Революционные народники. Книга для учащихся старших классов

Петр Лаврович Лавров (1823 – 1900)

Он как будто и не искал особых событий, происшествий. Они сами находили его, словно желая, чтобы он их изучил, разложил по полочкам и дал им оценку как внимательный и своеобразный мыслитель.

Особенно это стало заметно после ареста Петра Лавровича в 1866 г. Он уже давно был в «черном списке» III отделения, как и многие другие прогрессивные литераторы. После выстрела Д. Каракозова в императора 4 апреля 1866 г.[5] полиция начала производить аресты именно по этому списку. Судили Лаврова не столько за действия, сколько за образ мыслей: за сочинение четырех «преступных» стихотворений (распространение которых не доказано), за хранение их, равно как и других статей «предосудительного» содержания, за намерение проводить «вредные» идеи в печати.

Обвинения против Петра Лавровича были настолько надуманными и не подтвержденными фактами, что судьи вначале хотели ограничить наказание трехмесячным заключением Лаврова на гауптвахте. Потом решили прибавить к этому штраф в 100 руб. серебром. Однако атмосфера 1866 г. явно не располагала к столь мягким мерам «за вредный образ мыслей». Посему восемь генералов подписали следующий приговор:

Так Петр Лаврович был сослан на север России, в Вологодскую губернию, или «ближнюю Сибирь», как называли ее современники.

Тотьма, Вологда, Кадников – скучные тихие городки, духовная пустота окружающих, одиночество, от которых Лавров спасался только работой. Именно здесь в 1868 г. были написаны уже упоминавшиеся «Исторические письма», ставшие, несколько неожиданно даже для автора, лозунгом революционной молодежи, руководством к действию. Кроме них Лавров написал целый ряд статей в столичные журналы «Отечественные записки» и «Библиограф». Шла настолько напряженная литературная работа, что не всегда выдерживало здоровье Петра Лавровича. Но ведь у него только и оставалось – писательский труд, надежды на побег из «ближней Сибири» за границу.

Вообще судьба будто задалась целью сделать как можно более похожими жизненные пути идеологов революционного народничества. Все трое были литераторами, все они подвергались гонениям со стороны правительства, все трое попадали в ссылку и успешно бежали за границу, став во главе российской революционной эмиграции. К мыслям о побеге Лаврова подтолкнул А.И. Герцен, который с 1869 г. начал настойчиво звать Петра Лавровича в Париж. Да и самому Лаврову было ясно, что за границей он принесет больше пользы российскому революционному движению. Вскоре разрабатывается детальный план побега, но последовавшие события сорвали его осуществление. В декабре 1869 г. арестован и посажен в Петропавловскую крепость главный организатор всего дела, зять Лаврова М.Ф. Негрескул. Зимой 1870 г. умирает Герцен. Кажется, что побег откладывается на неопределенный срок.

Но события уже ищут Лаврова. В январе 1870 г. в Кадникове неожиданно для всех в эффектном штабс-капитанском мундире появляется известный революционер Герман Александрович Лопатин. На глазах полиции, не осмелившейся противоречить «штабс-капитану», он вывез Петра Лавровича из города на наемной тройке. На постоялом дворе близ Вологды беглецы столкнулись с шефом губернских жандармов Мерклиным, но все обошлось благополучно. Подполковник не узнал своего поднадзорного в человеке с перевязанной от зубной боли щекой.

Ярославль, Москва, Петербург – далее Петр Лаврович скрывался в имении знакомых, ожидая, пока друзья выправят паспорт на чужое имя. В Кадникове Лаврова хватились только через неделю после побега. Жандармам в голову не приходило, что по ночам на шторы окон падала тень не Петра Лавровича, а его матери, силуэт которой принимали за работающего у стола сына. В результате местным властям пришлось признаваться начальству: «Полковник Лавров… скрылся из Кадникова неизвестно куда. Поиски производятся». А вскоре появилось описание Лаврова: «Лет от роду 47 – 48; волосы русые, на темени несколько рыжие; усы и бакенбарды рыжие, глаза серые; лицо круглое, красноватое; нос средний; росту большого, особых примет не имеется».

Но российским филерам эти сведения уже не пригодились. Лавров был в Париже. Осенью 1870 г. он вступит в I Интернационал, в 1871 г. на его глазах развернутся исторические события Парижской Коммуны. Он попытается организовать помощь коммунарам, вырвавшись для этого из осажденного Парижа в Англию и Бельгию. Там он познакомится с К. Марксом и Ф. Энгельсом.

