Революционные народники. Книга для учащихся старших классов

Глава VII. «Народная воля» после 1 марта 1881 г. Отклики на ее деятельность в России и за рубежом

Вопреки надеждам народовольцев, колесо истории не ускорило свой ход после казни революционерами Александра II. Правда, паника в «верхах» поднялась исключительная. 3 марта председатель Комитета министров Валуев предложил новому императору Александру III назначить регента на случай, если его тоже убьют. Царь обиделся и около двух недель делал вид, что никогда не пойдет на такое унижение. Однако 14 марта регент все же был назначен, а сам Александр III, и не пытаясь скрыть страха перед революционерами, сбежал из Петербурга в Гатчину. Характерны инструкции, данные 11 марта Победоносцевым Александру III:

Сумятица в «верхах» нашла свое отражение и в газетных сообщениях тех лет. Столичные журналисты информировали читателя о предзнаменованиях «трагического события»: огромном коршуне, поселившемся на крыше Зимнего дворца и ежедневно убивавшем дворцовых голубок, о необычайной комете с двумя хвостами, «одним – вверх, другим – вниз», и тому подобный бред.

Затем настала очередь фантастических описаний деятельности революционеров. В ход пошли загадочные пилюли, посланные императору якобы из-за границы; миллионные суммы денег, обнаруженные при обыске у Желябова; трое неизвестных молодых людей, заказавших у портного кафтаны придворных певчих…

Основное место в газетах было, естественно, отведено смерти императора и гаданиям о том, по какому пути теперь пойдет Россия. Либеральная печать намекала, что Александру III необходимо смелее и последовательнее встать на путь реформ, поскольку его предшественник погиб из-за недостаточного доверия к «обществу». Реакционеры же, наоборот, грозили всем тем, кто и после убийства императора поднимал вопрос о дальнейших изменениях в управлении государством. Они считали, что Александр II пал жертвой собственных неподготовленных, скороспелых реформ. Вершиной газетной полемики явилось правительственное сообщение о смерти императора, начинавшееся словами: «Воля всевышнего свершилась…» Недоумение по поводу такого начала было всеобщим – выходило, будто революционеры явились исполнителями божьей воли.

Правительство Александра III постепенно вернулось к привычной для царизма политике удушения всего живого, протестующего, несогласного. Народовольцы, при отсутствии движения широких народных масс, исчерпали себя первым марта. Дальнейшая история «Народной воли» – это, несмотря на неизбывный героизм революционеров и попытки возрождения организации, – история умирающего движения.

10 марта 1881 г. была арестована Перовская. Ее опознала на улице хозяйка мелочной лавки Луиза Сундберг, у которой Софья Львовна покупала продукты. В известном здании у Цепного моста (бывшее III отделение), куда жандармы привезли Перовскую, ее, как жилицу Войнову из дома № 18 по Первой роте, признали оба дворника… 14 марта задержаны члены наблюдательного отряда А. Тырков и Е. Оловенникова. 17 марта арестован при выходе из библиотеки-читальни генерала Комарова Н. Кибальчич. Вскоре в засаду, устроенную на квартире Кибальчича, попал М. Фроленко. А затем, в течение 10 дней, арестованы Подбельский, Арончик, Исаев…

Нет, и после таких потерь народовольцы не сдались на милость победителям. Более того, они и не считали себя побежденными. С 20-х чисел марта Исполнительный Комитет занят разработкой плана освобождения осужденных по делу 1 марта. Их предполагалось отбить по пути к месту казни силами 200 – 300 рабочих, разделенных на три группы. Их должны были поддержать все петербургские и кронштадтские офицеры-народовольцы. Группы предполагалось разместить на трех выходящих на Литейный проспект улицах: две – на крайних, одну – на средней. Когда колесницы с «цареубийцами» проходили бы среднюю группу, все три – по сигналу – должны были броситься вперед, увлекая толпу. Боковым группам шумом следовало отвлечь на себя внимание большей части войск, с тем чтобы офицеры, идущие в средней группе, могли добраться до осужденных и скрыться с ними в толпе народа.

