Революционные народники. Книга для учащихся старших классов

Софья Львовна Перовская (1853 – 1881)

Меньше всего эта губернаторская дочь похожа на избалованную кисейную барышню. Ей приходилось играть десяток ролей, нет, не играть, а жить десятком разных жизней. Но никогда она не была существом изнеженным, рафинированным. Этого-то, наверное, Перовская и не могла бы сделать.

Трудно представить себе бóльшую разноголосицу, чем та, которую вызывал у друзей и врагов образ Софьи Перовской. Авторы официального полицейского отчета о социалистическом движении в России посвятили немало страниц первой русской женщине, казненной по политическому процессу, вылив на нее ушаты грязи и обвинив во всех мыслимых грехах. Самое подлое заключается в том, что полицейские, упрекая Перовскую в лицемерии, порочности, злости, жестокости, бессердечии, высокомерии, упрямстве, грубости, деспотизме (и все это всего лишь на одной странице отчета!), пытаются подтвердить свое обвинение ссылками на свидетельства ее товарищей по революционной работе.

Давайте посмотрим, как действительно вспоминали о Софье Львовне, Соне, ее друзья, как они к ней относились. Начнем с того, что появление в их среде дочери аристократа не вызвало у революционеров удивления. Наоборот, путь Перовской в революцию они считали типичным для российской молодежи 1870 – 1880-х гг. Тяжелая жизнь в семье, где отец, самодур и крепостник, не только сам издевался над матерью, но заставлял и сына оскорблять ее, толкала дочь к самостоятельности, к знаниям, закаляла характер. Начав в 15 лет посещать женские курсы, Софья Львовна как могла противилась требованиям отца покинуть курсы и в конце концов бежала из родительского дома[56].

Восемнадцатилетняя «юная…, чрезвычайно миловидная белокурая девушка с пухленькими розовыми щечками, с высоким выпуклым лбом и голубыми глазами» становится одним из активнейших членов кружка «чайковцев». Характерно, что уже здесь, в начале революционного пути, Перовская окружена восхищением и любовью товарищей. Вокруг нее даже складываются легенды. Одна из них рассказывает, как молодая девушка проникает в логово «чудовищного зверя» – в III отделение. Через подкупленного жандарма она связывается с сидящими там товарищами, получает и передает им записки и всякие поручения, видится с ними в камерах. Совершенно сказочным образом выводит товарищей для свидания с единомышленниками на воле, получает все следственные дела из III отделения, а вечером блистает на аристократических балах. Словом, «является какой-то сказочной феей, которая чарами своими производит чудеса». Чудеса чудесами, но Перовскую у «чайковцев» действительно любили.

Действительность революционной работы была гораздо более прозаической, чем в легендах, и куда более сложной. Перовская и впрямь отвечала за сношения с арестованными товарищами, однако никаких чудес ей делать не довелось. Правда, записки и из тюрьмы, и с воли доходили до адресатов аккуратно, как и передачи в тюрьму. Кроме того, Софья Львовна являлась одной из самых активных пропагандисток на рабочих окраинах Петербурга. После, в 1872 г., была учительницей в Тверской и Самарской губерниях, оспопрививательницей, внимательно знакомящейся с жизнью и настроением крестьян; и вновь – пропаганда среди рабочих Петербурга. В 1873 г. – арест, освобождение. В 1878 г. – новый арест, оправдание по процессу «193-х», вновь арест и переход на нелегальное положение. Обычный путь русского революционера 1870-х гг. За что же так любили и уважали именно Перовскую, почему перед ней и ее памятью восторженно преклонялась молодежь 1880 – 1890-х гг.?

Прежде всего, наверное, за редкую цельность взглядов и поступков.

Согласно взглядам эпохи и своим, Перовская была великим аскетом, ходила по-мещански повязанная платком, в ситцевом платье… Это отнюдь не являлось для нее театральным нарядом, какой-то нигилистической формой. Одежда, как и все остальное, была для Софьи Львовны принципиальным выражением ее взглядов. В.Н. Фигнер вспоминает:

Ее отличали величайшая скромность и полное растворение в деле, которому она служила. На вопрос своего любимого товарища М. Фроленко («Михайлы»), как ей удалось бежать по дороге в ссылку, Перовская бросила коротко: «Просто». На самом деле история побега стоит того, чтобы ее рассказать.

