных кораблей подходили к боевой линии турок не в одно время. Это, конечно, создавало дополнительную опасность для тех, кто приближался к султанскому флоту первым. Именно передовым кораблям доставались порции ядер и картечи от нескольких кораблей сразу. Турки концентрировали на них огонь, покуда на дистанцию огневого контакта не подтягивались русские боевые единицы, шедшие следом.

Султанские моряки начали стрелять в 8:15, а русские корабли постепенно включались в артиллерийское противостояние, притом последние присоединились к нему примерно через час или даже более того.

Командир «Мощного», сблизившегося с турками одним из первых, принял нестандартное решение. По нему бил «турецкий вице-адмиральский корабль» («Анкай-и-Бах-ри»). Чтобы не терять людей напрасно в самый жаркий период обстрела со стороны турецких кораблей, капитан Кровве дал команду: «Всем служителям, находящимся у пушек и снастей на палубах, — прилечь!»[126]

«Мощный» подошел к турецкой линии на дистанцию картечного выстрела в 8:30 и только тогда открыл огонь. «Ярославль» расположился сзади «Мощного» и также начал стрелять по «Анкай-и-Бахри». К тому времени «Твердый», «Скорый», «Уриил» и «Селафаил» еще не вступили в бой, так как не вышли на предписанную дистанцию. «Селафаил» включится в сражение «на исходе 9-го часа... подойдя на картечный выстрел», а «Уриил» начнет пальбу лишь в 9:00 — начале 10-го[127]. Оба били по «Седцуль-Бахиру», и после 9:30 вынудили его «спуститься за линию»[128].

В 10-м часу «Ярославль» положил утлегарь «Мощному» на корму. В популярной литературе говорится о некоем искусном маневре, превратившем две боевые единицы в одну могучую батарею. Но скорее командир «Ярославля» просто неудачно подошел к «Мощному» с кормы. Два линейных корабля вынуждены были сманеврировать, чтобы «расцепиться».

После «расцепки» они действовали, видимо, весьма удачно: вице-адмиральскому кораблю турок «Анкай-и-Бахри» пришлось «уклониться из линии». Вместо него «сомкнул линию неприятельский партикулярный корабль», а «Мощный» и «Ярославль» около 9:30 оказались в артиллерийской дуэли с «Месудийе». Это было серьезное испытание: борясь с чудовищным османским флагманом, «Мощный» потерял фор-марса-рей и грот-брам-стеньгу, но линию не покинул[129]. А «Ярославль» близ 10:30 в результате страшных повреждений рангоута (потерял грот-марса-рей[130]) потерял управляемость. Корабль повернул на контркурс, поочередно обменялся залпами с семью концевыми мателотами турок и покинул боевое построение[131].

Тяжелее всего досталось «Рафаилу»: он прежде всех прочих сблизился с турками. «Месудийе» открыл по нему огонь уже в начале 9-го часа[132].

Как сообщает Броневский, «Рафаил», выполняя приказ Сенявина, «с великим терпением выдержал огонь всей неприятельской линии, не прежде открыл свой, как достигнув на самоближайшее расстояние; но сей корабль, имея задние паруса сильно обитые, и не могши удержать на ветре, очутился в линии неприятельской между капитан-пашинским и капитан-бея кораблями («Месудийе» и «Седд-уль-Бахир» соответственно. — Авт.), потом прорезал линию и, сражаясь на оба борта, скрылся в дыму»[133].

Прорыв «Рафаила» случился в 9:45[134].

Прорезание вражеской линии являлось вынужденным и весьма рискованным маневром. Капитану корабля, по совершенно справедливой оценке А.А. Лебедева, пришлось поступить подобным образом, поскольку он не мог направить «Рафаил» «к ветру» из-за тяжелых повреждений такелажа и перебитых турецкой картечью парусов[135]. К этому мнению остается лишь присоединиться. Конечно же, маневр «Рафаила» не являлся частью флотоводческого замысла Сенявина. По окончании битвы вице-адмирал приказал капитан-лейтенанту А.Т. Быченскому[136] выяснить, зачем капитан Лукин прорезал линию турок. Дмитрий Николаевич такого приказания Лукину не отдавал, а потому выразил недоумение[137].

Для капитана «Рафаила» большой проблемой стало взаимодействие с ведомым кораблем двойки — «Сильным». По словам Панафидина, отсутствие огневой поддержки со стороны «Сильного» лишило «Рафаил» успеха и поставило в тяжелое положение. «Наш корабль ["Рафаил"] и "Сильный" назначены на капудан-пашинский. Перед сражением я был послан к капитану корабля "Сильный", Малыгину, — просить его, чтобы держался как можно ближе к нашему кораблю. Он мне обещал исполнить и не сдержал своего слова... Наш корабль первый спустился на турецкий флот. Все неприятельские выстрелы устремлены были на нас. Не успели еще подойти на дистанцию, как у нас уже перебиты все марса-реи ядрами огромной артиллерии 100-пушечного корабля и убито много марсовых матросов. Выдержав с величайшим хладнокровием, не выстреля ни из одной пушки, пока не подошли на пистолетный выстрел, — первый залп на такую близкую дистанцию, — и заряженные пушки в два ядра заставили замолчать капудан-пашинский корабль, и потом беспрерывный огонь принудил его уклониться из линии. Корабль наш, обитый парусами, все марсели лежали… брасы перебиты, и он, не останавливаемый ничем, прорезал неприятельскую линию под кормою у турецкого адмирала. Если бы "Сильный" так же решительно поддержал нас, то не позволил бы капудан-пашинскому кораблю войти в прежнюю линию и положить свой бушприт на наш ют»[138].