Неизвестно, было ли в распоряжении народовольцев требуемое количество рабочих, но что касается офицеров, то они согласились принять участие в нападении на кортеж с осужденными. Однако Комитет в последний момент отказался от своих планов, поскольку пятеро осужденных были окружены невиданным конвоем[46].

10 марта, в день ареста Перовской, народовольцами был принят удивительный документ – «Письмо Исполнительного Комитета Александру III». Через два дня письмо было отпечатано в типографии «Народной воли». Один экземпляр, выполненный на веленевой бумаге, был вложен в конверт с титулом Александра III и опущен в почтовый ящик на Невском проспекте.

Революционный смысл письма не подлежит сомнению. Маркс называл его авторов реальными политиками. Более развернутую характеристику «Письма» дал В.И. Ленин. Он писал:

Написанный с редким чувством собственного достоинства, смело выражающий не только политические, но и нравственные взгляды и требования революционеров, этот документ заслуживает того, чтобы из него были приведены обширные выдержки.

Далее авторы письма стараются последовательно объяснить новому императору причины случившегося.

Каковы же, по мнению народовольцев, перспективы борьбы правительства с революционным движением?

В заключение революционеры излагали те меры, которые спасли бы Россию от напрасных жертв, помогли бы ее трудящимся избавиться от политического бесправия.

Удивительный документ! Конечно, ему свойственны противоречия и тактические слабости. Надежды революционеров, выраженные в нем, говорят о некоторой идеализации личных качеств Александра III.

И все же… Казнив одного самодержца, горстка революционеров обращается к сменившему его монарху как люди, имеющие власть и готовые воспользоваться ею. В «Письме» особенно важны две его основные идеи, ради которых оно, собственно, и написано. Во-первых, попытка изложить политическую программу-минимум «Народной воли». Осуществление ее вело к провозглашению в России широких буржуазно-демократических свобод. Во-вторых, при всей сдержанности тона «Письма», оно явилось революционным ультиматумом Александру III. Ультиматумом тем более для правительства опасным, что оно все еще не представляло в полной мере сил, с которыми ведет борьбу. Правительство не могло верно оценить положение внутри «Народной воли», да ему было и не до оценок в том состоянии нервного шока и мании преследования, в которое его ввергли народовольцы.

Даже волна судебных процессов над народовольцами, начавшаяся после 1 марта, отнюдь не способствовала установлению душевного равновесия властей предержащих. По подсчетам советских историков, было проведено 82 народовольческих процесса. О большинстве из них речь пойдет ниже, но о главном, так называемом процессе «первомартовцев», надо рассказать сейчас.

Процесс этот был особенным. Начать хотя бы с того, что охраны в зал суда нагнали гораздо больше, чем присутствующих, и неизмеримо больше, чем подсудимых. Последних, кроме общей охраны, сопровождали каждого по два жандарма с саблями наголо. Как заметил один из присутствующих, только артиллерии в зале не было. Запрещалось что-либо записывать, тем более стенографировать, но несмотря на это мельчайшие подробности судебного заседания становились широко известны.

Прокурором по делу 1 марта был назначен Н.В. Муравьев – друг детства С.Л. Перовской. В те далекие годы его отец служил губернатором, а Перовский – вице-губернатором в Пскове. Однажды Софья, Вася и Маша Перовские спасли жизнь будущему прокурору, который чуть не утонул во время купания в реке. Детские воспоминания ни в коей мере не повлияли на поведение Муравьева. Подстрекаемый самолюбием (доверили обвинение на таком процессе!), боясь не оправдать надежд двора, Муравьев обрушился на подсудимых всей тяжестью российского беззакония.

Впрочем, обо всем по порядку. Процесс по делу 1 марта 1881 г. был для подсудимых более трудным испытанием, чем любой из других процессов. Уникальное обвинение (цареубийство!) не оставляло им никаких шансов на сохранение жизни. Трудно было рассчитывать «первомартовцам» и на сочувствие общества, метнувшегося после казни царя вправо. А трудящиеся массы слишком плохо знали и еще хуже понимали мотивы этой казни.