Из Приморского (Крым), где ее арестовали в доме матери, до Москвы Перовская ехала поездом без пересадок в сопровождении двух жандармов. В Москве ее сдали приставу; ночевала Софья Львовна в подвале Тверской части. Отоспалась в поезде до Чудова, откуда с двумя новыми конвоирами надо было добираться до Повенца на перекладных. Вояки-конвоиры ей на этот раз попались ушлые: решив сэкономить прогонные деньги, они задумали от Волхова до Повенца в Олонецкой губернии плыть пароходом (так было ближе, удобнее, а главное – дешевле).

Нужный пароход отправлялся только на следующий день, и теперь многое зависело от того, где их разместят на ночь. Заночевать пришлось на вокзале, в отдельной комнатке: диван, круглый столик, стул – больше ничего, при всем желании, не втиснешь. Перовская попросила конвоиров купить ей еды и поужинать вместе с ней. Пожалуй, первый и последний раз она играла роль этакой девочки-отличницы, неизвестно как оказавшейся замешанной в «дело о пропаганде». После ужина легли спать: Софья Львовна – на диване, один из конвоиров – у порога, другой – дежурил, сидя в комнате на стуле. Через два часа (было около 1 часа ночи) дежурный сменился, а поезд на Москву, как заметила Перовская, уходил в 2.40. Она лежала не шевелясь и мысленно умоляла солдата заснуть. Наконец голова дежурного свесилась на грудь…

Софья Львовна осторожно спустила ноги на пол, сделала из пальто и чемоданчика «человеческую фигуру» на диване и, укутавшись в платок, выскользнула в коридор. Поезд она ожидала под железнодорожным мостом, в полной темноте. План ее был прост: броситься к вагону в последний момент перед отходом поезда – со ступенек кондуктор побоится ее сталкивать. Действительно, поворчав на «деревенщину» (такова была новая маска Перовской), кондуктор довез ее до Чудова. В тот же день она была в Петербурге.

О себе она рассказывать не любила. Вообще в ее натуре соединялись женственная мягкость и мужская суровость, умение обдумать ситуацию и действовать быстро, по обстоятельствам. Один из товарищей говорил о Перовской: «Кремень – холодный он, а ударишь по нему – искры сыпятся».

Подтверждая это мнение, С. Степняк-Кравчинский восхищенно писал:

Следует добавить, что Перовская была хорошим диалектиком, умела вести дискуссии, и переубедить ее удавалось не часто, так как взгляды свои она вырабатывала основательно и защищала, что называется, «до последнего патрона». Может быть, поэтому «политики» не пригласили Софью Львовну на воронежский съезд, опасаясь, что она – убежденная «деревенщица» – сумеет убедить товарищей продолжать работу по-прежнему.

Опасения, как мы знаем, напрасные. Софья Львовна умела предвидеть события и твердо идти им навстречу. По свидетельству Кропоткина, она единственная,

При всей суровости, строгой дисциплинированности, жестком самоограничении, ничто человеческое не было чуждо Перовской. Единомышленники отмечают ее нежную душу, преданность и надежность в дружбе, умение звонко и заразительно смеяться, горячую любовь к матери. Какое нежное и ободряющее письмо написала ей Софья Львовна накануне казни:

Отношение к Перовской правительства и полиции? Их клевету можно понять. Она была довольно жалким ответом на то нескрываемое презрение, которое выказала им Софья Львовна. Ложь официального отчета – это попытка отомстить дочери аристократа за нарушение верности своему классу, попытка хоть как-то подорвать престиж грозного политического противника.

Николай Иванович Кибальчич (1853 – 1881)

В воспоминаниях народовольцев – даже если воспоминания занимают два-три тома – Кибальчичу посвящено совсем немного строк. Наверное, его партийный псевдоним – «Техник» – во многом объясняет эту кажущуюся странность. Николай Иванович всегда был в центре подготовки покушений и одновременно – в тени.