Но в результате запаздывания «Сильного», происходившего то ли от нерешительности командира (стоит напомнить: Малыгин был назначен командовать линейным кораблем только что, достаточного опыта он не имел), то ли от неискусства матросов в обращении с парусами, то ли по объективным причинам[139], «Рафаил» фактически оказался отрезан от русской эскадры.

Долгое время он сражался в одиночестве. «Месудийе» на время вышел из линии и атаковал «Рафаил» с явным намерением добить его[140].

Недостаточно споро выполнили приказ Сенявина сблизиться с турками и «Селафаил» с «Уриилом» (они начали бой один через четверть, а другой через полчаса после «Рафаила»), поэтому около 8:45 вице-адмирал повторил его для этих двух кораблей[141]. Поскольку «Рафаил», к несчастью, «провалился» за боевую линию турок, расположение русских кораблей, атакующих кордебаталию турецкого флота, изменилось. Командир «Уриила» капитан М.Т. Быченский позднее рапортовал: он подошел к неприятелю на должную дистанцию лишь в начале 10-го часа и бился уже не против «Седд-уль-Бахира», как предписывала диспозиция Сенявина, а против гиганта «Месудийе» вместе с «Сильным». Фактически «Уриил» встал на место «Рафаила». До 10:15 «Уриил» сражался с турецким флагманом, затем — с неким «партикулярным» (то есть не имеющим адмиральского флага) кораблем[142].

В конечном итоге пять русских линейных кораблей подошли к туркам на пистолетный выстрел (менее 100 метров. — Авт.), «привели к ветру» и выстроились в линию, шедшую параллельным курсом с турецкой. Это произошло немного позже 9:00[143]. Сенявин планировал создать против центра османской боевой линии перевес за счет введения в бой двоек против одиночных кораблей. Отчасти этот план удался: против трех турецких адмиральских боевых единиц сражались пять русских. Превосходство в бортовой артиллерии на данный момент боя составило около пятидесяти стволов, не считая орудий «Рафаила», продолжавшего вести бой уже за линией султанского флота. Для адмиральских кораблей турок это был труднейший и опаснейший момент артиллерийского противостояния. Они оказались под сосредоточенным огнем решительно настроенных русских; залпы, один за другим, наносили им страшный урон.

К 10:00 «Месудийе» дважды вынуждали выйти из боевой линии, он уклонялся к западу, то есть, в сущности, оставлял поле боя. «Сильный» получил распоряжение Сенявина сблизиться с отступающим противником[144], и капитан Малыгин, прежде не столь расторопный, выполнил приказ, продолжив в гуще вражеских кораблей артиллерийский поединок с сильнейшей боевой единицей турок.

Правда, можно было ожидать, что вражеский арьергард поможет центральной части боевой линии, выдвинувшись вперед. Но с этим у султанских флотоводцев начались проблемы, о которых подробнее рассказано будет ниже.

Очевидно, Сенявина не устраивало то, как капитаны кораблей, действовавших против вражеской кордебаталии, выполняли его приказ о максимально тесной дистанции боя. «Селафаил» получил от Сенявина новое требование сблизиться с противником. Чуть ранее 10:00 командующий эскадрой велел всей «дивизии» приблизиться к неприятелю, а затем, в самом начале 11-го часа, вице-адмирал сигналами вновь потребовал: «Дивизии спуститься на неприятеля и стараться истребить [его]»; вскоре, когда наметились признаки отступления турок, сигнал был повторен[145]. Это значит: то ли с самого начала боя, то ли в тот момент, когда неприятеля заволокло дымом от выстрелов (или турки начали отступать), какие-то русские корабли оказались далековато от противника, и им требовалось напомнить о сближении. Панафидин с горькой корректностью отметил: «"Ретвизан" и "Елена" дрались на осторожную дистанцию: на последнем было [всего] 4 легкораненых...»[146]

Теперь выполнить эту команду на сближение было мудрено. Обе эскадры превратились к тому времени в разрозненные скопления групп кораблей и отдельных боевых единиц. Управление ими стало проблематичным и для русского командующего, и для султанских флотоводцев. В рапорте командира «Селафаила» к этому моменту баталии отнесено характерное замечание: «Мы и спустились к находящимся в куче и беспорядке трем турецким кораблям и одному фрегату»[147].