Прокурор произнес на процессе одну из самых трескуче-эмоциональных в истории царского суда обвинительную речь, наполнив ее не столько логикой и фактами, сколько ложным пафосом. Используя настроение избранной публики, собравшейся в зале суда, он охарактеризовал русских революционеров как людей «без нравственного устоя и внутреннего содержания». Их идеалы Муравьев уподобил «геркулесовым столбам бессмыслия и наглости». Прокурор не преминул объявить о том, что его оружие – это «еще дымящиеся кровью факты», и о том, что «огненными клеймами сверкают» на деятельности обвиняемых «пять посягательств на жизнь усопшего монарха».

Однако героем процесса оказался вовсе не Муравьев. Им стал Желябов, произнесший необычайную по силе «защитительную» речь. Об этом свидетельствует прежде всего то, что процесс получил в обществе явно нежелательный для царизма отклик. Еще до суда над «первомартовцами» Александр III получил письмо от Л.Н. Толстого, в котором великий писатель советовал императору не казнить революционеров, а призвать их к себе, дать денег и отправить в Америку. 28 марта перед тысячной аудиторией с призывом оправдать «первомартовцев» выступил профессор Петербургского университета В.С. Соловьев. Свою речь, в которой он протестовал против смертной казни вообще, Соловьев закончил словами: «Он не может не простить их! Он должен простить их!»

На призывы двора не поддаваться гуманным советам Александр III ответил:

Царь свое слово сдержал.

Бросив на суде очередной вызов порядкам самодержавной России, «первомартовцы» не изменили своим взглядам и в последние минуты жизни. Они выбрали своим оружием «безмолвную проповедь», всем своим видом показывая палачам, что революционер и на эшафоте остается верен себе.

Когда их везли на казнь, только Тимофей Михайлов пытался обратиться к толпе (есть свидетельство, что он кричал: «Нас всех пытали»), но барабанщики, включенные в состав эскорта, заглушили его.

Из окон классов казенной гимназии на Бассейной улице (ныне улица Некрасова) смотрели на последний путь «первомартовцев» тогдашние гимназистки Н.К. Крупская, М.Ф. Андреева, дочери Ф.М. Достоевского.

На месте казни несколько женщин были арестованы за то, что приветствовали Перовскую. Но самое ужасное произошло во время исполнения приговора над Т. Михайловым, который дважды срывался с петли и был повешен лишь на третий раз. Даже часть солдат, стоявших в оцеплении, громко заговорили о помиловании Михайлова, за что тут же были отправлены под арест.

Официальный отчет о казни отмечает, что «осужденные преступники» казались довольно спокойными, особенно Перовская, Желябов, Кибальчич, бодрость не покидала их до последней минуты, и что даже на эшафоте Желябов улыбался, а на лице Перовской был заметен румянец.

Это была последняя в России публичная смертная казнь. 26 апреля 1881 г. царским указом публичное исполнение смертной казни отменялось. Теперь революционеров казнили в «пределах тюремной ограды» или другом специальном месте.

Вторая революционная ситуация была практически исчерпана, но «Народная воля» пока не умерла. Правда, аресты в марте – апреле нанесли непоправимый урон Исполнительному Комитету. Лишь восемь его членов оставались на свободе. Они переезжают в Москву, где сохранилась довольно сильная народовольческая группа во главе с П. Теллаловым и М. Ошаниной.

На первый взгляд излишне оптимистично звучат строки из письма М. Ошаниной к В. Фигнер: «Оправляемся от тяжелых потерь и вскоре будем столь же сильны, как прежде». Однако эта убежденность имела под собой некоторое основание. Лето 1881 г. ознаменовалось для царской России традиционным голодом. Явились и его постоянные спутники: безработица и дороговизна. Усилилось не затухавшее и до этого брожение крестьянства. Правительство ответило на него «Положением об усиленной охране», по которому Россия вновь оказалась на военном положении. Заработала в полную мощь типография «Народной воли». 2 марта отпечатана прокламация «От рабочих, членов партии „Народная воля“»; тогда же – «Честным мирянам, православным крестьянам и всему народу русскому. Объявление». И пошло: 22 июля – «Листок „Народной воли“» № 1; 24 августа – «Русскому рабочему народу»; тогда же – «Исполнительный Комитет – офицерам русской армии»; 3 сентября – «Славному казачеству войска Донского, Уральского, Оренбургского, Кубанского, Терского, Астраханского, Сибирского и иных войск от Исполнительного Комитета „Народной воли“. Объявление»; 15 января 1882 г. – «К русским солдатам».