В 1878 г. Кибальчича – студента Медико-хирургической академии, обвиняемого в хранении запрещенной литературы, выпустили из тюрьмы за нехваткой улик после трехлетнего заключения. Тогда же он согласился на предложение Ал. Михайлова и Квятковского вступить в кружок под названием «Свобода или смерть». С тех пор Николай Иванович начал заниматься проблемой изготовления динамита домашним способом, т.е. стал «политиком». До дня ареста Кибальчич живет на конспиративных квартирах, живет под постоянной угрозой или взорваться во время опытов, или быть арестованным на «месте преступления». В этих условиях к 1879 г. ему и его помощникам удается изготовить несколько пудов динамита.

Одесса. Подготовка к взрыву царского поезда. Среди главных действующих лиц, готовящих покушение, – Кибальчич. Нет, он не будет закладывать мину под железнодорожное полотно или подавать сигнал к взрыву. Его дело – изобретение лучших запалов, доставка взрывчатки в Одессу, расчеты последствий взрыва. Эта подготовительная работа отняла у Николая Ивановича столько сил, что он, по воспоминаниям товарищей, при переезде из Одессы в Александровск заснул в зале первого класса Харьковского вокзала. Введено военное положение, в связи с возвращением императора из Ялты в столицу вокзал кишит шпиками, а Кибальчич спит на вокзальном диване, так как четверо суток не смыкал глаз.

Подготовка С. Халтуриным взрыва царской столовой в Зимнем дворце. Кибальчич не встречался со Степаном Николаевичем, не разрабатывал планов взрыва. Он в эти дни вообще почти не выходил на улицу, готовя в домашних условиях, кустарными способами те килограммы взрывчатки, которые передавали Халтурину Квятковский и Желябов.

Он производил динамит и тогда, когда его товарищи вели подкоп на Малой Садовой, готовясь к последней схватке с Александром II. А еще он успевал быть легальным литератором Самойловым, публицистом Дорошенко в нелегальных изданиях, хозяином тайной типографии Агаческуловым. Ему принадлежит программная статья под названием «Политическая революция и экономический вопрос», напечатанная в № 5 «Народной воли» 23 октября 1881 г.

Кибальчич считал идеалом свободный труд на благо Родины. «Ту изобретательность, – говорил он на суде, – которую я проявил по отношению к метательным снарядам, я, конечно, употребил бы на изучение кустарного производства, на улучшение способа обработки земли, на улучшение сельскохозяйственных орудий и т.д.». Но так уж сложились российские обстоятельства и судьба Кибальчича, что вместо всего этого он должен был заниматься динамитом, гремучим студнем, метательными снарядами. Пустырь за Невой, против Смольного института. Здесь накануне 1 марта Николай Иванович обучал метальщиков обращению с новым, разработанным им снарядом. Заодно этот снаряд и испытывал, поскольку полностью его свойств как следует не представлял и сам как изобретатель. Единственное, что Кибальчич мог сказать перед испытаниями, было следующее: «Аппарат этот должен взрываться от удара и даже от сильного сотрясения…»

Тимофей Михайлов по знаку «Техника» сильно бросил жестянку, завизжали осколки, комья земли. Кибальчич первым поспел к месту взрыва. Белый снег разорвала воронка, по краям ее виднелись пятна копоти, по снегу вокруг будто прошлись метлой.

Испытания закончились. Николай Иванович ушел, ограничившись предположением о том, что при взрыве, судя по образцу, все живое должно быть уничтожено в радиусе 15 – 18 саженей. Ушел, чтобы после 15 часов непрерывной работы подготовить четыре снаряда к 1 марта 1881 г.

А на суде эксперты, беся председателя процесса Фукса, восхищались метательными снарядами Кибальчича и сожалели, что таких гранат нет на вооружении русской армии. Да что эксперты! Хорошо еще не выступил на процессе генерал Тотлебен. Он отзывался о Кибальчиче и Желябове так:

Именно процесс, кстати, показал, что в Николае Ивановиче больше всего было не от техника и не от идеолога революционного движения, а от настоящего большого ученого. Когда эксперт, генерал Мравинский, заявил, что гремучий студень, которым были начинены метательные снаряды, не мог быть изготовлен в домашних условиях, следовательно, он ввезен из-за границы, судьи оживились. Еще бы! Авторитетное мнение генерала позволяло заговору «против особы государя императора» распространиться за пределы России. Но все эти надежды лопнули после выступления Кибальчича, который заявил: «Я должен возразить против экспертизы о том, что гремучий студень заграничного приготовления. Он сделан нами». И прочитал лекцию о динамите, не забыв познакомить слушателей с историей вопроса.

