Самые громкие мистификации от Рамзема до Трампа

Искусство возможного от Бисмарка

Полтора столетия назад Отто фон Бисмарк сформулировал принцип политики так: «Политика есть искусство возможного». Когда представлялся шанс, он без угрызений совести использовал возможность манипулировать реальностью. Ярчайший пример — знаменитая Эмсская депеша, благодаря которой Бисмарку удалось обвинить Францию в развязывании войны 1870–1871 годов.

Отношения между немецкими государствами и французской империей оставались напряженными в течение десятилетий. Кризис достиг апогея, когда в 1870 году принцу Леопольду фон Гогенцоллерн-Зигмарингену предложили испанскую корону. Наполеон III вмешался, поскольку не желал, чтобы Франция оказалась в прусско-испанских клещах. И успешно: 12 июля 1870 года князь Карл Антон фон Гогенцоллерн-Зигмаринген снял кандидатуру сына. Находившийся в Эмсе прусский король Вильгельм I, глава дома Гогенцоллернов, заверил французского посла графа Винсента Бенедетти, что не претендует на испанский престол, тем самым предотвратив, как казалось, угрозу войны. Бисмарка такое положение дел не устроило. Вскрыв телеграмму, в которой Генрих Абекен, советник Вильгельма, сообщал о переговорах, Бисмарк подправил текст так, что создалось впечатление, будто французский посол вызывающе держался по отношению к прусскому королю и тот резко его выпроводил. Вопреки дипломатическому этикету Бисмарк предоставил подделанную телеграмму прессе. Это произвело желаемый эффект. Немецкая пресса обрадовалась отказу французским националистам. Гордость тех была уязвлена, и они бушевали в парламенте и в газетах. У французского правительства не осталось выбора — 19 июля Франция объявила войну, выступив в глазах всего мира агрессором.

Расчет Бисмарка касался и других целей. С началом войны южногерманские государства Баден, Бавария, Гессен-Дармштадт и Вюртемберг присоединились к Пруссии и после победы над Францией стали фундаментом Германской империи. Бисмарк работал над этим много лет. До событий 1870–1871 годов Пруссия уже провела две успешные кампании, выиграв войну с Данией в 1864-м и с Австрией в 1866-м.

Реальный политик осознал возможность и претворил ее в жизнь. Точно так же спустя восемь лет Бисмарк воспользовался шансом подавить набиравшее силу рабочее движение. 21 октября 1878 года приняли исключительный закон против социалистов, запрещавший все социал-демократические, социалистические и коммунистические союзы, собрания и печатные издания. А все благодаря мастерству Бисмарка, который с 1871 года занимал пост канцлера и вешал общественности лапшу на уши.

С биржевого краха 1873 года начался экономический кризис, связанный с ростом цен. Крупные землевладельцы и промышленники боялись забастовок и беспорядков. В их же интересах было запретить социал-демократов и обезвредить других подстрекателей. Социал-демократы, пропагандировавшие революционные идеи, на деле оказались ручными.

И тут случилось следующее. 11 мая 1878 года в Берлине водопроводчик Макс Хедель дважды выстрелил в императора Вильгельма I, когда тот проезжал в коляске по улице Унтер-ден-Линден. Император не пострадал, Хеделя схватили. Бисмарк, увидев свой шанс, в тот же день телеграфировал государственному секретарю Бернхарду Эрнсту фон Бюлову: «Не следует ли воспользоваться покушением, дабы немедленно выступить против социалистов или их органов печати?» Канцлеру не помешало то, что Хеделя исключили из Социалистической рабочей партии, как тогда называли СДПГ, и то, что Хедель вступил в Христианско-социальную народную партию, возглавляемую антисемитом Адольфом Штёккером, придворным богословом. Попытайся кто найти логику в действиях этих людей — его бы на смех подняли.

Рейхстаг отклонил предложенный закон. Либералы и католики тоже не одобрили. На помощь Бисмарку пришел случай: 2 июня 1878 года произошло еще одно покушение на императора. Карл Эдуард Нобилинг, безработный ученый, дважды выстрелил в монарха со второго этажа дома на Унтер-ден-Линден, 18 и ранил его в голову, руку и спину. Преступник выстрелил себе в голову, но, прежде чем умереть, поразмыслив, признался, что был социал-демократом. Признание было ложным, Нобилинг не состоял в партии. Однако Бисмарк воспользовался фейковой новостью, уверенный, что теперь-то либералы закон не отвергнут. И даже будто бы произнес: «Попались вы, ребята. Припру вас к стенке так, что завизжите».

Так и случилось. В октябре рейхстаг принял Закон против вредных и опасных стремлений социал-демократии, действовавший вплоть до 1890 года — пока Бисмарк занимал пост. Затем социал-демократы стали слишком сильны, и подавлять их дальше стало невозможно.

«Бум-бум! Еще громче!»

В середине XIX века европейская пресса породила тип так называемого поддельного корреспондента. Уважающие себя газеты отныне хотели печатать иностранные новости, полученные из первых рук, а не через информационные агентства. Шарль Гавас основал такое агентство во Франции в 1835 году, Бернхард Вольф — в 1849-м в Берлине и Пауль Рейтер — в 1851 году в Лондоне.

Иностранная корреспонденция обходилась дорого. И многие газеты разыгрывали перед своими читателями целые театральные представления. Например, Георг Людвиг Гезекиель, журналист и писатель, сообщал газете «Нойе Пройссише Цайтунг» (она же «Кройцайтунг») новости и из Франции, и из Берлина. Его корреспондентская деятельность закончилась, когда выяснилось, что маркиза, якобы вращавшегося в высших правительственных кругах, которого Гезекиель часто цитировал, вовсе не существовало. А вот Теодор Фонтане, который, переехав в Берлин, писал о новостях в Лондоне (см. стр. 62), так и не попался.

В Берлине жил и Юлий Штетенгейм, писатель-сатирик, пародист и острослов, основатель и главный редактор юмористического еженедельника «Берлинер Веспен» (или «Дойче Веспен» — «Немецкие пчелы»). Благодаря ему в 1877 году на свет появился репортер Випхен. До 1905 года со всех уголков земного шара, преимущественно с театра военных действий, летели его оригинальные материалы.

Материалы и впрямь отличались оригинальностью! «Только прокукарекал бог солнца, как отправился я на поле славы», — смело начинает Випхен 11 мая 1877 года первый репортаж о войне между Турцией и Россией. До начала 1878 года одна захватывающая сводка следует за другой, вдохновенный Випхен, не скупясь на поговорки, метафоры, крылатые выражения из наследия классиков, находит для сумятицы боя даже библейские сравнения. «Пули летали роем, подобно мухам, — докладывает он. — Турки сражались с отчаянным мужеством». Однако канонада «поистине чудовищна. Бум! Бум! Но еще намного громче!».