Зачем мы перечисляем эти документы? В первую очередь затем, чтобы подчеркнуть, что активность народовольцев вплоть до лета 1881 г. была достаточно велика. Кроме того, хотелось бы, чтобы читатель сам заметил, как меняется адресат революционных прокламаций. Простое перечисление народовольческих изданий ставит перед нами два важнейших вопроса: что произошло летом 1881 г. (именно с осени этого года активность типографии уменьшается)? Далее – почему от агитации в рабочем классе, крестьянстве революционеры переходят ко все более широкой агитации в армии?

На первый вопрос ответить несложно. В апреле 1881 г. были арестованы активные члены Исполнительного Комитета, работавшие в деревне. В мае – раскрыта типография на Подольской улице в Петербурге. До лета выпуск литературы шел как бы по инерции, затем ее поток стал уменьшаться.

Со вторым вопросом дело обстоит сложнее. В конце 1881 г. департамент полиции, оценивая опасность революционной пропаганды, констатировал:

Для того чтобы понять, что же не устраивало народовольцев в складывающейся в деревне ситуации, необходимо сопоставить это свидетельство с основными положениями прокламаций революционеров, обращенных в летние месяцы 1881 г. к крестьянам.

Первые из них, в духе «Письма Исполнительного Комитета Александру III», советовали крестьянам требовать передела всей земли поровну между всеми, кто ее обрабатывает; ограничения власти царя выборными от деревень и всего народа; замены постоянной армии народным ополчением. Однако по мере того как становилось ясно, что 1 марта не стало сигналом к широкому общественному подъему, в нелегальной печати все чаще звучала мысль о необходимости для партии взять на себя инициативу начала восстания.

Уже в августе 1881 г. в прокламации «Русскому рабочему народу» говорится:

Как же мыслилось это «низвержение»? Исполнительный Комитет брал на себя почин восстания. Народ же должен быть «наготове». Ему советовали «сговариваться между собой», «запасаться оружием», «не верить начальству». Те же советы и идеи звучали в прокламации, выпущенной 3 сентября 1881 г. и обращенной к казакам Дона, Урала, Кубани, Оренбурга и Сибири.

Иными словами, начиная с лета 1881 г. народовольцы все более ограничивают свои задачи, постепенно сводя их к заговору, к попытке захватить власть в стране только силами организации. Об этом же свидетельствовала и В.Н. Фигнер, которая разочарованно признавала, что

Путь, на который увлекала «Народную волю» как логика развития ее методов борьбы, так и слабость массового движения в эти годы, привел к открытому и полному отказу от пропагандистской работы среди крестьян. Газета общества высказалась по этому поводу весьма категорически: «Организация крестьянских сил не входит в наши расчеты». Более того, крестьянское движение, по мнению автора статьи, способно «в минуту действия породить не более как хаос и анархию».

На какие же силы рассчитывали революционеры теперь, отказавшись от пропаганды в народе и уповая на фантастическую идею политического заговора? Ответ на этот вопрос дает свидетельство тогдашнего военного министра Ванновского. Он писал:

Действительно, именно на армию, точнее на офицерство, было обращено основное внимание народовольцев вскоре после 1 марта 1881 г.

Член уже упоминавшегося военного центра поручик Рогачев в начале 1882 г., взяв двухмесячный отпуск, объезжает Москву, Орел, Смоленск, Витебск, Ригу, Митаву, Вильно, пытаясь создать здесь местные военные группы. Позже, в показаниях на следствии, Рогачев отметил ту особую легкость, с которой ему удалась его миссия:

Народовольческая пропаганда проникла в военные училища: Константиновское, Александровское, Омскую военную гимназию и другие. В них, как и в армейских частях, нередко находили при обысках прокламацию «Исполнительный Комитет офицерам русской армии».