Председателю суда Фуксу Николай Иванович запомнился особо.

Присяжный поверенный Герард, назначенный защитником Кибальчича, был поражен, когда, прийдя в камеру, увидел, что его 28-летний подзащитный озабочен не изысканием способов защиты, а проектом какого-то «воздухоплавательного снаряда». Николай Иванович мечтал только о том, чтобы ему дали закончить математические расчеты изобретения. Это был, ни много ни мало, проект даже не «воздухоплавательного», а космического аппарата.

Кибальчич успел закончить расчеты и отправить их по начальству. В сопроводительном письме говорилось:

Начальство заверило заключенного, что его проект передадут на расследование ученых. И он ждал 28, 29, 30 марта… Позади суд, впереди казнь, до нее три дня, а ответа не было.

31 марта Кибальчич написал новое письмо с просьбой встретиться с кем-либо из членов ученого комитета, рассматривавшего его проект. Он знал, что послезавтра может быть уже поздно. Письмо прочел министр внутренних дел и передал его секретарю. На прошение легла резолюция: «Приобщить к делу о 1 марта». А на проекте Кибальчича значилось следующее:

Ученым Николай Иванович оставался до последней минуты. Перед казнью в камеры смертников были допущены священники, чтобы получить от «первомартовцев» «церковное покаяние». Кибальчич, свидетельствует документ, два раза диспутировал со священником, от исповеди и причастия отказался. В конце концов он попросил священника оставить его.

Таким и был Кибальчич перед казнью – техник революции, смелый ученый, первым решивший осуществить на практике мечту человека о полетах в космос.

Как показало время, не он один среди народовольцев живо интересовался наукой. Почетный член Академии наук СССР, химик, математик и физик Н.А. Морозов; крупнейший биохимик, академик А.Н. Бах; член-корреспондент Академии наук СССР, антрополог и этнограф Л.Я. Штернберг; профессор-геолог И.Д. Лукашевич; Ю.Н. Богданович, разработавший проект аэроплана, – все они в прошлом члены «Народной воли».

Андрей Иванович Желябов (1851 – 1881)

Первое, достаточно близкое знакомство властей с Желябовым произошло на процессе «193-х». Но тогда ни публика, заполнившая тесный зал суда, ни адвокаты, ни члены суда не обратили внимания на молодого человека, уже отсидевшего полгода в «одиночке» (другие ждали суда два-три года). К тому же речей на процессе Андрей Иванович не произносил, да и «не по чину» ему еще было говорить от лица революционной России. За спиной у него осталась привычная для 70-х гг. XIX в. «студенческая история»: исключение из Одесского университета за попытку пропаганды среди крестьян. Одним словом – обычная тогдашняя неблагонадежность, которая далеко не у всех молодых людей превращалась в подлинную революционность.

Кое-кто бросался в оппозиционность очертя голову; кто-то присоединялся к ней под влиянием духа времени; кто-то «поддерживал», но лично не участвовал; кто-то шел разрушать, а там – посмотрим. С Желябовым было по-другому. Он не бросался, не присоединялся, он входил, вживался в революционную деятельность, революционные круги – основательно, ничего не принимая на веру, стараясь до всего дойти своим умом и опытом.

К 1879 г. Желябов был убежденным народником, сторонником пропаганды социалистических идеалов в народе. Как же он очутился среди «политиков», более того, стал одним из их руководителей? Переменчивость во взглядах и вера в необходимость их изменения – вещи разные. Первое может быть следствием легкомыслия, моды, страха, наконец; второе – выстрадано раздумьями, опытом, т.е. следствие той основательности в мыслях и действиях, которая и отличала Андрея Ивановича.