Впереди – высылка из Франции, жизнь в Швейцарии, Лондоне и вновь – Париж. Петр Лаврович до конца останется участником, а отнюдь не бесстрастным летописцем российского революционного движения 1870 – 1880-х гг. Будет создавать «Русскую революционную библиотеку», «Заграничный отдел общества Красного Креста», редактировать зарубежные издания «Народной воли», напишет страстную, гневную и лиричную книгу «Народники-пропагандисты».

А России он больше так и не увидит. Похороны Лаврова в Париже зимой 1900 г. выльются в настоящую демонстрацию…

…Итак, «несогласные ждать ухватились за Бакунина»…

Его книга «Государственность и анархия», главным образом помещенное в конце ее «Прибавление А», оказала огромное влияние на народников 70-х гг.

Как следует из заглавия, основной идеей этого труда стало утверждение анархии, борьба против всех видов государственности. Вопрос о государстве был для передовой молодежи России жизненно важным. Бакунин рассматривал государство как явление историческое, которое «было с своего рождения и остается до сих пор божественной санкцией грубой силы и торжествующей несправедливости». А поэтому «необходимо его полное уничтожение». Бакунинское неприятие государства вообще превратилось на русской почве в проклятие именно российскому самодержавию с его армией усмирителей, полицией и бюрократическим аппаратом.

Возражая Лаврову, Михаил Александрович утверждал, что никто не в силах определить, как народ будет и должен жить на другой день после социальной революции. Бакунин считал, что в данных условиях учить народ нечему… Во-первых, не позволит правительство, во-вторых, крестьяне не поймут учителей-интеллигентов, а самое главное, в русском народе уже существуют элементы, необходимые для совершения социальной революции. Это прежде всего нищета и рабство, делающие массы готовыми на все, опыт крестьянских войн Разина и Пугачева и, наконец, выработанный народом идеал будущего общества.

Идеал общественного устройства видится Бакунину в том, что земля принадлежит народу; в том, что право на ее пользование доверено общине, которая временно разделяет землю между отдельными людьми; в общинном самоуправлении, враждебно относящемся к государственным формам.

До сих пор народу мешают патриархальность и вытекающие из нее вера в царя и подавление личности крестьянина общиной. Община – эти, по словам Бакунина, мир и судьба крестьянина – раздавлена, развращена государством. Под его гнетом и сами общинные выборы стали обманом. И борьба с ним за изначальную справедливость заключалась для отдельных личностей в разбое, для всего народа – в революции.

В этих условиях, когда дело решают не месяцы, а недели, честная, искренняя молодежь должна идти в народ, но не учить крестьян, а бунтовать их. Ее цель – сломать замкнутость общин,

Иными словами, Бакунин звал прогрессивную молодежь России к практической, безотлагательной работе в деревне. Ее задача – поднять крестьян на восстание и объединить разрозненные выступления крестьян во всероссийское народное восстание.

Программа Бакунина, несмотря на все ее отличия от предложений Лаврова, была не менее идеалистична. Анархизм (полное непонимание роли государства, политической борьбы в жизни общества), вера в социалистическую основу крестьянской общины, переоценка возможностей прогрессивной интеллигенции и революционности народных масс делали ее утопией.

Вместе с тем советы Бакунина относительно конкретных действий в деревне, установления конспиративных связей с передовыми крестьянами, разъяснения крестьянству единства целей его борьбы и борьбы передовой интеллигенции, необходимости одновременного выступления в различных губерниях, в деревне и в городе – были для народничества очень важны.

Михаил Александрович Бакунин (1814 – 1876)

В 1921 г. в архивах III отделения был обнаружен текст «Исповеди» Бакунина, написанный им по предложению императора Николая I летом 1851 г. Публикация этого документа вызвала бурю возмущения поведением «апостола» анархизма. Бакунина обвиняли в отказе от борьбы, забвении революционных традиций, общественном пессимизме…

Так ли это – можно решить, лишь обратившись к самому документу. «Исповедь» заставит нас припомнить взгляды и действия Бакунина предшествующих лет, позволит увидеть традиции и преемственность в революционном движении.

Прочитав эти строки, можно отметить: он был человеком действия. Но когда речь идет о Бакунине, то это слишком слабо сказано. Он всегда неизменно устремлялся в тот угол Европы, где начиналась (или ему казалось, что вот-вот начнется) борьба угнетенных против угнетателей.