Но, как минимум, часть командиров заметили сигнал вице-адмирала и переместились на самую близкую дистанцию боя. Так после требований Сенявина поступили «Селафаил» и «Скорый» — корабль из его же отряда. Вероятно, на начальной стадии боя «Скорый» приказ о максимальном сближении выполнить не смог[148]. «Селафаил» встал перед «Мощным» и открыл огонь по «Месудийе», облегчив «Мощному» чрезвычайно трудную ситуацию: к тому времени Кровве бился одновременно с двумя противниками «на ружейном выстреле», ведя огонь непрерывно и укладывая «по два ядра в один заряд»[149].

Тем временем сам Сенявин бил по передовым кораблям турецкого флота. Его флагман «Твердый», по данным шканечных журналов, открыл огонь в начале 10-го часа. Одним из противников «Твердого» был некий «двухдечный адмиральский» корабль[150], по всей видимости, «Тавус-и-Бахри», ранее перестреливавшийся с отрядом Грейга. Другим — некий турецкий фрегат. Третьим, видимо, стал линейный корабль без адмиральского флага.

Со стороны турок участие фрегатов в столкновении линейных кораблей было слабым, проигрывающим ходом. Конечно, фрегаты могли подкрепить бортовой артиллерией огонь наиболее сильных боевых единиц, но, обладая не столь мощной бортовой обшивкой, они намного серьезнее страдали от попаданий тяжелых ядер. Впрочем, можно допустить, что выдвижение вперед фрегатов и столкновение их с передовыми кораблями Сенявина не было сознательно сделанным «ходом» Сейди — Али: фрегаты, имея большую ходкость, нежели линейные корабли турок, опередили их, то есть попросту выскочили вперед и нарвались на огонь русских линейных кораблей[151].

Так или иначе, флагман Сенявина «Твердый», встав по курсу движения турецкой боевой линии, в самом начале битвы «скоро сбил фрегат, потом, напав на следовавший за ним корабль, принудил его лечь в дрейф и сим движением остановил всю неприятельскую линию»[152]. Конечно, султанский фрегат, подставленный под орудия новенького 84-пушечника, стал легкой его жертвой. А линейный корабль турок, подоспевший на помощь, в этой позиции не мог ударить всеми бортовыми пушками, так как шел под неудобным углом к курсу «Твердого». Русский флагман крушил его продольными залпами, грозя непоправимо искалечить. Турок вынужден был отвернуть с курса и лечь в дрейф.

Из-за того что авангардный турецкий корабль под ударами «Твердого» затормозил движение, линия турок, как минимум ее авангардная часть, должна была несколько расстроиться. А это худо уже для управления всем флотом.

Начало боя для русской эскадры сложилось, без сомнений, удачно. Действуя и в центре боевой линии, и против авангарда турок, Сенявин с его младшими командирами добились позиционного преимущества.

Проблема была одна: «Рафаил», дравшийся в одиночку за линией турок. Под картечным огнем неприятеля он лишился многих парусов, однако продолжал бой. В сущности, тяжелые повреждения «Рафаила» — единственный успех турок на начальной стадии сражения.

Панафидин подробно рассказывает о тяготах этого крайне рискованного для «Рафаила» огневого противостояния. Он свидетельствует: «Мы были совершенно окружены: вправе адмиральский турецкий корабль ("Седо-уль-Бахир". — Авт.), почти обезоруженный, все реи у него сбиты, но он продолжал драться; за кормой — 100-пушечный турецкий корабль ("Месудийе". — Авт.), приготовлявшийся нас абордировать; весь бак наполнен был людьми, они махали ятаганами и, кажется, хотели броситься на наш корабль; влеве — два фрегата и даже бриг взяли дерзость стрелять против нас. Капитан прокомандовал: "Абордажных!" Лейтенант Ефимьев и я собрались со своими людьми, чтобы абордировать[153] капудан-пашинский корабль ("Месудийе". — Авт.); но коронада с юта и 2 пушки, перевезенные в констапельскую, и ружейный огонь морских солдат привели по-прежнему в должное почтение, — и корабль турецкого главнокомандующего снова уклонился из линии. Фрегаты и бриги после нескольких удачных выстрелов с другого борта побежали. Один адмиральский корабль ("Седд-уль-Бахир". — Авт.) в невольном был положении, без парусов, оставался как мишень, в которую палил наш корабль с живостью»[154]. Впрочем, турецкий линейный корабль отвечал огнем.