И вновь – интереснейшая и поучительная перекличка поколений революционеров России: декабристов и народников. Их, стоящих друг от друга достаточно далеко, внезапно сближают надежды на армию как на основную движущую силу революции. Дело не в том, что два поколения революционеров России разделяет около шестидесяти лет. Дело в том, что за эти годы опыт декабристов был тщательно проанализирован. Критике в первую очередь подверглось подчеркнутое нежелание деятелей 14 декабря опереться в ходе революционного выступления на народные массы, упование лишь на армию. И вот теперь, много лет спустя, после яростных споров, выстраданных теорий, та же проблема: военная или народная революция. Означает ли это, что освободительное движение в России в начале 1880-х гг. было отброшено на 60 лет назад?

Конечно, нет. В.И. Ленин писал о борьбе народовольцев:

Их действительно была горсть. Стоило правительству арестовать большинство деятелей Исполнительного Комитета, как оказалось, что опора партии и в городе, и в деревне чрезвычайно слаба. Вся сила «Народной воли» заключалась в этих 30 – 40 молодых людях, обладающих исключительными нравственными качествами, смелостью, готовностью к самопожертвованию. А дальше проявилась закономерность, при которой сужение круга борцов – при узкой социальной базе революционного движения – приводит к утопическим, судорожным надеждам на армию, военную революцию.

Правда, народовольцы, обращаясь к офицерам, не забывали и о солдатах. Листовка «К русским солдатам» по своему построению и по языку отличается от прокламаций, обращенных к офицерам.

Прокламация призывала солдат не слушаться царя, если он призовет идти против народа. Ведь народ поднимется против правительства, потому что разорен податями и поборами, отдан в руки становых и урядников. Заканчивалась прокламация указанием-просьбой «быть на страже, дабы вовремя помочь народу».

Постепенно народовольческая пропаганда отступала из центральных областей России на юг страны. Опорными пунктами становятся Одесса и Николаев, где обосновались главные организаторы движения: член Исполнительного Комитета В. Фигнер, лейтенант флота Буцевич, а также подполковник М. Ашенбреннер. О последнем с особой теплотой отзывались все товарищи. В. Фигнер вспоминала:

О деятельности Ашенбреннера в 1870 – 1880-х гг. лучше всего говорят материалы дознания. Начав с агитации среди офицеров, он создал в Николаеве военный кружок, куда входило более 30 человек. На заседании кружка изучались работы Герцена и Фейербаха, Чернышевского и Маркса, Лаврова и Лассаля. Обсуждая прочитанное, офицеры указывали на недостатки существующего строя, общественной и государственной жизни, излагали научные выводы, причем воспринимали их как руководство к действию. Но сильнее всего на членов кружка действовали борьба «Народной воли» и судьбы народовольцев.

В Одессе военно-революционный кружок был сформирован при участии В. Фигнер. Офицеры объединились с целью стать на сторону народа в случае общего восстания против правительства. До тех пор каждый член кружка был обязан по мере сил и способностей набирать между офицерами новых членов.

Основная задача первой программы кружков юга звучала так:

Все резко изменилось с приездом на юг в декабре 1881 г. Буцевича. Он предложил отказаться от минимальных услуг и оказать действенную помощь революционерам. Прежде всего он рекомендовал принять программу «Народной воли» и стать ее членами. Более того, у Буцевича был готов план действий кружков юга России. Он намечал провести мобилизацию сил, которые должны выступить по призыву «Народной воли». По подсчетам Буцевича, мобилизованными могли оказаться около ста человек из провинции, плюс моряки, артиллеристы и пехотинцы (члены организации) Петербурга и Кронштадта. Далее события рисовались Буцевичу таким образом:

Фантастичность этого плана очевидна, но чем он хуже планов, предлагавшихся ранее Исполнительным Комитетом? К тому же Буцевич развивал его с таким жаром, с такой заразительной убежденностью, что увлек им офицеров. Они уже обсуждали вопросы о сборных пунктах, о районах восстания…

Правда, В. Фигнер была пока больше занята организацией покушения на военного прокурора-садиста Стрельникова и устройством подпольной типографии в Одессе, хозяином которой был назначен С. Дегаев.