Его сверхчеловеческая энергия, острое перо, открыто высказывавшиеся мысли о близости и необходимости революции привели к тому, что к концу 1840-х гг. начался поединок между Бакуниным и тремя монархиями – Российской, Австрийской и Прусской.

С 1847 г. события мелькают с калейдоскопической быстротой: осень 1847 г. – высылка из Парижа; лето 1848 г. – участие в Пражском восстании; весна 1849 г. – участие в Дрезденском восстании, арест и заключение в тюрьму в Дрездене; зима 1850 г. – смертный приговор, вынесенный саксонским судом; лето 1850 г. – передача Бакунина австрийским властям; весна 1851 г. – выдача российскому правительству и заключение в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Споры, съезды, газеты, баррикады, суды – и глухое, мертвящее молчание Алексеевского равелина. Никаких надежд на судебное разбирательство его дела. Неясность будущего: смертный приговор, пожизненное заключение, каторжные работы? Калейдоскопическое мелькание жизни – и остановившееся время. Именно в этот момент в камеру к Бакунину явился граф Орлов с предложением от императора написать исповедь. О мотивах своего согласия Михаил Александрович рассказал всего один раз. Он объяснял, что если бы была хоть призрачная надежда на открытый суд, то он, разумеется, отказался бы от переговоров с властями. Находясь же в равелине, подумал, потребовал месяц сроку и написал «Исповедь» – род, по словам Бакунина, вымысла и правды.

Тактический смысл документа не подлежит сомнению. Бессрочное заключение в крепости было для кипучей натуры Бакунина хуже каторги, да что там, хуже смертного приговора. Михаил Александрович рассчитывал, что Николай I, удовлетворившись покаянием революционера, заменит пожизненное заключение каторжными работами или ссылкой. Алексеевский равелин – это гроб, Сибирь – хоть какой-то шанс бежать, получить свободу.

Однако странное это было покаяние… Нет, нет – слова о заблуждениях революционера, о тщетности западноевропейских социалистических учений и революций в нем присутствовали. Было сказано и о блудном сыне (Бакунине) и оскорбленном отце (Николае I), об императоре – грозном «ревнителе законов» и т.п. Есть в «Исповеди» и до того «льстивые» пассажи, что в глазах современного читателя граничат с издевкой.

Вместе с необходимыми многочисленными реверансами было в этом покаянии нечто такое, что никак не могло удовлетворить российского самодержца. Прежде всего, Бакунин наотрез отказался говорить о революционных связях и знакомствах с российскими гражданами, оправдываясь тем, что духовнику «никто не открывает грехи других, только свои». Далее он ссылался на то, что слишком мало знал из-за того, что кто-то распустил сплетню, будто бы Бакунин – агент III отделения.

Покончив с этим щекотливым моментом «Исповеди», Михаил Александрович описал революционные события в Западной Европе, очевидцем которых он был, и заодно проанализировал причины их поражения. Отметив, например, благородство, самоотверженность, дисциплину, честность, героизм французских рабочих, он с глубоким сожалением констатировал, что для победы революции во Франции не хватило лишь достойных руководителей народных масс. То же самое он повторил, описывая события в Праге и Дрездене.

Далее сравнивалось положение в России и в западноевропейских странах. Отметив, что везде в мире много зла, притеснений, неправды, Бакунин грустно заметил: «…а в России, может быть, более, чем в других государствах». Почему же более? Да потому, что в империи нет гласности, общественного мнения, свободы.

После такого «покаяния» Бакунин предлагает Николаю I соответствующее лекарство для уничтожения зла: превратиться в истинно просвещенного монарха, заботливо относящегося ко всем классам населения страны. Более того, он пишет о том, что Николай I легко может стать во главе всего «славянского мира» и повести его к новой жизни. Наивно? Если смотреть с высоты XX в., то конечно. Если же помнить о том, что все это происходило в 1851 г., надо признать: Бакунин воспользовался известным ему опытом поведения российских революционеров перед лицом самодержца.

Декабристы тоже пытались открыть глаза Николаю I на причины отсталости страны, на забитость, нищету крестьянских масс. Они искренне верили, что им удастся убедить императора. Верил ли в это Бакунин? Трудно сказать. Но он явно надеялся, что «Исповедь» побудит власти изменить вид его наказания.