Казалось бы, «Рафаил» избавился от прямой непосредственной угрозы гибели или же пленения. Однако он был истерзан вражескими ядрами. К тому же около 10:00[155] «Рафаил» потерял своего отважного командира, Лукина: «Наше положение сделалось гораздо лучше: в исходе 10-го часа капитан позвал меня и велел, чтобы поднять кормовой флаг, который казался сбитым; он стоял на лестнице для всхода на ванты и вполовину открытый; брат Захар (мичман 3.И. Панафидин. — Авт.), его адъютант, был также послан. Исполнив приказание, я шел отдать ему отчет, но он уже лежал распростертым на левой стороне шканец: в мое отсутствие ядро разорвало его пополам, и кровью облило брата и барабанщика… Кортик, перешибленный пополам, лежал подле его; я взял оружие, принадлежавшее храбрейшему офицеру, и сохраню как залог моего к нему уважения. Тело его перенесли в собственную его каюту. Капитан-лейтенант Быченский (А.Т. Быченский. — Авт.), вызванный братом из нижней палубы, не знал положения корабля. Мы с братом и лейтенант Макаров (И.Н. Макаров. — Авт.), бывший все время наверху, объяснили ему, что мы отрезаны турецким флотом. Он решил поворотить… и снова, в другом месте, прорезать неприятельскую линию[156]. Корабль без парусов и при страшном от стрельбы ветре не исполнил намерений капитана, и мы должны были поневоле остаться в прежнем положении»[157].

Временно командование «Рафаилом» принял на себя капитан-лейтенант А.Т. Быченский[158] Посоветовавшись с лейтенантом Иваном Макаровым, он решил продолжать бой против «Седд-уль-Бахира». С другого борта «Рафаил» бил по турецкому фрегату; на корабль напали также корвет и бриг противника, но их быстро принудили к бегству[159].

Учитывая потерю «Рафаилом» значительной части парусов, а значит, утрату скорости и в какой-то степени управляемости, подход «свежих» линейных кораблей турецкого авангарда или арьергарда мог кончиться для него плохо. Да и экипаж понес тяжелые потери: по словам того же Панафидина, на «Рафаиле» было убито 17 человек и 50 ранено, притом множество раненых впоследствии скончались. Корабль оказался в критической ситуации. На нем был поднят сигнал, означавший просьбу «за великим повреждением… выйти из своего места»[160]. Впрочем, остается под вопросом, мог ли «Рафаил» действительно уйти от вражеской боевой линии или же весьма скоро лишился такой возможности.

А.Л. Шапиро винит капитана Д.А. Лукина в нераспорядительности. По словам исследователя, Лукин «допустил серьезную ошибку, не посвятив никого из подчиненных в свои планы и не позаботясь о том, чтобы, в случае если он выйдет из строя, управление кораблем не нарушилось… Только высокая инициативность офицеров "Рафаила" позволила избежать растерянности»[161]. Думается, упрек этот несправедлив: вряд ли Д.А. Лукин рассчитывал попасть за линию турок, а оказавшись там, действовал по обстановке, быстро менявшейся в бою. Было бы несколько странным, собери он своих офицеров на «военный совет» для того, чтобы посвятить в планы, которые могли измениться через четверть часа.

Один из турецких кораблей (Броневский называет его «передовым», но по одному этому замечанию трудно понять, о каком из линейных кораблей турок идет речь) «начал спускаться, чтобы действовать вдоль по "Рафаилу"»[162]. Видимо, речь идет о том, чтобы ударить бортовыми пушками по корме «Рафаила», ведь в этом случае русский корабль мог бы защищаться лишь небольшим числом «погонных» орудий.

Однако в этот момент Сенявин на «Твердом» оказался перед вражеской боевой линией, притом относительно недалеко от «Рафаила». Он остановил движение султанского корабля и открыл бортовой огонь по всей линии турок.

Два передовых корабля турок, оказавшись в неудобном положении (они могли отвечать на огонь «Твердого» лишь малым количеством носовых орудий), лежали в дрейфе, а затем начали от «Твердого» уходить на безопасную дистанцию («от него спускаться»[163]).

Это было пусть и несколько робкое, но здравое решение. К тому времени русские корабли фактически охватили голову турецкой батальной линии полукругом: с наветренного положения били корабли Грейга, с подветренного — «Рафаил», а прямо по курсу у турок оказались «Твердый» со «Скорым». Не желая попасть в огненный мешок, султанские корабли отступили.

Когда авангард турок оказался вне боя, носом прямо на бортовой огонь «Твердого» вышел корабль капудан-бея «Седд-уль-Бахир». Он и без того получил повреждения, когда дрался с «Рафаилом», а затем «Селафаилом» на близкой дистанции. К тому же теперь «Седд-уль-Бахир» получал ядра с двух сторон одновременно: от «Твердого» и от «Селафаила» с «Уриилом». Сложилась исключительно проигрышная, можно сказать, гибельная для турок ситуация. «Твердый» сбил кораблю Бекир-бея паруса и реи вчистую, то есть фактически лишил хода. Таким образом, Сенявин реализовал тактическое преимущество и сравнял «счет», нанеся османскому флагману не менее (если не более) тяжелые повреждения, чем до того получил «Рафаил».

Сам вице-адмирал во время сражения не искал тихого места. Напротив, понимая, что от действий флагманского корабля зависит очень многое, Дмитрий Николаевич действовал активно, рисковал, не считаясь с опасностью, выпадавшей на его долю. Вестовому, стоявшему рядом с ним и подававшему подзорную трубу, картечью оторвало руку; затем его разорвало неприятельским ядром; тем же ядром близ адмирала убило еще двух матросов[164].