Редакторам оставалось только поблагодарить корреспондента за такой драматизм: «Мы получили вашу замечательную бойню». А корреспондент вместо пушечного грома слышал только скрип собственного пера на бумаге. Он сидел в идиллическом провинциальном городке Бернау, что под Берлином, и вся история от первой до последней буквы — сатира в трех частях, выстроенная и написанная Юлием Штетенгеймом. Первая часть — письмо-напоминание от мнимого редактора репортеру, мол, «только вчера один уважаемый коллега выразил готовность писать о сражениях по пять пфеннигов за строчку». Вторая часть — ответ Випхена, в конце тот пытается поторговаться с редакцией: «Об авансе сегодня молчу. Но прошу вас немедленно выслать мне хоть немного, потому что не могу жить в бедности, как церковная мышь». Ну и кульминация — сами репортажи.

Штетенгейму и его персонажу — корреспонденту Випхену, чьи выдуманные репортажи и другие материалы, выходившие с 1878 по 1905 год, собраны в 16 томах, — удалось высмеять и корреспондентов-обманщиков, и господствовавший в то время милитаристский настрой. Штетенгейм, несмотря на все свои словесные развлечения, не забывал, у кого руки в крови. «Три министра совещались по поводу разоружения. Фон Гире был против, князь Бисмарк не желал, а граф Кальноки считал, что не надо торопить события. Что ж, тогда придется бросить игральные кости. Их принесли в золотой коробочке. У каждого министра выпало 18, после чего трое господ перешли на часок к повестке дня», — так в 1881 году охарактеризовал Випхен германо-австро-российский договор.

Штетенгейм, в отличие от своих раболепствующих современников, использовал любую возможность, чтобы подпустить шпильку к царственным особам. Вот что рассказывал Випхен о государственной церемонии в Испании: «В давке один ученый, пытаясь увернуться, оступился и упал прямо к благородным ногам короля. "Как бы то ни было, — сказал король, — вам это даром не пройдет!" Так что же это было? Ученый разбил коленку, но король от своих слов не отказался».

За кровожадными описаниями Випхена скрывался нетипично миролюбивый для того времени характер. Дабы показать журналистскую претенциозность во всей красе, Штетенгейму нужен был еще один, менее симпатичный образ. Он выдумал персонажа по имени «интервьюер», напыщенного невежу. «"Что меня к вам привело?" — спросил я министра, чтобы завязать беседу», — так начинался очень важный разговор «С глазу на глаз» (заголовок однотомника 1895 года выпуска). А заканчивался следующим образом: «Он указал мне на дверь, как бы поясняя, что мне разрешается заходить к нему, когда я пожелаю. Знаменитый генерал больше не отнимал у меня драгоценного времени».

Юлий Штетенгейм играл с открытыми картами. Его читатели обо всем знали. А вот читатели серьезных газет в подлинности интервью и новостей из-за границы уверены быть не могли — как в наше время не уверены в них пользователи СМИ.

Военный энтузиазм —1914

Сотни, тысячи людей собираются на площадях 1 августа 1914 года. Зачитывается объявление войны России. Все аплодируют, размахивают шляпами и подбрасывают их в воздух. Совершенно не знакомые между собой люди обнимаются посреди улиц. Звонят церковные колокола. Студенты в тот же день записываются добровольцами. К вечеру молодежь с песнями рассыпается по переулкам. Солдаты, в ближайшие дни отбывающие на фронт, празднуют проводы на вокзалах, знать выкрикивает патриотические речи, хор исполняет патриотические песни, на вагонах — самонадеянные лозунги, уверяющие в скорой победе. Для императора Германии Вильгельма II больше не существует деления на партии — есть только народ, немцы. Прочие вельможи в империи подражают ему. Вильгельм II Вюртембергский провозглашает: «С воодушевлением мы, вюртембергцы, следуем призыву императора!» В газетах только и говорится о ликовании и военном энтузиазме, охватившем весь немецкий народ.

В памяти об августовских днях 1914 года на десятилетия запечатлелась такая картина. Лишь в 1970-е годы, когда центром внимания наряду с великими делами государственной важности постепенно становилась повседневная жизнь, историки начали сомневаться в этой версии, но глубоко в народном подсознании даже в начале XXI века все еще сохранялась вера в воодушевление в начале войны. Прошло ровно сто лет, прежде чем в 2014 году в рамках великой ретроспективы основополагающей катастрофы XX века неподдельный образ тех августовских дней наконец проник в общее сознание.

На самом деле ликование не выходило за определенные рамки. Необъективная к тому же цензурированная пресса и государственная пропаганда — одно, а настроение населения — другое. Во многих местах по стране душевное состояние было близко к «удрученному» и «скорбному». Баварский деревенский пастор отмечал: «Мужчины плакали, женщины рыдали». В городе все так же: один берлинец, увидев «множество женщин с заплаканными лицами», оставил в своем дневнике заметку: «Нет ни восторгов, ни энтузиазма», преобладают «серьезность и угнетенность». Он посчитал «восторженные выкрики и поющие компании перед дворцом кронпринца» искренними, но и не скрывал того, что «прохожие оставались безучастными». Житель швабского городка Эбинген отмечал, что «души наполняет отчаяние», а во Фрайбурге-им-Брайсгау новость о войне вызвала ужас: «Ударила, как молот по сердцу и мозгу».

Не существует точной статистики, сколько людей обрадовалось войне, а сколько сочло ее фатальной. Ясно, что большинство тех, кто ее отвергал, оставались вне поля зрения и не на слуху у публики: маленькие люди, пролетариат, сельскохозяйственные рабочие и служащие и особенно женщины. Про них не говорили, их не запечатлевали фотографы. Точно так же ясно, что на высших уровнях война встретила одобрение: националистически настроенная буржуазия, учителя, профессора, академическая молодежь, мечтавшая о приключениях, и военные, долгое время жившие надеждой на войну в Европе.

Журналисты, в основном прикормленные буржуазией, мыслили националистически, происходящее вскружило им головы. Даже инакомыслящих могло увлечь всеобщее воодушевление. Все дело в выборочности восприятия. Сам радикал-демократ и пацифист Курт Тухольский, сын банковского работника, заблуждался, принимая за правду общее «опьянение войной», и вспоминал в очерке, написанном в 1925 году для французского военного альбома, лишь о том, как «по обе стороны границы кидали вверх фуражки и, разевая пасти, славили генералов».