Именно она позволила ему почувствовать что-то беспомощное в начавшихся спорах «политиков» и «деревенщиков». Да, работа в деревне напоминала заколдованный круг: агитация – темнота крестьян, непонимание – арест, ссылка. Но и «политиков» ждало то же самое: убийство чиновников – арест – казнь – непонимание их борьбы народом. Казнь палачей, предателей как месть за погибших товарищей, – да, по-человечески Желябов это понимал. Но при чем здесь стратегия и тактика революционной организации, что это меняет в жизни народа и что в ней, этой жизни, надо прежде всего менять? Работа среди крестьянства была, по мнению Желябова, необходима. Но также было необходимо одним ударом, быстро и кардинально, попытаться изменить условия жизни российского общества.

Весь ход рассуждений, вся обстановка в революционном лагере, опыт работы в деревне привели Андрея Ивановича к мысли о цареубийстве. В этот трудный, переломный для Желябова момент и нашел его Михаил Фроленко. Нашел и, скорее сердцем, чем разумом поняв, что происходит с товарищем, без колебаний пригласил его в Липецк на съезд землевольцев-«политиков».

Присоединяясь к «политикам», Желябов, в полном соответствии с выработанными им взглядами, заявил, что он будет бороться в их рядах ради единственной казни, казни последней, кладущей конец кровавому насилию и средневековому гнету в России[57]. Он искренне верил в то, что казнь революционерами Александра II даст возможность вести свободную социалистическую пропаганду среди крестьянства.

С середины 1879 г. колесо нелегальных забот закружило Желябова и не отпускало вплоть до разгрома партии. Два неполных года… Можно себе представить, чего они стоили членам Исполнительного Комитета, тем трем десяткам человек, на плечи которых легла ежеминутная ответственность за судьбы организации. Нагрузок не выдерживало даже богатырское здоровье Желябова. Он, у которого раньше хватало сил на ходу остановить пролетку с седоками, приподняв ее за заднюю ось, падал в обмороки, оказавшись к началу 1881 г. на грани физического и нервного истощения.

О том, что Андрей Иванович значил для организации, чем он был занят в эти два года, выше уже рассказано. Остается всего один месяц, последний месяц его жизни.

Вечером 1 марта 1881 г. Желябов, арестованный 27 февраля, знал о казни императора, поскольку ему устроили очную ставку с Рысаковым и оба признались в своем знакомстве.

В тот же вечер Желябов направил заявление прокурору судебной палаты с пометкой «очень нужное».

И в постскриптуме:

На процессе Желябов стал подлинным его героем. Это признали даже составители официальной «Хроники социалистического движения в России». В ней говорилось:

Как уже говорилось, на процессе по делу 1 марта председательствовал сенатор Э.Я. Фукс. Он сделал все, чтобы законность на этом процессе вплотную приблизилась к беззаконию.

Начать хотя бы с того, что из 47 свидетелей на процессе «первомартовцев» было 12 городовых, 11 офицеров и солдат охраны императора, 7 дворников, 6 домохозяев, камер-паж, инженер-генерал, петербургский полицмейстер, царский кучер, лейб-гвардии фельдшер. Правда, Фукс не решился, несмотря на требование министра юстиции, лишить Желябова слова. Зато он, издеваясь, 19 раз прерывал его речь.

Он прерывал Андрея Ивановича, когда тот пытался коснуться принципиальной стороны дела, изложить теоретические воззрения «Народной воли». Не давал говорить и тогда, когда Желябов пытался объяснить свое отношение к событиям 1 марта, обрисовать деятельность организации вообще. Но если дело обстояло так, то что же Желябов успел сказать?

Он сумел объяснить, против чего борется «Народная воля», указав на политический гнет российского самодержавия. Рассказал о том, что он и его товарищи стали революционерами вовсе не из-за особенностей своей психики (как утверждал прокурор), а оттого, что иначе честному человеку нельзя бороться за счастье и прогресс своей страны. Несмотря на изнурительную борьбу с Фуксом, Андрей Иванович проанализировал тактику народовольцев, показав, что революционеры вынуждены были прибегнуть к террору, только исчерпав все мирные средства борьбы. Желябов сумел показать, что задачей народовольцев было служение общему благу и что понимание этого блага, человеческих идеалов у них и у судей (как и у всех, кто стоит за судьями) совершенно различно. Более того, Андрей Иванович умудрился разрушить все здание обвинения, казавшееся монолитно-бесспорным. Причем, в отличие от прокурора, он не прибегал ни к пафосу, ни к шулерским передержкам и передергиваниям, неизменно оставаясь на почве законов Российской империи.