Сенявин не терял присутствия духа и продолжал руководить сражением.

После полутора-двух часов боя[165] турки, испробовав решительной борьбы на малых дистанциях, стали уклоняться от дальнейшего сражения. Их основные боевые единицы взяли курс на Святую гору Афонскую. Еще в 10 с небольшим часов Сенявин, как уже говорилось, «сделал сигнал всей эскадре еще ближе спуститься на неприятеля и преследовать его неослабно»[166]. С этого момента до часу дня длился второй эпизод сражения, ознаменованный в основном активностью русских кораблей: турки мало контратаковали, суть их действий — выход из боя, отступление.

Сенявин дважды повторяет распоряжение «спуститься на неприятеля», то есть преследовать его, сокращать дистанцию, которую противник желает увеличить[167].

Судя по записям в шканечном журнале «Мощного», который находился в самой гуще сражения, около 11:15 признаки отступления турок стали явными и общими: «Все неприятельские корабли стали уклоняться под ветр, почему вице-адмирал и прочие наши корабли, кончив сражение, привели в бейдевинд на правый галс..» К исходу 12-го часа последние три боевые единицы турок, еще сражавшиеся с «Мощным» и «Скорым», также «начали уклоняться под ветр»[168].

И здесь стоит остановиться в перечислении боевых контактов и взглянуть на баталию в целом как бы с высоты птичьего полета. Надобно присмотреться к расположению двух сражающихся эскадр и характеру арьергардных боев с уходящими турками.

Изначально угол атаки Сенявина к батальной линии турок являлся для них чрезвычайно опасным. Впрочем, возможно, они не сразу осознали гибельную угрозу и лишь с течением времени обнаружили: русские корабли «загоняют» их, словно охотники дичь. Султанские флотоводцы на первом этапе баталии сражались храбро, но, по всей видимости, бой насмерть не входил в их планы; значит, им следовало заранее подумать об отступлении; и даже в тот момент, когда сражение вошло в стадию апогея, им требовалось держать в уме ретирадный курс. Однако Дмитрий Николаевич самим направлением удара сделал выбор такого курса до крайности неудобным для неприятеля.

Итак, турки не могли отвернуть на ост, поскольку там находился остров Лемнос и оттуда же шли атакующие русские корабли. У султанских кораблей не осталось возможности идти на зюйд, ибо в таком случае они просто показали бы русским корму, позволив неприятелю безнаказанно гнать и расстреливать их. На вест-норд-вест от турецкого флота глубоко вонзил в море длинные мысы полуостров Халкидики. Идти в том направлении — верный проигрыш, поскольку так султанские корабли запирали себя в ловушку. И трудно отделаться от впечатления, что Сенявин их в эту мышеловку осознанно гнал с самого начала битвы. Но когда турки поняли это? И если даже поняли относительно рано, как могли противодействовать?

В сущности, Сейди-Али имел один-единственный способ уйти от русского нажима, не погубив эскадру. Ему требовалось прорваться на норд, к острову Тасос. Там турки могли повернуть к Дарданеллам, пройти между островами Тасос и Самотраки, да и спастись. Или, если прямо на норд уйти не удалось бы, забирать чуть-чуть к норд-вест: прорвавшись в этом направлении, они могли затеять небезнадежную игру в «догонялки» вокруг Тасоса. Но для этого им требовалось упрямо, всеми силами, отжимать сенявинские авангардные отряды на норд-ост.

А получалось иначе: Сенявин сам отжимал головные корабли османской боевой линии к норд-вест, и не чуть-чуть, а основательно. Иными словами, он чем дальше, тем больше заставлял врага отступать в сторону материка, тем ближе сдвигал неприятеля к капкану в заливах полуострова Халкидики.

Что это значит? Поворот главных сил султанского флота к святой горе Афонской являлся, по сути, последней ставкой турецкого командования на спасение. Турки не могли не отступать: они все-таки не выдержали страшного напряжения боя. Но путь для отступления остался один: только в узкую горловину между кораблями Сенявина и мысом Святой горы. Больше — некуда! Только обходить мыс Святой горы и спешно двигаться на норд.

Успеет ли прорваться вся эскадра?

Только если Сенявин позволит, а у него — прямо противоположные намерения.

В сущности, всё, что происходило далее, представляет собой череду отчаянных усилий турок вырвать из-под удара как можно больше кораблей. Авангардные боевые единицы вроде бы «проскакивали», но сколько удастся вытащить вместе с ними концевых кораблей и сколько придется оставить Сенявину на растерзание? Вот главный вопрос следующей стадии боя.

Именно поэтому остаточная активность Сейди-Али была направлена к одной цели: по возможности расширить горловину прорыва, не дать русским разрезать эскадру и погубить ее арьергард.