Не только Тухольский, но и многие другие художники и писатели, тоже в основном выходцы из буржуазного класса, участвовали в духовной мобилизации. В 1914 году Томас Манн написал в своем эссе «Мысли о войне»: «Война! Мы ощущали очищение, освобождение и небывалую надежду». Однако среди низших слоев общества распространялись страх и беспокойство. Простые люди понимали, что станут пушечным мясом. Кроме того, семьи, страдавшие от нищеты и в условиях мира, едва знали, как свести концы с концами в военное время.

Благодаря тому что оппозиция потерпела неудачу с СДПГ и 4 августа 1914 года та одобрила военные кредиты в рейхстаге, могло создаться впечатление сплоченности всего немецкого народа. Тем не менее неверно было бы говорить о военном воодушевлении, затронувшем все классы и слои населения. Даже фракция рейхстага СДПГ совершила роковую ошибку не из энтузиазма, а потому, что попалась на специально разработанную пропаганду, заверяющую, что в противном случае беззащитная Германия станет жертвой реакционной царской империи, жаждущей войны.

Сплошь ложь и обман. А воодушевление, с которым некоторые уходили на войну, вскоре сменилось разочарованием. «Выдержка покинула даже меня, — сделал запись студент Андреас Вилмер вечером 1 августа 1914 года. — Как и все мои однокурсники, я вызвался немедленно». Возможно, вскоре он пожалел об этом. Один из этих юных добровольцев написал своей матери из Фландрии осенью 1914 года: «Сейчас я сижу здесь, потрясенный ужасом».

Легенда об ударе в спину

Ноябрь 1918 года. Непобедимая на поле боя немецкая армия вероломно заколота предателями на родине! Германия потерпела поражение в Первой мировой войне не из-за безнадежности военного положения, а из-за революции, ударившей солдатам в спину. Такова легенда, распространенная в Веймарской республике немецкой национальной партией. Вину возложили на социал-демократов, коммунистов и евреев.

Юрист и политик Эрнст Мюллер-Майнинген, чьи изначально либеральные взгляды на мировую войну обернулись националистическими, воспользовался этой идеей за несколько дней до свержения монархии. Он отмечал революционные волнения в народе, измученном войной, и 2 ноября 1918 года в мюнхенском пивном зале Левенбройкеллере призывал держаться: «Нам пришлось бы краснеть перед детьми и внуками, если б мы предали фронт и нанесли ему удар в спину».

Эти слова зазвучали вновь 17 декабря 1918 года. Газета «Нойе Цюрихер Цайтунг» сослалась на английскую газету «Дейли Ньюс», следующим образом процитировавшую генерал-майора армии Великобритании Фредерика Мориса: «Что касается германской армии, то общее мнение можно выразить в следующих словах: удар в спину ей нанесло гражданское население». Генерал опроверг цитату, но она распространилась. В тот же день ее подхватила «Дойче Тагесцайтунг», и то, что автором высказывания был неприятель, сделало его особенно правдоподобным.

Таким образом, слова про «армию, заколотую в спину» разошлись по миру, и верховное командование в лице генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и генерал-квартирмейстера Эриха Людендорфа подхватило их, стремясь прикрыть этой легендой собственные ошибки. Людендорф высказался в своих военных воспоминаниях, опубликованных в 1919 году, Гинденбург — 18 ноября 1919 года перед комиссией рейхстага, занимавшейся поиском ответственных за развязывание войны в 1914 году и за поражение в 1918-м. В своих мемуарах Aus meinem Leben («Из моей жизни»), опубликованных в 1920 году, Гинденбург обогатил метафору об ударе кинжалом, обратившись к предательскому убийству героя эпической поэмы Зигфрида: «Подобно Зигфриду, павшему от вероломного копья озлобившегося Хагена, пал наш изнуренный фронт. Напрасно армия пыталась почерпнуть новую жизнь в иссякшем источнике сил Родины».

На самом деле причиной поражения стала не революция, а обстановка на фронте, оборот, который приняла война после того, как население четыре года подпитывали пропагандой победы, а побежденная Россия всего полгода назад вышла из войны по Брестскому мирному договору, заключенному 3 марта 1918 года.

Тем не менее еще в 1916 году высшее военное руководство признало, что победа невозможна, и одобрило предложение правительства рейха о мирных переговорах. В 1917 году на Западном фронте Германия окончательно ушла в глухую оборону. С момента вступления США в войну ситуация постоянно ухудшалась и резко обострилась летом 1918 года, когда последняя попытка немецкого наступления провалилась и противник прорвался в нескольких местах. В августе высшее военное руководство признало положение на фронте безнадежным и 29 сентября 1918 года призвало правительство Германии незамедлительно приступить к мирным переговорам. Немецкая армия широким фронтом отступала, дисциплина среди солдат упала и поддерживалась изо дня в день все меньше, союзные государства одно за другим заключали перемирие.

На публике высшее военное руководство все еще заливало про «победный мир», который стремилось форсировать. За кулисами обсуждалось немедленное заключение мирного договора. Он был подписан 11 ноября 1918 года. Гинденбург и Людендорф умело держались и попрекали буржуазных политиков. Маттиаса Эрцбергера, члена партии католического Центра, возглавлявшего немецкую делегацию, три года спустя убили националисты.

Легенда об ударе в спину опровергнута парламентскими расследованиями и судом еще в 1920-х годах — в частности, в ходе так называемого мюнхенского процесса об ударе в спину, имевшего место в октябре-ноябре 1925 года. Правые партии, несмотря на это, цеплялись за нее, поскольку она вредила провозглашенной социал-демократами республике.

Уже обезоруженная версия о «непобедимых в поле войсках» прижилась и в либеральном социал-демократическом лагере. «Непобежденная и неповерженная» немецкая армия — так назвал обер-бургомистр Кёльна Конрад Аденауэр возвращавшиеся домой войска, и президент Германии Фридрих Эберт считал, что нация тоже заслужила подобные слова утешения.

Таким образом, они, сами того не подозревая, подкидывали дрова в огонь, разведенный политиками-патриотами и их избирателями. «Ноябрьские предатели» опорочены, в то время как генералов никто не привлек к ответственности. Курт Тухольский в 1922 году написал эссе Revolution beim preubischen Kommib («Революция в прусскую кампанию»), где вспоминал последние дни войны: «Я ни от кого — ни от солдат, ни от офицеров — не слышал ничего о том, что наша Родина нас предала. <…> Про это заговорили позднее, когда Людендорф в счастливом изумлении осознал, что все еще на коне».