Сначала он развалил обвинение прокурора, основанное на найденных у Желябова брошюре Н. Морозова и программе социалистов-федералистов. Подчеркнув, что «эти вещественные доказательства находятся в данный момент у прокурора», Желябов задал ему два вопроса: «Имею ли я основание и право сказать, что они суть плоды его убеждения, поэтому у него и находятся? Неужели один лишь факт нахождения литографированной программы у меня свидетельствует о том, что это мое убеждение?»

Затем Желябов посягнул на гораздо более серьезные положения обвинительного заключения. Суд отказал ему в просьбе вызвать свидетелями по его делу А. Баранникова и Н. Колодкевича на том основании, что свидетелями не могут быть лица, которые преследуются за одно и то же деяние. Тогда Желябов поднял вопрос о Г. Гольденберге. Его предательские показания – показания свидетельские – были важным, а то и единственным источником обвинительных актов не столько по делу «первомартовцев», сколько на прошедших ранее процессах «16-ти» и «20-ти».

Отказаться от показаний Гольденберга судьи не могли (это значило бы поставить под сомнение справедливость прежних приговоров, пять из которых были смертными). Сенаторам пришлось даже прервать судебное заседание для того, чтобы найти выход из тупика, в который их загнал обвиняемый. В конце концов, не придумав ничего лучшего, они объявили, что Гольденберг «за смертью» находится в ином положении, нежели лица, указанные Желябовым.

Андрей Иванович использовал на процессе все права обвиняемого: делал заявления суду, участвовал в допросе свидетелей, оспаривал выводы прокурора, выступил с защитительной речью и последним словом. Нет, он заботился не о себе. Он рассматривал суд как очередную и последнюю для него, Желябова, возможность единоборства с царизмом. Выиграть этот процесс, – конечно, не фактически, а морально и политически, – такова была задача Андрея Ивановича.

Было и еще одно. Желябов наиболее полно показал ту линию поведения на суде, которой придерживались все революционеры России позже, в 1880 – 1890-х гг. Линию, предполагавшую бесстрашное превращение судебного процесса и эшафота в трибуну, баррикаду революционной борьбы.

И на Семеновском плацу, за несколько минут до казни, Андрей Иванович был спокойнее и тверже других осужденных. Даже здесь, даже сейчас, он успокаивающе улыбался друзьям… Императорский флигель-адъютант Несветович не смог скрыть досадного восхищения: «Черт бы их побрал, этак к лику святых причислят этих великомучеников!»

Вера Николаевна Фигнер (1852 – 1942)

Для друзей – Верочка, Вера Топни-Ножка. Для полиции – Филиппова-Фигнер, она же Лихарева, Иваницкая, Кохановская, Боровченко…

Вера Топни-Ножка – это от ее нетерпеливости: «вынь – да положь!» Лихарева, Иваницкая и пр. – свидетельство сложности пройденного Верой Николаевной пути революционера-подпольщика. Пропаганда в деревне, пропаганда среди рабочих; доставка в Одессу динамита при подготовке взрыва царского поезда; организация покушения на садиста Панютина – фактического правителя Одессы; представитель Исполнительного Комитета «Народной воли» в центральном комитете Военной организации; секретарь Исполнительного Комитета для сношения с заграницей; накануне 1 марта 1881 г. – снаряжение с товарищами взрывных снарядов, которыми будет казнен Александр II. А кроме этого, Вера Фигнер – единственная из членов «великого» Исполнительного Комитета находилась в России до своего ареста в начале 1883 г.

В последний «вольный» год кольцо преследователей, окружавших ее, ощущалось физически. Летом 1882 г., стремясь восстановить жизнедеятельность Исполнительного Комитета, Вера Николаевна приняла в члены центрального органа партии A.А. Спандони и офицера-артиллериста С.П. Дегаева. Дегаева в военных кружках «Народной воли» недолюбливали.

Дегаев был назначен «хозяином» типографии в Одессе. Но 20 декабря 1882 г. типография была раскрыта. Это имело тяжелые последствия и для Веры Николаевны, и для «Народной воли» в целом. Попав в полицию, Дегаев быстро стал не только предателем, но и провокатором, согласившись полностью подчиниться жандармскому полковнику Судейкину.