Второй корабль отряда Сенявина — «Скорый» — вступил в бой с фрегатом и двумя линейными кораблями турок (в том числе с «Седо-уль-Бахиром»). Позднее «оппонентом» «Скорого» стал адмиральский корабль «Месудийе». А присутствие одного из главных командиров эскадры всегда взбадривало турок и делало их более упорными в бою. Султанские капитаны попытались реализовать свое численное превосходство. «Скорый» оказался между ними, в огне «на оба борта». Один из неприятельских кораблей даже готовился идти на абордаж. Однако «Скорый» метким ружейно-пушечным огнем смел десант с верхней палубы отважного противника. Неприятельский корабль отошел.

Впоследствии командир «Скорого» капитан Шельтинг докладывал Сенявину: «Был окружен несколькими от обоих сторон их (турок. — Авт.) кораблями в самом ближайшем расстоянии, так что дважды был готов с одним из них свалиться в абордаж, в которое время с нашей стороны нанесен ему был самый большой урон, но он всячески от нас удалялся. Мы же, будучи разбиты парусами и такелажем[169], преследовать его не могли»[170].

«Скорый» находился в состоянии жесткого боя на малых дистанциях около полутора часов, опасность для него миновала близ 11:30. Турки явно имели возможность расправиться со «Скорым», но упустили ее. Отчасти Шельтинга выручила огневая поддержка «Селафаила», устремившегося ему на помощь в критический момент[171].

Возможно, присутствие адмиралов не оказало должного воздействия на турецких капитанов. Кто-то из флагманов (Бекир-бей?) мог к тому времени и сам получить ранения… Но скорее после 10:30 турки уже не хотели продолжать активные боевые действия, они прорывались к Тасосу.

Эпизод со «Скорым» поражает пассивностью султанского флота. Имея столь выгодное положение, турки не решились в ближнем бою довести дело до победы. Это самым скверным образом характеризует боевой дух на султанских кораблях: бой еще не закончен, а руки уже опустились!

Однако и для русской эскадры опасный эпизод с атакой турок на «Скорого» служит не к чести и не к славе. Этот линейный корабль должен был отбиваться в одиночку, поскольку отряд Грейга оказался где-то в отдалении или, словами Щербачева, не оказал «достаточно близкой» поддержки[172]. Лишь «Селафаил» помог ему, да и то далеко не сразу. Экипаж «Скорого» держался с большим мужеством. Не в чем упрекнуть Шельтинга и его людей! Печально то, что сам бой «Скорого» с превосходящими силами противника оказался возможным.

Хуже того, этот бой четко показал: не только передовые корабли, но и кордебаталия Сейди-Али смогут пробиться к Тасосу мимо мыса Святой горы.

Экипажу «Скорого» пришлось какое-то время драться, показывая чудеса героизма. В начале сражения управлявший парусами на корабле лейтенант Куборский был тяжело ранен и скоро умер. Лейтенант Денисьевский заступил на его место. Сражаясь «с тремя турецкими кораблями и фрегатом на пистолетном выстреле, — сообщает Броневский, — один из неприятельских кораблей сблизился так, что свой утлегарь положил на корму "Скорого". Один смельчак хотел отрезать наш флаг, но был убит и упал в воду. В столь жарком огне мужественному Денисьевскому оторвало ногу, и тут он обнаружил необыкновенное присутствие духа; стоя на открытом месте, шутливо сказал: "Неверная сила меня подкосила", продолжал распоряжаться и не прежде позволил нести себя вниз, как сам капитан принял командование. Истекая кровью и от висевшей на одной жиле ноги чувствуя чрезвычайную боль, Денисьевский приказывал матросу отрезать ее ножом, но сей, поддерживая его ногу, отвечал: "Потерпите немножко, ваше благородие, лекарь лучше это сделает". Когда несли его чрез шканцы на кубрик, Денисьевский, заметив мало людей у пушек, сказал им: "Не робейте, ребята! Хотя вас и мало, замените потерю храбростью и потрудитесь для русской славы"»[173].

На том же корабле боцман Афанасий Соломин остался в строю, получив тяжелое ранение, а боцманмат Афанасьев, потеряв ногу, велел уступить его очередь на операцию у корабельного хирурга лейтенанту Денисьевскому, но тот отказался[174]. Дух русских моряков в тот день был необыкновенно высок, и команды сражались, не теряя отваги в самых тяжелых ситуациях.

Капитан Шельтинг имел полное моральное право после боя вставить в рапорт знаменательные слова о подчиненных: «Находились на своих местах и исправляли свою должность с отличною ревностию и храбростию»[175] До сих пор турецкий арьергард не принимал участия в деле. Тактический рисунок сражения, навязанный туркам Сенявиным, надолго выключил задние боевые единицы батальной линии турок из артиллерийского противоборства. Но с течением времени они подтянулись к кораблям кордебаталии, которые давно вели перестрелку.