Письмо Зиновьева

В 1933 году Курт Тухольский язвительно заметил, что «можно спокойно» голосовать за СДПГ. Его сатира Ein älterer, aber leicht besoffener Herr («Пожилой, но слегка поддатый господин») заканчивалась следующим выводом: «Вы стремитесь к революции, но всем совершенно ясно: с этой партией ее не будет».

СДПГ тогда считалась марксистской партией, но ее политика была буржуазной. Подобно своей британской сестре, партии лейбористов, СДПГ была радикальной только на словах. Тем не менее власть имущие пришли в ужас, когда в январе 1924 года лейбористы в коалиции с маленькой либеральной партией вошли в правительство, а шотландец Рамсей Макдональд стал премьер-министром Великобритании. Строить социализм он не собирался. Все, что Макдональд смог сделать во внутренней политике, — это отменить налог на чай и кофе.

Макдональд, занимавший также пост министра иностранных дел, во внешней политике оказался более честолюбив. Он дипломатически признал Советский Союз, приняв тем самым события 1917 года, и начал переговоры относительно британско-советских кредитных соглашений.

То, что случилось 25 октября 1924 года, за несколько дней до выборов в верхнюю палату, произвело эффект взорвавшейся бомбы. «Дейли Мейл», газета консерваторов, опубликовала письмо Коминтерна, касающееся III Коммунистического интернационала, адресованное Центральному комитету коммунистической партии Великобритании. «Необходимо всколыхнуть британский пролетариат, привести в движение армию безработных пролетариев», — говорилось в письме, сформулированном, вероятно, 15 сентября на заседании Коминтерна в Москве и подписанном Григорием Евсеевичем Зиновьевым, председателем исполнительного комитета. «Дорогих товарищей» настоятельно призывали распространять учение Ленина о классовой борьбе, формировать военное движение для дальнейшего серьезного столкновения и начинать революцию. «Проверьте списки военнообязанных и отберите для мятежа наиболее способных и энергичных мужчин».

Макдональд отправил ноту советскому правительству, резко осудив «внешнее вмешательство во внутренние дела Великобритании». Однако ни это, ни объяснение советского посольства, назвавшего письмо фальсификацией, ему не помогло. 29 октября правящая коалиция проиграла выборы, а 6 ноября 1924 года у руля встали консерваторы во главе со Стэнли Болдуином. Революционная риторика фальшивого письма Зиновьева сделала свое дело. Испугавшись призрака большевизма, избиратели толпами бросились прочь и встали на якорь в надежной бухте консервативной политики.

О том, что письмо — подделка, сообщили слишком поздно. Дело не до конца прояснено, и многие детали его не понятны, но точно известно: это был заговор британских спецслужб, опасавшихся, что при лейбористах их распустят. Находившийся на английской службе Сидней Рейли, шпион, связался с живущими в Берлине русскими эмигрантами, и секретные службы использовали их в этой афере. Рейли был родом из Одессы, его настоящее имя до сих пор неизвестно, существует несколько версий: Зигмунд Маркович Розенблюм или Георгий, он же Соломон Розенблюм. Райли, махровый антикоммунист, видел Москву как «заклятого врага человеческой расы», а большевизм как «преступное и извращенное чудовище». В истории с письмом Зиновьева фигурируют следующие имена: Алексис Бельгард и Александр Гуманский, бывшие царские офицеры, а также Сергей Дружеловский, бывший белогвардеец. Все они жили в эмиграции в Берлине. Даже один адрес известен — Эйзенахер-штрассе, 117, где обитали первые двое. Здесь и составили письмо. Дабы внушить британцам страх перед восстанием, Рейли усилил тон письма, ловко использовав революционные фразы из письменных обращений Коминтерна к братским коммунистическим партиям за пределами Советского Союза. Четыре (возможно, семь) копии отправились в свободное плавание. Одна из копий попала в «Дейли Мейл», другая — в «Таймc». В 1970 году студент юридического факультета Гарвардского университета обнаружил в архиве одного советолога четыре фотопластинки — почерк принадлежал Рейли, текст на кириллице соответствовал тексту «красного письма», вошедшего в политическую историю как «письмо Зиновьева».

«Дейли Мейл», в отличие от серьезной газеты «Таймc», письмо Зиновьева опубликовала. Кстати, в 1930-х годах она симпатизировала британским фашистам, в 1933-м приветствовала «необходимые меры молодого движения», под которым подразумевалось нацистское правительство, а в 1940-м выступала за сотрудничество с гитлеровской Германией.

Поджог Рейхстага

«Гигантский пожар в Рейхстаге» — гласил заголовок в выпуске социал-демократической газеты «Форвертс» от 28 февраля 1933 года. И далее полужирным шрифтом: «Вчера в десять часов вечера в здании Рейхстага одновременно в нескольких местах разразился пожар. Пламя охватило зал заседания и быстро перебросилось на купол. Были стянуты пожарные бригады со всего Берлина. Зал заседаний сгорел полностью. Установлено, что это был поджог».

Вечером 27 февраля последним здание Рейхстага покинул почтальон — вскоре после 21:00. Несколько минут спустя некий гражданин сообщил в полицию, что слышал дребезжание окон и видел свет. Вскоре стало видно зарево огня. Пожарные прибыли в 21:18, однако пожар быстро распространялся. Незадолго до 21:30 в здании обнаружили и задержали голландца Маринуса ван дер Люббе. Газета «Форвертс» со ссылкой на телеграфное бюро Вольфа (тогдашнее новостное агентство) также написала, что поджог устроил голландский коммунист. Он во всем признался. Полиция, напротив, пояснила, что эта версия не подтверждена.

Слухи витали в воздухе. До недавнего времени вина 24-летнего голландца считалась доказанной. До Рейхстага Люббе устроил поджоги в Нойкёльнском благотворительном учреждении, Нойкёльнской ратуше и в берлинском Городском дворце. Некий свидетель видел, как Люббе вошел в здание Рейхстага. Преступника поймали с поличным. К тому же Люббе не отрицал свою вину перед Имперским судом.

Однако сомнения, что он действовал в одиночку, существовали с самого начала. Нацисты говорили о коммунистическом заговоре, но привлеченные по этому делу болгары Георгий Димитров, Благой Попов, Васил Танев и Эрнст Торглер, представитель Коммунистической партии Германии, были оправданы Имперским судом. В суде Димитров до того убедительно разбил обвинения, что радиотрансляцию заседания пришлось прервать. Маринус ван дер Люббе, напротив, во время процесса вел себя на редкость отстраненно. Его приговорили к смерти и 10 января 1934 года обезглавили — на основании принятого задним числом закона от 29 марта 1933 года, нарушив тем самым основополагающий принцип Конституции.