А что же император, его ближайшее окружение? Они хорошо помнили следствие по делу декабристов, и поэтому их не обманули показное смирение и покаянный тон Бакунина. Николай I с самого начала выразил недоверие искренности «Исповеди». А в ответ на предложение узника встать во главе славянского движения император просто фыркнул: «Не сомневаюсь, т.е. я бы стал в голову революции… спасибо!» Наиболее точно выразил отношение «верхов» к покаянию Бакунина граф Чернышев, палач декабристов.

Таким образом, поединок Бакунина с Николаем I ничего не дал ни той, ни другой стороне. Император не получил новой информации о революционном движении в России и Польше, узник не добился смягчения приговора. Все осталось по-прежнему…

А ведь 1851 г. – только середина жизни Михаила Александровича. Впереди еще 6 лет тюремного заключения, 4 года сибирской ссылки. Потом бегство через Японию и Соединенные Штаты в Лондон к Герцену, создание тайных обществ, жизнь в Англии, Швеции, Италии, Швейцарии. Вступление в I Интернационал и отчаянная борьба с К. Марксом и Ф. Энгельсом, окончившаяся исключением Бакунина из рядов Интернационала. Попытка создать международное общество анархистов, заговоры, интриги, подготовка восстания в Италии, Португалии. Наконец два последних, непривычно спокойных года жизни.

А «Исповедь»? Она лежала в архивах III отделения и хранила слова Бакунина о дерзости и бессмысленности его революционных замыслов и действий. Человек же, написавший их, еще четверть века продолжал борьбу с правительствами и монархами Европы. Он искал и ошибался, впадал в отчаяние и вновь подымал голову, порой сражался с друзьями и не всегда различал истинных врагов.

Что ж:

Несколько позже, в середине 1870-х гг., появляется третье направление народнической идеологии, основные положения которой нашли отражение в теории П.Н. Ткачева. Окончательное оформление она получила в 1875 г., когда Ткачев в Швейцарии стал издателем и редактором журнала «Набат», выпускавшегося кружком русско-польских эмигрантов.

Программа журнала «Набат» достаточно полно освещает взгляды его издателя и редактора.

Отсюда вытекает следующее: поскольку государство «висит в воздухе», не имеет социальной опоры, то переворот в интересах народа может произвести хорошо организованная группа заговорщиков.

Задачей революционеров является объединение в строго конспиративную организацию, которая развернет деятельную подготовку переворота. Они должны торопиться, так как превращение самодержавной России в буржуазную осложнит претворение их планов в жизнь.

Захват власти революционной организацией служит лишь началом революции. Собственно революционные преобразования осуществляет новое государство, возглавляемое свободно выбранной Народной думой. Основой, стержнем и образцом преобразований является крестьянская община – организация социалистическая по своему духу.

Революционное меньшинство, совершившее переворот, направляет и контролирует весь ход этих преобразований.

Петр Никитич Ткачев (1844 – 1885)

Его жизнь представляет собой своеобразный источник для изучения истории революционного движения 1860 – 1870-х гг. 1861 г. – участник студенческих волнений в Санкт-Петербургском университете (отчислен с первого курса, позже окончил университет экстерном); 1862 г. – член кружка Л. Ольшевского; 1865 – 1866 гг. – состоит в организации Ишутина – Худякова; 1867 – 1868 гг. – член «Рублевого общества» и «Сморгонской академии»; 1868 – 1869 гг. – кружок Нечаева – Ткачева; 1877 г. – член «Общества народного освобождения»[7]; 1875 – 1881 гг. – редактор революционного журнала и газеты «Набат», издававшихся в Швейцарии и Франции.

На примере Ткачева можно изучать историю русской (и не только русской) журналистики. В каких только изданиях он не сотрудничал! Во «Времени» и «Эпохе» братьев Достоевских, «Журнале Министерства юстиции», «Библиотеке для чтения» Боборыкина, «Русском слове», «Женском вестнике», «Деле», «Неделе», «Живописном обозрении», сборниках «Луч». Да и за границей: «Вперед!» Лаврова, «Набат», «Ни бога, ни господина» О. Бланки. А 32 (!) его литературных псевдонима?..

Простое перечисление тематики статей и брошюр, написанных Петром Никитичем, дает ясное представление об интересах прогрессивного читателя конца 1860-х – начала 1880-х гг. Ткачев писал по вопросам философии, права, политической экономии, статистики, литературной критики, этики, педагогики, психологии, естественных наук и др.

Судьба Ткачева показательна и с точки зрения отношения царского правительства к передовым литераторам России: с октября 1861 г. по январь 1873 г. он пять раз арестовывался, провел около шести лет в казематах Петропавловской и Кронштадтской крепостей. В 1873 г. последовала ссылка в Великие Луки Псковской губернии, откуда Петр Никитич и бежал за границу.