Согласно плану Судейкина, Дегаеву был устроен фиктивный побег. Первым жандармским заданием «беглеца» стал поиск B. Фигнер. Дегаев нашел Веру Николаевну в Харькове. Он поведал ей и Г. Чернявской приключенческую повесть о том, как ему удалось бежать, засыпав конвоиру глаза табаком.

Единственное, что позволила себе обрадованная успехом товарища Фигнер, – это недоумение, откуда у некурящего Дегаева взялся табак. «Легенда» Дегаева была неплохо отработана в судейкинском ведомстве, поэтому предатель, не смутившись, ответил, что всегда носит табак в кармане на случай ареста.

О дальнейших событиях рассказывает сама Вера Николаевна.

История революционного движения 1870-х гг. знала не один случай предательства и провокаций. Они были опасны, но быстро пресекались революционерами. Теперь же завязывавшийся клубок Судейкин – Дегаев распутать практически было некому. Только позже, когда в дело вмешалась революционная эмиграция, участники провокации получили по заслугам[58].

Однако к тому времени с «Народной волей» было фактически покончено. Таким образом, «дегаевщина» – это свидетельство истощения сил организации. Деятельность «великого» Исполнительного Комитета в немалой степени объяснялась счастливым подбором выдающихся личностей. Но ведь Желябовы, Перовские, Михайловы, Фроленко не каждый день приходят в революционное движение.

Помимо этого, «дегаевщина» продемонстрировала уязвимость организационной структуры «Народной воли». Чрезмерная централизация партии, бывшая сильной стороной «Народной воли» в 1879 – 1881 гг., стала ее слабостью в последующие годы. При отсутствии признанных лидеров централизация сковывала самостоятельность местных организаций и давала возможность человеку недостойному, а то и врагу пробраться к руководству партией.

Главной же причиной успеха Дегаева и Судейкина было, несомненно, то, что к 1883 г. народовольчество начинало изживать себя.

В этом году, в Харькове, Фигнер считала себя в безопасности. Из агентов-профессионалов и предателей в лицо ее знал только некий В. Меркулов, который был в это время в Петербурге. Это учел и Дегаев. Организация «случайной» встречи Меркулова с Фигнер была делом полицейской техники.

10 февраля 1883 г. Фигнер вышла из дому в 8 часов утра. Надо было зайти к знакомым по двум адресам. Пройдя несколько шагов, она увидела выходящего из-за угла дома человека. Вот они поравнялись, и Меркулов – это был он – улыбнувшись, произнес: «Здравствуйте, Вера Николаевна!» Она так растерялась, что механически ответила: «Здравствуйте!» – и пошла дальше. Только теперь начали метаться мысли: «Резко броситься во двор…» Однако перед ней и сзади нее уже выросли жандармы.

Арест Фигнер произвел в Петербурге сенсацию. Император Александр III воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» Едва Веру Николаевну доставили в столицу, высшие сановники пожелали ее увидеть. Однако свидание с ней доставило им мало удовольствия. Директор департамента полиции В.К. Плеве, пытавшийся повысить на арестованную голос, получил презрительное: «Я думала, что директор департамента по уровню своего развития стоит выше городового». Министр внутренних дел Д.А. Толстой, который разговаривал приветливее и даже сожалел, что «нет времени, а то я бы убедил вас», услышал в ответ: «Я тоже жалею, надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

На следствии ее поведение было столь не по-женски твердым, убежденным, что восхищенный им жандармский генерал Середа пришел в тюремную камеру, чтобы поцеловать Вере Николаевне руку. Приговор же суда был палачески-типовым: подвергнуть смертной казни через повешение. На восьмой день после окончания суда Фигнер было объявлено: государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить каторгой без срока.

Она вошла в Шлиссельбургскую крепость в 1884 г. 32-летней, вышла из нее в 1904 г. 52 лет от роду. Вера Николаевна озаглавила свои воспоминания о тюремных годах так: «Когда часы жизни остановились».