Суд признал Люббе единственным виновным, но не единственным исполнителем. Слишком мало времени прошло между поджогом и воспламенением всего зала — маловероятно, что голландец действовал один. Вильгельм Шатц, химик-эксперт, обнаружил следы фосфора и серы, указывающих на искусственное ускорение пожара. Фосфор и серу использовали в разных местах, однако огонь вспыхнул одновременно, следовательно, пожар — дело рук нескольких человек.

Отчет эксперта исчез в архиве, а нацистская пропаганда сосредоточилась на Люббе. Вопрос, как полуслепой голландец сориентировался в незнакомом ему здании, они проигнорировали, как и вероятность, что настоящие поджигатели могли проникнуть внутрь через отопительный тоннель между Дворцом президента Рейхстага (ныне Германское парламентское общество) и Рейхстагом. Этой версии после войны придерживался Ханс Бернд Гизевиус, тогдашний судебный заседатель, позже сотрудник гестапо, а спустя 11 лет — один из заговорщиков, выступивших против нацистов 20 июля 1944 года. По его словам, штурмовой отряд под предводительством Ханса-Георга Гевера прошел через подземный ход и поджег Рейхстаг. Рудольф Дильс, первый руководитель гестапо и тогдашний начальник Гизевиуса, в нескольких статьях, опубликованных журналом «Шпигель» в 1949 году, опроверг эту информацию.

Дискуссия этим не кончилась. Она длилась несколько десятилетий, и дело не только в юридических тонкостях. Тут замешана политика. Пожар в Рейхстаге помог национал-социалистам убедить рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга на следующий же день издать Указ о народе и государстве, отменивший действие гражданских прав в Веймарской республике. Свобода печати, свобода слова, право на свободу собраний и ассоциаций, секретность почтовой и телекоммуникационной системы и неприкосновенность жилища были отменены меньше чем за сутки. Выпуск «Форвертс» от 28 февраля 1933 года стал последним.

Если Люббе нес ответственность единолично, то поджог — свидетельство причастности к краху Веймарской республики левых, что соответствовало антикоммунистическому духу молодой федеративной республики. Национал-социалистическое руководство вместо обеспечения перед лицом надвигающейся гражданской войны мира и порядка воспользовалось моментом. Проще говоря, без угрозы хаоса со стороны левых — что на улицах, что в залах бои гремели между нацистами и коммунистами на протяжении многих лет — Германия не увязла бы в диктатуре. А без красной угрозы либералы не попались бы в нацистскую ловушку и не одобрили бы в марте 1933 года введение закона о чрезвычайном положении, в результате какового катастрофа стала неотвратимой. (Именно память об обстоятельствах прихода нацистов к власти стала причиной широкого противодействия принятию закона о чрезвычайном положении в 1968 году.)

Если нацисты были заказчиками или исполнителями, никакого оправдания им нет: именно они планомерно разрушали демократию и подталкивали Германию к пропасти, в которую свалилась еще и добрая половина мира.

Несомненно, выигрывали от поджога только нацисты. Столь же очевидно и то, что они этого хотели. 31 января 1933 года Йозеф Геббельс сделал запись в дневнике: «Прежде всего должна вспыхнуть попытка большевистской революции!» Четыре недели спустя он мог довольно потирать руки, уже в ночь с 28 февраля на 1 марта фиксируя аресты 5000 противников нацизма по всей империи. Подобное требует подготовки, импровизация невозможна. К примеру, верховный начальник полиции запада в Реклингхаузене еще 18 февраля поручил всем департаментам полиции составить к 26 февраля списки имен и адресов всех руководителей Коммунистической партии Германии и связанных с ними организаций. Во второй половине дня 27 февраля уже упомянутый Рудольф Дильс в качестве главы гестапо направил в свои отделы телеграмму о неизбежных насильственных действиях КПГ и распорядился: «Незамедлительно должны быть приняты соответствующие контрмеры, а коммунистические чиновники — в случае необходимости — взяты под стражу». Телеграмма ушла в 14:59, за шесть часов до пожара.

Над куполом Рейхстага взвилось пламя и тем самым привлекло внимание пожарных, но те не смогли предотвратить разрушение здания. Они сообщили, что тушению препятствовали люди в полицейской форме и с пистолетами наголо. Протоколы скрыты, как и тот факт, что еще до 1933 года в штурмовых отрядах имелось военное подразделение, специализирующееся на поджогах.

Многое указывало на нацистов, но официальной версии с единственным виновником — Маринусом ван дер Люббе — придерживались и после 1945 года.

В 1959–1960 годах Фриц Тобиас, министерский советник по охране конституции в Нижнесаксонском земельном правительстве, предложил серию статей, опровергающих единоличность вины Ван дер Люббе. В «Шпигель» его рукопись подправил Пауль Карл Шмидт, ранее сотрудник пресс-службы при нацистском министерстве иностранных дел. Личный интерес был не у него одного, но и у комиссара Вальтера Цирпинса — коллеги Тобиаса. Он вел в 1933 году расследование и дослужился до руководителя управления уголовной полиции земли Нижняя Саксония. Подозрения вызывало прошлое Цирпинса в качестве начальника полиции еврейского Лодзинского гетто в оккупированной Польше. Если конкретнее, то в конце 1950-х ему грозил суд по обвинению в преступлении против правосудия при расследовании пожара в Рейхстаге в пользу национал-социалистов. Тобиас поспешил к нему на помощь и поручился за него, представив объективным следователем и безупречным чиновником, выведя его тем самым с линии огня.

Фриц Тобиас — историк-любитель. Чтобы придать теории о Люббе как о единственном преступнике налет академичности, потребовался научно подготовленный автор. Первая попытка не удалась: в 1960 году Мюнхенский институт современной истории передал заказ историку Гансу Шнайдеру, а тот два года спустя представил реферат на 56 страницах с более чем 400 сносками. В реферате, в частности, оспаривалась работа Тобиаса: «Уже доказано или вот-вот будет: свидетельские показания исключают то, что Маринус совершил преступление в одиночку. Тобиасу удалось создать противоположное впечатление исключительно благодаря документам и аргументам, подобных которым наука не знает».