Военный прокурор Одессы Стрельников был казнен С. Халтуриным и Н. Желваковым 18 марта 1882 г. среди бела дня в центре города. Народовольцам, правда, не удалось скрыться с места покушения. Оба они были преданы военному суду. Приговор и скорость его вынесения предопределены телеграммой Александра III министру внутренних дел:

Торопясь как можно точнее исполнить приказ императора, генерал-губернатор Одессы Гурко «уложился» в 24 часа. Он успел за это время осудить Халтурина с Желваковым и казнить их неопознанными[49].

А в начале июня 1882 г. был арестован Буцевич. «Народная воля» вновь лишилась руководителя военной организации. Тем же летом последовали аресты Грачевского, Прибылевой-Корбы и других членов Исполнительного Комитета. Аресты вновь были связаны с террористическим предприятием, задуманным Комитетом против подполковника Судейкина – восходящей «звезды» российского сыска, широко применявшего в борьбе с революционерами подкуп и провокации.

В марте 1882 г. в Петербурге организуется динамитная мастерская Прибылевых. Однако Судейкину к этому времени удалось окружить остатки «Народной воли» провокаторами и шпионами. К моменту, когда бомба была готова, динамитную мастерскую блокировала полиция, проникшая туда под видом печников и полотеров… После этого провала, летом 1882 г., в Париж эмигрировали двое из трех оставшихся на свободе членов старого Исполнительного Комитета: М. Ошанина и Л. Тихомиров. В России осталась одна В. Фигнер, отказавшаяся покинуть свой пост и уехать за границу. Силы «Народной воли» были окончательно подорваны. Начиналась ее краткая и мучительная агония.

Правда, летом 1882 г. об этом еще не подозревали ни разрозненные народовольческие кружки, ни правительство. «Священная дружина»[50], созданная двумя графами – Воронцовым-Дашковым и Шуваловым, пыталась даже вести переговоры с «Народной волей» о прекращении террора. К тому же – не навсегда, а лишь на время коронации в Москве Александра III.

Посла к народовольцам «Священная дружина» нашла действительно достойного – Н.К. Михайловского, публициста, сотрудничавшего и с нелегальными изданиями. Михайловский по известным ему каналам нашел В. Фигнер в Харькове, где и предложил ей начать переговоры с правительством. В качестве основного требования революционеры, по его мнению, могли бы выставить амнистию политических заключенных[51].

Вера Николаевна, почувствовав в самой идее переговоров полицейскую провокацию, отказалась от них. Да и занята она в это время была совсем иным. Почти два года после покушения 1 марта она переезжала из города в город; названия их мелькали, как в железнодорожном справочнике: Петербург, Москва, Одесса, Харьков, Орел, Воронеж, Киев. И вновь: Москва, Одесса, Харьков… Для нее не существовало вопроса – уезжать или нет за границу. Ее мучило иное – удастся или нет воссоздать организацию, «наподобие того, что было разрушено».

Фигнер понимала, что, с одной стороны, кроме как из военной организации, людей было взять неоткуда, а с другой – цели, поставленные Буцевичем, отодвинулись в едва обозримое будущее. И вот – выходят в отставку Рогачев и Ашенбреннер, собираются сделать то же Крайский и Ювачев…

Притока же новых членов в военную организацию не было, намеченные планы оставались на бумаге. В конце 1882 – начале 1883 г. Ашенбреннер объехал Петербург, Псков, Минск, Ригу, Усть-Двинск. Нашел там «три хорошо организованных кружка с единой программой». Ашенбреннер выражал надежду на оживление движения, но до Москвы ему доехать не удалось. Михаил Юльевич был арестован в марте 1883 г.

Месяцем раньше предательство навело охранку на след В. Фигнер. В марте 1883 г. были арестованы Рогачев и Похитонов. К лету на воле не осталось ни одного члена военной организации[52]. Фактически это был конец «Народной воли» – последней крупной организации революционного народничества.

Позже делались попытки создания народовольческих кружков. Специально приехавший из-за границы Лопатин пытался вновь связать остатки народовольцев во всероссийскую организацию. Однако все старания народников оканчивались новыми быстрыми арестами, судебными процессами, жертвами… Впрочем, оставалась еще последняя арена борьбы революционеров с правительством – судебные процессы, скамья подсудимых, эшафот.