Однако борьба «Народной воли» с самодержавием продолжалась и в тюрьмах. Были в этой борьбе новые жертвы. Баранников, Богданович, Исаев, Колодкевич, Ланганс, Тетерка сгорели кто от цинги, кто от чахотки в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Клеточников уморил себя голодовкой. Арончик сошел с ума в Шлиссельбурге. Грачевский сжег себя, облившись керосином из настольной лампы. Ширяев и Терентьева умерли, по слухам, от ядов, которые им давали тюремщики. Александр Михайлов умер в Алексеевском равелине в полном одиночестве, лишенный возможности даже перестукиваться с товарищами. Были расстреляны за протесты против условий заключения Минаков и Мышкин.

Товарищ министра внутренних дел Оржевский в ответ на вопрос матери Фигнер о здоровье дочери сказал: «Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу».

Да, в Шлиссельбург привозили не для того, чтобы дать жить. Но, даже в грубом, дерюжном халате с бубновым тузом на спине, Вера Николаевна не хотела, не могла допустить, чтобы крепость высосала из нее все жизненные силы.

1887 г. – Фигнер добровольно идет в карцер, поддерживая Попова, которого наказали карцером за перестукивание с нею. Неделю провела Вера Николаевна там, где, по словам надзирателей, «ни одна живая душа не услышит». Здесь окончательно выработалось то поведение, которого она придерживалась все 20 лет заключения.

Сама Вера Николаевна рассказывала об этом так:

Сама Вера Николаевна считала, что прошло 15 лет, прежде чем представился случай действовать согласно новому убеждению. Однако уже через два года после заключения в карцере, в 1889 г., народовольцы-шлиссельбуржцы объявили голодовку в знак протеста против изъятия из тюремной библиотеки всей общественно-политической литературы. Голодовку начали дружно, но на девятый день ее продолжили только Фигнер и Юрковский. Остальные не выдержали: сказались болезни и сознание того, что об их протесте не знает ни российское, ни европейское общество.

Когда решение большинства заключенных прекратить голодовку стало известно Вере Николаевне, она ответила:

Лишь на двенадцатый день голодовки, после того, как товарищи сообщили, что если Вера Николаевна умрет, то они покончат с собой, Фигнер прекратила голодать. Однако решение товарищей расценила как насилие над ее волей, посягательство на ее нравственную свободу.

Самая решительная стычка Веры Николаевны с тюремными властями, когда ее жизнь действительно висела на волоске, произошла через 15 лет после истории с Поповым. На рубеже XIX и XX вв. узникам Шлиссельбурга годами упорной борьбы, ценой здоровья, жизней товарищей удалось добиться того, чтобы был несколько смягчен тюремный режим. Были разрешены совместные прогулки, работа в местных мастерских, разведение огородов, пользование библиотекой в 2.000 томов. Однако в 1902 г. новый смотритель объявил Фигнер, что отныне все указанные послабления в режиме будут отменены.

Вера Николаевна смотрела на этого средних лет человека, сухощавого, с мелкими чертами лица, и вспоминала все, что случилось за 18 лет заключения. Перед глазами мелькали избиения товарищей, голодовки, карцер, тайный вынос жандармами тел умерших узников (как будто в крепости что-то можно сделать тайно!) и, конечно, Мышкин и Минаков, казненные за оскорбление смотрителей.

Пережить все это вновь уже не было сил. Применять испытанные средства борьбы: отказ от прогулок, голодовки – неизвестно, выдержат ли товарищи протест длительное время. Нет, нужно что-то необычное, такое, что всколыхнет не только крепость, но и петербургское начальство.

Вера Николаевна подходит к смотрителю, резко срывает с него погоны. Тот пискливо пугается: «Что вы делаете?» – и выскакивает из камеры. По полу ползает растерявшийся вахмистр, подбирая сорванные погоны. После всего этого должна была последовать обычная процедура – военный суд и казнь, но иное время – иные песни. Вместо наказания заключенной, были сменены комендант крепости и смотритель. На Веру Николаевну не было наложено никакого взыскания.

Более того, 23 января 1903 г. комендант торжественно объявил Фигнер, что «государь император…, внемля мольбам матери…, высочайше повелел каторгу без срока заменить вам каторгой двадцатилетней». 29 сентября 1904 г., после 20-летнего заключения в Шлиссельбургской крепости, Вера Николаевна Фигнер вышла на свободу.

Умерла она в 1942 г. в возрасте 90 лет.