Тобиас вмешался и объявил, что в случае публикации заявит о причастности Гельмута Краусника, директора Института современной истории, к нацистам — Краусник еще в 1932 году вступил в Национал-социалистическую партию Германии. Краусник тут же лишил Шнайдера заказа и передал его своему сотруднику Гансу Моммзену. Кроме того, в задачу Моммзена входило помешать Шнайдеру опубликовать исследование в другом месте. Моммзен проконсультировался с юристом института Людвигом Дерпом. Результаты Моммзен зафиксировал документально: Шнайдер — обер-штудиенрат, учитель, это давало возможность воздействовать на него через Министерство культуры или «быстро и энергично воспользоваться всеми средствами давления, доступными непосредственно институту, даже теми, что не пройдут окончательную юридическую проверку».

Ложь, шантаж, интриги — вопрос вины в деле о поджоге Рейхстага оставался актуальным во все еще отравленной ядом нацизма республике. Все сказанное и записанное могло повлиять на взлет или падение не только старых партийных товарищей, но и молодых демократов. Моммзен приспособился к условиям. И пока Ганса Шнайдера выживали из института, он разработал экспертное заключение, доказывающее, что Люббе — преступник-одиночка. Осенью 1964 года это заключение появилось в выпущенных Институтом современной истории «Квартальных отчетах». Моммзен прилежно подытожил: уголовная полиция в 1933 году провела основательное расследование и выявила правду. Став профессором новейшей истории спустя три года после строительства Берлинской стены, он не скупился на похвалы в адрес этого сочинения и невзначай раскрыл политические мотивы своего заключения: «Важный побочный эффект анализа Фрица Тобиаса — демонстрация коммунистических фальсификаций, имеющих влияние и по сей день».

Еще в 2001 году журнал «Шпигель» в статье Flammendes Fanal («Пламенный предвестник») придерживался теории единоличного преступления. Да, в конце 2014-го бывший главный редактор «Шпигеля» Мартин Дерри утверждал в интервью журналу «Запп», что этот тезис общепринят и в настоящее время является рабочей исторической концепцией. Затуманило ли ему взгляд мутное прошлое журнала или нет, но Дерри ошибся. Именитые эксперты, такие как британский историк Ян Кершоу, отнюдь не цеплялись за версию с одним преступником. Даже Институт современной истории в 2001 году отмежевался от эссе Моммзена. Чтобы люди обратили внимание на очевидные, но до недавнего времени весьма действенные манипуляции национал-социалистов, прийти и указать на них должен был кто-то извне. Им стал Бенджамин Картер Хетт из Нью-Йорка. В опубликованной в 2016 году книге Reichstagsbrand. Wiederaufnahme eines Verfahrens («Поджог Рейхстага. Возобновление судопроизводства») профессор истории разоблачает абсурдность предположения об отсутствии у Маринуса ван дер Люббе сообщников. Да, спустя 80 лет после поджога невозможно арестовать конкретных людей, дергавших за ниточки, — как закулисных кардиналов, так и поджигателей — но очевидно, что к пожару приложили руку штурмовые отряды СА.

Вполне вероятно и то, что Ван дер Люббе просто использовали. За несколько дней до поджога Рейхстага он хвалился перед единомышленниками из профсоюза, что у него есть влиятельные друзья. Мол, вместе они готовят «революционную акцию — предвестницу перемен», которая положит начало восстанию. Вопрос, были ли дилетантские поджоги в Нойкёльне и в районе Унтер-ден-Линдене совместной подготовкой к атаке на Рейхстаг или через них нацисты только вышли на простака Ван дер Люббе, остается открытым. Но дело о преступнике-одиночке закрыто.

25 000 или 250 000 погибших. Как лучше?

Сколько людей погибло при бомбардировке Дрездена британскими и американскими военно-воздушными силами 13–15 февраля 1945 года? Может, 25 000? Или 35 000? Возможно, 100 000. А может, 250 000? Или целых полмиллиона? Многие немецкие города подверглись бомбежкам в годы Второй мировой войны, но о жертвах спорят так усиленно лишь в случае с Дрезденом.

Все было известно еще в 1945 году. Но потребовалось 60 лет, чтобы развеять сомнения. Историческая комиссия, созданная в 2004 году, после тщательного изучения всех документов и археологических находок в 2010 году пришла к выводу, что идентифицированы, то есть поименно известны, 20 100 погибших. Еще имеется темная цифра — 5000 погибших от бомб, не зарегистрированных по имени. Доказано, что 2600 человек похоронены неопознанными. Следовательно, в общей сложности погибли без малого 23 000, самое большее — 25 000 человек.

Можно не только опровергнуть нелепо завышенные цифры, но и развенчать некоторые мифы. Например, история о союзниках, которые, пролетая низко над землей, расстреливали из пулеметов бегущих людей. Эту байку поведал миру главный редактор журнала «Дас Рейх» Рудольф Шпаринг в номере от 4 марта 1945 года. В статье Der Tod von Dresden. Ein Leuchtzeichen des Widerstands («Гибель Дрездена. Огонь сопротивления») он утверждал, что «британская авиация учинила кровавую расправу над людьми в парке».

Борьба в воздухе развертывалась между немецкими истребителями и сопровождавшей бомбардировщики эскадрой, этот факт подтверждают сводки о потерях авиации. Однако нет ни одного отчета, ни одного официального протокола немецких военных, ни даже личного письма, где говорилось бы о нападениях низколетящих самолетов на мирных жителей. Возможно, истребители в ходе воздушных боев снижались и, стреляя из пулеметов, случайно попадали в землю. По просьбе исторической комиссии на берегах Эльбы служба по обезвреживанию боевых припасов провела поиск бортовых снарядов, но ничего не нашла.

Невероятная история про фосфорный дождь тоже оказалась ложью. Ее придумали нацисты, и эта история пережила все политические кризисы. Только вот союзники не использовали фосфор со времен ковровых бомбардировок Гамбурга в 1943 году. В феврале 1945-го в Дрездене очевидцы видели белые трассирующие снаряды, освещавшие цели, и зажигательные бомбы.

Согласно другой легенде, с военной точки зрения бомбардировка Дрездена не имела смысла. Это противоречит тому факту, что 1 января 1945 года город объявили крепостью и на пути Красной армии, находившейся в 100 километрах от Дрездена, стали сооружать противотанковые заграждения и рвы, артиллерийские позиции и минные поля. Даже без этих оборонных мер Дрезден представлял собой стратегически важный железнодорожный узел, а также командный центр немецкого вермахта, отвечавший за юго-восточный фронт. Уж и говорить нечего о заводах в Дрездене и его окрестностях. В 1944 году почти все предприятия Флоренции-на-Эльбе работали на армию.