В течение 1870-х гг. царизм успел проделать большую часть судебной контрреформы, и народовольцам пришлось иметь дело с таким судом, который мог по закону расправиться с ними упрощенным, т.е. самым выгодным для царизма, способом. Далеко ушло то время, когда политические дела доверяли суду присяжных. Народовольцев судили, главным образом, военные суды и Особое присутствие Сената[53].

В залы суда начиная с 1879 г. все решительнее запрещался доступ публики. На политические процессы именные билеты распространялись среди доверенных лиц. Да и раскрывая газеты, граждане Российской империи узнавали о ходе политических процессов очень немного – ровно столько, сколько позволяли полиция и Министерство внутренних дел.

Но и это было еще не все. Председатели процессов над народовольцами – эти, по выражению Лаврова, «судьи-лакеи», «судьи-палачи» – пытались лишить подсудимых возможности защищаться. Они не только прерывали народовольцев и лишали их слова. Дело доходило до того, что сенатор Дейер, например, пытался запретить законные свидания защитников с их подзащитными. Иными словами, в подавляющем большинстве суд не столько судил народовольцев, сколько подводил их под приговор, заранее продиктованный императором или генерал-губернатором. Законных обвинительных актов и приговоров на процессах «Народной воли» не встречалось.

Помимо смертной казни в качестве приговора широко применялась царская «милость» – замена смертной казни заключением в крепость или осуждением на долголетнюю каторгу и ссылку. Крепость – это палаческое обращение охраны, голод, холод, сырость, затхлый воздух, цинга, ревматизм, туберкулез, душевные расстройства…

Каторга… Об ее условиях мало что знали даже ведающие ею столичные чиновники. Один из них совершенно официально говорил: «О Средне-Колымске мы ничего больше не знаем, как то, что там жить нельзя». Действительно, как же там было жить, когда за «неуважение» к начальству избивали прикладами, невзирая на пол, а любые попытки протеста наказывались приковыванием к тачке. И все же царизм редко прибегал к беспроигрышному для себя «милосердию». Он боялся народовольцев даже пленных, замурованных, избитых, больных. Боялся их даже мертвых. Не зря же казненных «первомартовцев» хоронили под большим секретом. Кладбище охраняла сотня казаков. Могила была тщательно замаскирована. Смотрителя кладбища вынудили дать подписку о том, что он никогда не укажет могилу и не назовет имена похороненных. Специальный охранник был приставлен к нему и в течение ряда лет неотступно следил за смотрителем.

Вот в таких нечеловеческих условиях «Народная воля» сумела превратить судебные процессы в поле битвы с царизмом. К моменту возникновения «Народной воли» русские революционеры успели выработать обязательные правила поведения на следствии и суде. Впервые пункт, оговаривающий эти правила, был включен в устав «Земли и воли» в 1878 г.

Такого же взгляда придерживался Исполнительный Комитет «Народной воли». Желябов, Михайлов, Перовская назвали себя на следствии не членами Комитета, а его агентами. Это придавало партии особый вес и обаяние: если уж Желябов и Перовская – лишь агенты, то каковы же руководители!

Процессы «Народной воли» сразу же обратили на себя внимание современников. Главными их особенностями стали заявления подсудимых о своей принадлежности к революционной партии и пропаганда ее идей и дела.

Никогда ранее царский суд не слышал таких партийных заявлений, какие прозвучали на первом же процессе «Народной воли». Член Исполнительного Комитета С. Ширяев заявил:

Об этом же позже говорили А. Желябов, А. Михайлов, В. Фигнер… Народовольцы в своих речах на суде отстаивали единство идеалов партии и народа. М. Грачевский говорил:

На процессах народовольцы достаточно подробно изложили свою программу политического преобразования России. Более того, они объяснили обществу, что партия была вынуждена заняться террором, что он вытекал не из революционной теории, а из политики царизма по отношению к обществу, трудящимся массам. Да и не против человека – Александра II – вели они борьбу, а против императора как враждебной силы; война шла не с личностью, а с принципами абсолютизма.