Два арьергардных турецких корабля и один фрегат вышли на их защиту. Им противодействовал «Ярославль», что, в сущности, стало результатом случайности. Как уже говорилось, турки из-за дезорганизации их авангарда и успешных действий «Твердого» должны были сбавить ход. Тогда «Ярославль» (концевой в сенявинской эскадре) поравнялся с «Месудийе», вступил с ним в перестрелку, но скоро получил серьезные повреждения парусов и рангоута. Не слушаясь руля, он повернул назад, затем пошел контркурсом в сторону арьергардных боевых единиц турок, вступая с ними в скоротечные огневые контакты. Это произошло между 9:45 и 10:30. Вывод из боя «Ярославля» — второй заметный успех турок, помимо урона, нанесенного «Рафаилу». Лишь через час его командир Ф.К. Митьков справился с проблемой. Тогда он принялся догонять линейный корабль «Сильный» — предпоследний в строе русских «двоек», атаковавших турецкую флагманскую группу. К тому времени три боевых единицы турок уже проскочили мимо него на подмогу «Месудийе». В бой «Ярославль» вступил лишь между 11:45 и 12:00[176].

Появилась угроза перелома в ходе сражения. Казалось бы, турки уже отступали. Тем не менее под занавес битвы для Сенявина возник еще один опасный момент.

В ответ на действия турецкого арьергарда все тот же флагманский «Твердый» напал на арьергардный корабль турок, шедший первым, притом напал с носа, то есть с самой невыгодной для турка позиции. Продольный огонь бортовой артиллерии «Твердого» остановил турка, а вместе с тем и все двигавшиеся далее за ним корабли.

Дмитрия Николаевича не останавливало то обстоятельство, что, нападая на турецкий арьергард, он сам оказывается в окружении вражеских кораблей. Его атака была, в сущности, делом крайне рискованным. Слава богу, султанские флотоводцы не проявили боевой инициативы и не зажали «Твердого» в клещи.

Решительные действия русского флагмана лишили турок последней надежды на перелом и победу.

Однако боевые действия еще продолжались.

«Рафаил» наконец-то совершенно выбрался из-под огня турецкой линии, «вышел на ветер» и начал исправлять повреждения. Панафидин пишет: «В половине 12-го часа увидели вице-адмиральский флаг [Сенявина]. "Твердый" и "Скорый" так сильно атаковали авангард турецкий, что он побежал и тем самым освободил нас от сомнительного положения; 3 с половиной часа мы не видели своего флота и почти все время дрались на борта и даже с кормы»[177]. Теперь угроза «Рафаилу» миновала.

Между тем «Твердый», «Скорый» и «Мощный» все еще находились в гуще неприятельских кораблей. Турки могли бы поставить их в опасное положение (как минимум, «Твердого»), но не проявили желания вести тесный бой. Видимо, сказывался урон, нанесенный им русским огнем, и общий настрой на отход.

Прочие русские корабли расположились по дуге («в фигуре полуциркуля», по словам Броневского, а также по отчету самого Сенявина[178]) и поддерживали огонь на дальних, по всей видимости, дистанциях. Некоторые из них спешно меняли паруса, растерзанные вражеским огнем.

Какое-то время два соединения находились как бы в «клинче», боевые единицы под разными флагами перемешались друг с другом. Понемногу эскадры «расцеплялись». Скоро «клинч» миновал, турки отходили, потеряв строй, а русские преследовали их в условиях слабеющего ветра.

Близ полудня «Селафаил» обменялся несколькими залпами с отступающим «Месудийе» и на том прекратил огонь[179].

Между 12:00 и 13:00 произошел арьергардный бой между русскими линейными кораблями «Ярославль» и «Уриил», с одной стороны, и турецкими «партикулярным» линейным кораблем и фрегатом — с другой. Это были обсервационные боевые единицы турок, которые вступили в баталию лишь к исходу, на финальном ее этапе.

Турки сделали попытку поставить «Ярославль» в «два огня», но тот успешно отбился картечными залпами[180]. По итогам недолгого огневого контакта фрегат отступил поближе к боевой линии турок, вернее, к скоплению султанских кораблей, вряд ли сохранивших к тому времени строй. Бой линейных кораблей не получил решающего завершения, поскольку турецкая эскадра покидала место сражения, дистанция между противниками увеличивалась и, соответственно, урон от обоюдной канонады вскоре должен был сделаться минимальным, а потом вовсе сойти на нет[181].

Позднее отставший линейный корабль противника вступил в перестрелку с «Сильным», но длительного боя меж ними не завязалось.

Возникла угроза того, что русские корабли, оторвавшиеся от основной группы (те же «Твердый», «Скорый», «Мощный»), окажутся перед лицом превосходящих сил противника. По этой причине в 13:00 Сенявин велел поднять на «Твердом» сигнал: «Прекратить бой!» Как только в дыму сражения его разобрали концевые корабли (это произошло далеко не сразу), преследование турок остановилось. Сенявин приказал держаться к ветру и собрал свои корабли в единое скопление. Он намеревался привести эскадру в порядок, исправить повреждения и возобновить атаку на турок. Дмитрий Николаевич, по его собственным словам, использовал нечаянную передышку, чтобы «изготовиться ко второму бою»[182]. Затем русская эскадра выстроилась в боевую линию и при самом малом ветре начала медленное движение за турками.