Неправда и то, что жителей Дрездена бомбардировка застигла врасплох, поскольку прежде их долгое время не бомбили. Да, до середины 1944 года Дрезден был вне зоны досягаемости авиации союзников. Однако с августа 1944-го начались атаки с воздуха: 24 августа — Фрайталь, город на юго-западе от Дрездена; 7 октября — грузовая железнодорожная станция в дрезденском районе Фридрихштадт. До 13 февраля 1945 года в Дрездене и его окрестностях в результате бомбежек погибли 845 человек.

Откуда же взялись сведения о жертвах бомбардировки 13–15 февраля, которые впоследствии легли в основу легенд, окутывающих Дрезден?

Месяц спустя дрезденские СС передали в Берлин сообщение о 20 000 погибших и добавили, что в общей сложности количество жертв насчитывает 25 000.

«18 375 убитых, 2212 тяжело раненых, 13 718 легко раненых» — такие цифры 22 марта 1945 года представила полиция Берлина, опираясь на данные, присланные из Дрездена. Общее число погибших — 25 000 человек. Эта же цифра — 20 000 опознанных погибших и 5000 неопознанных — приводилась в приказе от 22 марта 1945 года № 47.

Точное количество жертв стало известно уже в марте 1945 года. Министерство иностранных дел Германии, однако, проинструктировало немецкие посольства в нейтральных странах распространить информацию о двухстах и более тысячах погибших, то есть просто приписать к реальной цифре ноль. И это не в первый раз. В 1939 году, когда Германия вторглась в Польшу, в ходе беспорядков погибли этнические немцы и подозреваемые в шпионаже поляки. Согласно статистике МИД Германии, в общей сложности пострадали 5437 человек, и это число, возможно, завышено. В феврале предписание Имперского министерства внутренних дел превратило 5437 в 58 000 пострадавших.

Маневр не удался, поскольку газета «Свенска Моргенбладет» уже 17 февраля 1945 года сообщила о 100 000, а «Свенска Дагбладет» 26 февраля — о 250 000 погибших. Не имея корреспондента в Дрездене, газеты полагались лишь на слухи, которых нахватались от нацистских властей в Берлине.

Немецкая пропаганда имела успех. В 1948 году Международный комитет Красного Креста определил количество жертв в 275 000, не подкрепив это заявление документом и опираясь лишь на устное сообщение. В 1951 году Аксель Роденберг в книге Der Tod von Dresden («Гибель Дрездена»), название которой случайно повторяло заголовок статьи нациста Рудольфа Шпаринга, заявил, что количество жертв колеблется от 350 000 до 400 000. Англичанин Фредерик Вейл предложил еще больше. Бывший сподвижник фашистов Освальд Мосли в труде Der Barbarei entgegen («Против варварства»), опубликованном в 1954 году, привел цифру в полмиллиона.

До недавнего времени газеты и научно-популярные издания распространяли ложные цифры. В выпуске от 15 февраля 1990 года шпрингеровская газета «Вельт» на первой странице процитировала Дэвида Ирвинга, британского журналиста, сочувствующего нацистам. Он говорил о 135 000 погибших, а на политической полосе газеты закончил «более чем 100 000». Только в подзаголовке к фотографии он приблизился к истине, определив количество жертв в 35 000.

На этой цифре сошлась и комиссия, созванная Вальтером Вейдауэром, обер-бургомистром Дрездена. Ее работа не отличалась научной точностью, а вывод получился скорее в результате эмоциональной оценки, чем точных подсчетов, — очевидно, что такое огромное количество жертв не может быть правдой.

В 2010 году научно доказали, что при бомбардировке в феврале 1945 года погибли максимум 25 000 человек. Решен спор о количестве жертв, который в случае с Дрезденом бушевал так яростно, как не бывало ни с каким другим городом. Ясно, кто виноват в путанице: нацисты и их лживая пропаганда. А мифы о Дрездене появились в ГДР, которая во время холодной войны против империалистического Запада использовала Дрезден как синоним англо-американского террора. Неонацисты этот террор тоже бичуют: в 2000 году правый экстремист Манфред Рёдер разглагольствовал о 480 000 погибших.

Кстати, из виду всегда упускают, что Дрезден пострадал от бомбежек не больше других немецких городов. В результате ковровых бомбардировок Гамбурга погибли 35 000 человек. Кто хладнокровно возразит, мол, в Гамбурге жителей было больше, тот пусть вспомнит маленький Пфорцхайм. В ходе бомбардировки 23 февраля 1945 года в нем погибли 18 000 человек — треть всего населения.

Не забудем и то, что бомбардировки городов нацистской Германии кому-то жизнь спасали: «Семьдесят евреев эта ночь пощадила, — писал в своем дневнике Виктор Клемперер, дрезденский еврей. — Она стала спасением, ибо в общей сумятице они сумели сбежать от гестапо».

«Никто не собирается строить стену»

«Я понимаю ваш вопрос так: в Западной Германии есть люди, которые хотят, чтобы мы мобилизовали рабочих-строителей в столице ГДР для возведения стены, правильно? Э-э-э… Нет сведений о том, что существует такое намерение, строители в столице заняты в основном строительством домов, их рабочая сила используется полностью. Никто не собирается строить стену».

Так Вальтер Ульбрихт, глава ГДР, первый секретарь ЦК СЕПГ 15 июня 1961 года на конференции в Восточной Германии ответил на вопрос Анны Марии Доэр, корреспондентки газеты «Франкфуртер Рундшау». Она уцепилась за требование Ульбрихта создать из трех западных секторов Берлина свободный и независимый город и переспросила: «Господин председатель, хочу задать дополнительный вопрос! По вашему мнению, создание свободного города предполагает, что у Бранденбургских ворот будет проходить государственная граница? Вы полны решимости нести ответственность за этот факт со всеми вытекающими последствиями?»

Ни о какой стене она не говорила, однако Ульбрихт, услышав звон, проболтался. Правда, никто из 300 журналистов, прибывших из 30 стран, ничего не заподозрил. Политики в Бонне и все остальные не придали большого значения предательскому ответу. Но два месяца спустя именно это и произошло. В воскресенье 13 августа 1961 года, в час ночи, граница с Западным Берлином была перекрыта пограничниками и началось строительство стены. ГДР пресекла массовые побеги на Запад. До этого около трех миллионов граждан ГДР перебежали в ФРГ, большинство через Западный Берлин.

Западные державы выступали против строительства стены, США подвели танки к границе с Восточным Берлином. Однако втайне правительства в Вашингтоне, Лондоне и Париже радовались, поскольку таким образом Берлин как горячая точка был нейтрализован. Снизилась опасность вооруженного конфликта во время холодной войны. За неделю до пресс-конференции президент США Джон Ф. Кеннеди во время встречи в Вене уведомил Никиту Хрущева, государственного и партийного руководителя СССР, что США несут полную ответственность за безопасность жителей Западного Берлина, но не за свободу граждан ГДР. За две недели до возведения Берлинской стены американский сенатор Джеймс Уильям Фулбрайт выразился еще яснее: «Я не понимаю, почему жители Восточного Берлина не закрывают границу. Они имеют на то полное право».