Первая мысль, возникающая при знакомстве с фактами биографии Ткачева: какая долгая, насыщенная событиями жизнь! Поэтому совершенно неожиданными оказываются даты рождения и смерти Петра Никитича: 1844 – 1885. Всего-навсего 41 год. Как же он успел, сумел сделать так много?

И почему вообще революционеры этого времени успевали столько совершить за свою обычно не очень долгую жизнь? Разгадка, видимо, в том, что огромное чувство ответственности за судьбу своего народа, идейность – в самом высоком смысле этого слова – заставляли их сосредоточиваться на главном, единственно их интересующем. Нет, «заставляло» – это неточно сказано. Они просто жили своей борьбой, своей ответственностью, своими идеями. Наверное, именно поэтому не было в их судьбах «пустых» дней, тем более месяцев или лет.

Для Петра Никитича Ткачева это было особенно характерно. Он даже на фоне таких личностей, как Бакунин и Лавров, выделялся какой-то неистовостью, горячей преданностью своим идеям, революционной работе. На современников сильное впечатление производило различие между внешностью Ткачева и его темпераментной манерой вести спор. Светловолосый юноша внешне казался робким тихоней, далеко не уверенным в своих силах, человеком, стесняющимся громко и открыто высказать свои убеждения. Но с какой силой, страстью он отстаивал свои мысли, свою теорию и на страницах печатных изданий, и с глазу на глаз, в личном споре! Авторитетов в данном случае для него не существовало. Здесь уж и у Бакунина оказывалась «антиреволюционная точка зрения», и Лавров назывался «буржуазным псевдореволюционером». Петр Никитич даже специальный термин изобрел для своих идейных противников: «революционеры-реакционеры». Да что там Бакунин и Лавров! В запале спора Петр Никитич пытался сокрушить и Ф. Энгельса. Признавая, что Энгельс считается «известной величиной», Ткачев обвинил его в открытом письме в «недостатке познаний», «невежестве», попытке «дискредитировать русских революционеров». Всерьез эту выходку, конечно, никто не воспринял.

И еще он очень спешил, будто знал, что ему отпущена совсем короткая жизнь. Дело не только в том, что Ткачев успел пройти школу большого количества революционных кружков и организаций. В каждой своей статье он призывает не медлить. Так, в программе журнала «Набат» намеренно подчеркнуто звучит мысль о подталкивании событий. Нетерпение, порыв чувствуются в каждой строчке:

Как Ткачев рвался в Россию в конце 1870 – начале 1880-х гг., как старался, чем мог, поддержать борьбу «Народной воли»! С какой горечью писал:

В глазах современников две части жизни, судьбы Петра Никитича – легальный журналист и оригинальный мыслитель, революционер – оказались разорванными. Все знавшие его видели какую-то одну сторону жизни Ткачева. Да и в глазах потомков наследие Петра Никитича, его образ только относительно недавно начали складываться в единое целое.

Таковы три направления народнической идеологии 70-х гг.: теории Лаврова, Бакунина и Ткачева. Общим для них было вúдение социалистического идеала, основанного на крестьянской общине. Все три идеолога критиковали капитализм и полагали, что Россия минует буржуазную стадию развития. Они понимали революцию только как крестьянскую, в результате которой будут уничтожены монархия и феодальные пережитки.

Расхождения между Бакуниным, Лавровым и Ткачевым начинались тогда, когда они излагали не столько существо революции, сколько пути и средства ее осуществления в конкретных условиях.

Надо сразу сказать, что ни одно из трех направлений народнической мысли не стало господствующим, основным среди революционеров-практиков. Более того, трудно назвать кружок или организацию, состоящую целиком из лавристов, бакунистов или сторонников Ткачева, хотя в различные периоды то одно, то другое идейное течение выдвигалось на первый план.

В основном же они сочетались более или менее органично в деятельности каждой народнической организации. Собственно, такое положение признавалось правильным и необходимым самими идеологами народничества.

Теоретические и практические различия, существующие в программах Лаврова, Бакунина и Ткачева, вызывали оживленные дискуссии среди революционеров России. Один из активных народников 70-х гг. Н.А. Чарушин вспоминал:

Таким образом, идеологи народничества предложили революционной молодежи три способа действия. Проверка и выбор лучшего из них могли осуществиться только в ходе практической борьбы революционного народничества.