Второй эпизод сражения — отступление турок с арьергардными боями — завершился между полуднем и часом пополудни.

Таким образом, вся фаза огневого контакта в целом продлилась около четырех часов.

Обе эскадры сильно пострадали в бою. На русской стороне серьезный урон в людях и оснастке был нанесен «Рафаилу». По словам того же Панафидина, корабль «потерпел повреждения в мачтах»[183]. А у «Ярославля» был «перебит грот-марса-рей… много такелажа и паруса во многих местах были расстреляны»; в шканечном журнале «Ярославля» сообщается: «Корабль по малому ходу не слушался руля...»[184] Флагман Сенявина «Твердый» получил 1159 попаданий ядрами и картечью, имел десять пробоин в борту[185]. Среди турецких боевых единиц особенно серьезные повреждения получил адмиральский корабль «Седц-уль-Бахир». По словам Броневского, на нем «мачты стояли как голые деревья, без реев и парусов»[186]

Однако до сих пор ни один из кораблей не пошел ко дну, не был сожжен или захвачен в плен. Таким образом, решительной победы не достиг никто из участников битвы. Сенявин достиг явного перевеса, теперь ему требовалось добить турок, сорвать плод боевого триумфа с дерева тактического успеха.

Два флота вышли из зоны действия бортовой артиллерии. Русские корабли спешно ремонтировались. Султанские моряки били главным образом по мачтам, парусам, выбивали картечью рангоут. Это приводило к тому, что русские боевые единицы теряли ход и управляемость, однако повреждения подобного рода считались легко устранимыми. Наоборот, русская бортовая артиллерия действовала чаще по корпусам турецких кораблей; такие повреждения ликвидировать сложнее, да и потери среди османских моряков (особенно канониров) от подобного огня должны быть более серьезными. Однако в момент артиллерийской дуэли последовательные удары в корпус очень долго не приводят к тому, что противник тонет, сгорает или хотя бы приходит в состояние плавучей руины.

Маловетрие мешало отрезать значительную часть турецкой эскадры. Для турок оно сыграло поистине спасительную роль. Но пока преследование не прекратилось, Сенявин все еще имел шанс осуществить маневр на отрезание.

Между часом дня и 14:00 ветер стих совершенно. Вновь ударить на турок не представлялось возможным. По воспоминаниям П.П. Свиньина, ярко-восторженным в этом месте, «уже громогласное ура! раздавалось на победоносном российском флоте, и отчаянные турки со всею поспешностию, оставив место сражения, в беспорядке обратились в бегство к берегу, уже совершенное истребление неприятеля было неминуемым последствием искусства и храбрости русских, как вдруг сделался штиль и остановил всякое движение»[187]

Затем ветер вновь появился, но дул уже в ином направлении. Печальную картину рисует Броневский: «Сделалось переменное маловетрие от северо-запада, отчего турецкая эскадра вышла у нас на ветер и держала как можно круче, чтобы избежать... сражения»[188].

Иными словами, перемена ветра дала туркам ощутимое преимущество: они могли спокойно покинуть место битвы. Догнать и отрезать хотя бы часть отставших вражеских кораблей не удавалось[189]. Свиньин с горечью отмечает: «Через три четверти часа (после установления штиля. — Авт.) ветер подул с берегу, т. е. такой, что мы не могли атаковать турецкого флота, а он уже управлял действиями»[190].

Противник уходил, признавая поражение. Однако это было поражение «по очкам», как при Дарданеллах. Султанский флот сохранил боеспособность, он все еще превосходил по мощи эскадру Сенявина.

Можно представить себе досаду русских моряков!

Однако на этом сражение не завершилось. Бог дал Сенявину еще один шанс.

В 18 часов ветер опять набрал силу. Открылась возможность эффективно преследовать уходящие корабли турок. Дмитрий Николаевич произвел маневры, которые должны были привести к новой схватке.

Основная часть турецкого флота шла «в залив Руфани»[191] Но из-под удара успели выйти далеко не все вражеские суда.

«Седц-уль-Бахир» в компании еще одного линейного корабля и то ли двух фрегатов (фрегаты почти не получили тяжелых повреждений в утреннем бою и являлись свежей боевой силой[192], то ли фрегата и корвета отстал от основной массы неприятельских кораблей. Этот малый отряд двигался курсом на Салоникский залив, удаляясь от главных сил. Воссоединиться с султанским флотом отставшие боевые единицы уже не могли. Сенявин приказал догнать их и отрезать[193].

Появилась надежда реализовать прежний план русского флотоводца.

Три турецких судна вели «Седц-уль-Бахир» на буксире — до такой степени он оказался разбит русскими ядрами. Сам он фактически лишился хода. Из-за него корабли-буксиры также шли медленно. Общая низкая скорость этой группы позволила русским морякам догнать ее.

Заметив погоню, буксировщики бросили «Седц-уль-Бахир» на произвол судьбы. Обратившись в бегство, они оторвались от преследующих русских кораблей.

После этого участь адмиральского корабля турок была решена.