Народовольцы бережно охраняли достоинство партии. На процессе «20-ти» А. Михайлов в ответ на выпады прокурора заявил, что «Народная воля» – это не «шайка убийц», а политическая партия, борющаяся за «вознесение интересов народа выше интересов единодержавия». Даже палач «первомартовцев» – прокурор Муравьев вынужден был признать идейность выступлений народовольцев. Он писал, что в последнюю минуту расчета с правосудием они думают не о своей личности, а об интересах сообщества, к которому принадлежат[54].

Главный источник силы революционеров заключался в их убежденности. Она помогала им выдерживать издевательства российских судов, не защищаться, а нападать, привлекая под знамена организации новых борцов. Именно осознанная идея революции не просто позволяла, а заставляла их в последние минуты думать не о себе, а об оставшихся на свободе товарищах.

Вчитайтесь сами в письмо из крепости А.Д. Михайлова и решите, что это: прощание с товарищами или план дальнейшей борьбы.

Борьба таких людей, суды над такой организацией, естественно, вызвали широкий отклик как в России, так и за рубежом. Либералы и консерваторы внутри страны с одинаковым пылом клеветали на народовольцев, с одинаковым злорадством писали о самосудах и расправах столичной толпы с людьми, внешне похожими на интеллигентов, студентов, революционеров. Такое действительно случалось. Но реакция петербургской толпы – вовсе не отклик трудящихся масс России на борьбу «Народной воли». Тем более что расправы в столице провоцировались полицией, да и начаты были именно ею. К 10 марта, по сообщению около-правительственной газеты «Новое время», только на Выборгской стороне Петербурга было арестовано 200 человек.

Представление о действительном отклике трудящихся масс России на борьбу революционеров можно получить при анализе числа и содержания важнейших дознаний по делам о государственных преступлениях. Число их по годам выглядит следующим образом:

Что можно сказать об этих цифрах? Число дознаний находится в прямой зависимости от интенсивной борьбы «Народной воли» с правительством. Наибольшее число привлеченных падает на 1882 г., являясь, видимо, отражением акта 1 марта 1881 г. и судебных процессов над народовольцами, последовавших за ним. Не менее важно и то, что влияние борьбы народовольцев не исчезает, не прекращается в течение целого ряда лет. Причем социальный состав привлеченных к дознаниям с 1881 по 1891 г. остается почти неизменным: процент крестьян, мещан и низших военных чинов колеблется от 62 до 83.

Все это говорит о том, что, при несомненной слабости связей «Народной воли» с широкими трудящимися массами, отголоски ее борьбы не только доходили до городских и сельских низов, но и будили в них отклик, смутные надежды на перемены. Почва была тронута, и семена, брошенные в нее, не пропали.

По-настоящему триумфальный отклик вызвали события 1 марта 1881 г. и суд над «первомартовцами» за границей. Они до полусмерти напугали европейских правителей и правительства. Фактический глава Германии Бисмарк после убийства Александра II велел своему посольству в Петербурге сообщать ему дважды в день о положении дел в российской столице. «Если я не получу очередной телеграммы, – наставлял он посла, – то буду считать, что телеграф больше не работает».

Совершенно иначе воспринимали борьбу русских революционеров прогрессивные силы Европы, Азии, Америки. В Чикаго собрался двухтысячный митинг, приветствовавший цареубийство, он был повторен на следующий день в Нью-Йорке. 4 марта в Париже расклеены прокламации с поздравлениями русским социалистам и восхвалением их мужества и энергии. В Лондоне проведен митинг, посвященный революции 1848 г., Парижской Коммуне 1871 г. и убийству русского императора. После лекций русского революционера П.А. Кропоткина в Глазго и Эдинбурге толпы рабочих кричали на улицах «ура» в честь народовольцев. Приветственные адреса «Народной воле» подписаны в Египте, Уругвае, Японии, Китае… О Желябове и Михайлове, Перовской и Кибальчиче, Клеточникове и Гриневицком говорили руководитель венгерских социалистов Л. Франкель, чешских – Л. Запотоцкий, итальянских – Ф. Туратти; их приветствовали Б. Шоу и Г. Ибсен.

Да, конечно, народовольцы ошибались. Ошибались, надеясь на революционность крестьянства, на социалистический характер общины, ошибались, рассчитывая на то, что революция не за горами. Но эти ошибки, по словам В.И. Ленина,