Пуцинговое покушение

О нем кричали передовицы западноберлинских газет. «Студенты планировали покушение на Хамфри!» — объявила 6 апреля 1967 года газета В. Z. Социал-демократический журнал «Телеграф» вышел под заголовком: «В Берлине сорвано покушение на Хамфри». А берлинское издание «Бильд» сознательно сбило своих читателей с толку, сообщив о «бомбардировке вице-президента США», то есть представив происшествие уже случившимся. Газета «Берлинер Моргенпост» («Убийство Хамфри предотвращено полицией») ввела в игру подзаголовок «Китай Мао»: «Студенты, изучающие поэзию фу, изготовляли бомбы с пекинской взрывчаткой» — и конкретную информацию: «Полиция схватила нескольких западноберлинских студентов — приверженцев коммунизма за начинением самодельных гранат взрывчатыми веществами и разливанием едкой кислоты по пластиковым пакетам». Столь же тщательно расследовали дело в «Бильд»: «Берлинские экстремисты с бомбами и взрывоопасными химикатами, с начиненными взрывчаткой полиэтиленовыми пакетами, которые террористы называли "коктейлями Мао", и с камнями подготовили нападение на гостя нашего города». Только респектабельная газета «Тагесшпигель» остановилась на трезвом варианте — «Одиннадцать человек задержаны полицией».

Что же произошло в Западном Берлине? На 6 апреля 1967 года был назначен визит вице-президента США Хьюберта Хамфри. В планах — осмотр гостем Берлинской стены, показ нового здания медиаконцерна Axel Springer-Verlag по соседству и вручение копии Колокола свободы в ратуше Шёнеберга.

Студенческий корпус Свободного университета решил провести в этот день демонстрацию, и 6 апреля на марш протеста вышло 2000 человек. Но некоторые студенты хотели сделать протест очевиднее и сорвать официальное шоу — это члены «Коммуны 1».

1 января 1967 года семеро членов Социалистического союза немецких студентов основали квартиру-общежитие как «адекватную альтернативу для существования малых семей». Название организации — «Коммуна 1». Это отсылка к Парижской коммуне 1871 года. Коммунары Ульрих Энценсбергер, Фолькер Гебберт, Ганс-Иоахим Хамейстер, Дитер Кунцельман, Доротея Риддер, Дагмар Зеехубер, Фриц Тойфель и присоединившийся позднее Райнер Лангханс планировали «взрывную» акцию: когда кортеж американского вице-президента поедет по городу, предполагалось окутать его машину дымовой завесой и «закидать тортами».

И речи не было ни о «камнях», ни о «взрывоопасных химических веществах». На деле все сводилось к сухой смеси для пудингов компании Dr. Oetker. Не привезенной из Пекина или из посольства Китая в Восточном Берлине, а купленной в магазине Западного Берлина.

Из пудингового порошка и цветного дыма «злодеи и убийцы» планировали наделать дымовых шашек и упаковать их в пакеты и картонные рулоны, которые в «Моргенпост» обозвали «небольшими гранатными гильзами». Рецепт приготовления коммунары позаимствовали у амстердамского движения «Прово», 10 марта 1966 года чуть не сорвавшего свадьбу нидерландской наследной принцессы Беатрикс с немецким аристократом Клаусом фон Амсбергом. Все «боеприпасы» коммунаров были безвредны для жизни и здоровья, но вот демонстрация их в действии могла посеять страх и спровоцировать панику — в чем и состояла цель акции протеста. Инициаторам хотелось эффектно выступить перед камерами против военных действий США во Вьетнаме, где американцы уничтожали население с помощью напалмовых бомб. Позднее шутник Фриц Тойфель говорил: мы хотели «ударить по вице-американцу Хамфри напалмом, потому что американцы бомбили Вьетнам пудингом, по крайней мере так подумали берлинцы, все еще помнящие блокадную бомбардировку изюмом».

Однако пудинговое нападение не состоялось. Накануне визита вице-президента в дверь общежития коммунаров постучались посетители. Чиновники в штатском и сотрудники полиции в форме ворвались, схватили жильцов и их четверых гостей. Берлинская пресса издательства «Шпрингер» слепо вняла докладу полиции о том, что планировалось покушение на убийство. В то же время редакция «Нью-Йорк таймc» на расстоянии 6000 километров оказалась осмотрительнее и вместо предполагаемых фактов напечатала информацию, строго ссылаясь на официальное заявление следственных органов: «Полиция Западного Берлина сегодня заявила, что арестовала 11 человек по обвинению в подготовке убийства вице-президента Хамфри. Полиция полагает, что эти 11 <…> вступили в сговор с целью "устроить покушение на жизнь или здоровье мистера Хамфри"».

Обвинения очень скоро признали необоснованными. Уже на следующий день, 6 апреля, вышло постановление об освобождении из-под стражи первых подозреваемых. На следующий день выпустили остальных. Шпрингеровскую прессу это не остановило, она продолжала фальсифицировать события: 7 апреля вышла газета «Вельт» с кричащим заголовком «Студенты с бомбами», а «Берлинер Моргенпост» неутомимо врала про обнаруженные «опасные взрывчатые вещества». К 8 апреля, когда все уже признали, что население запугали «криками про волков», издание В. Z. попыталось самоустраниться с лицемерным вопросом: «Разве бомбы не успели изготовить?»

Не впечатленный развитием событий таблоид «Бильд» продолжал гнуть свою линию, провозгласив, что «полиция заслуживает похвалы». А газета «Моргенпост» взялась за судью, вынесшего решение об освобождении задержанных. Под заголовком «Милые маленькие бомбардировщики» утверждалось: убийцы действовали, «твердо полагаясь на наше правовое государство, будучи уверенными, что независимый судья, конечно же, освободит их в кратчайшие сроки, что и произошло, ведь криминальная полиция не смогла предъявить по запланированному (и к счастью, предотвращенному) преступлению ни убитых, ни раненых».

Сенсационные заголовки и громкие новости издательского дома Акселя Шпрингера далеки от истины. Тем не менее там упрямо цеплялись за лживые репортажи, потому что сказочка о красных террористах подогревала антикоммунистические настроения. В обществе, где нацистам не пришлось ничего и никого менять, суровая полиция пользовалась большим уважением, чем независимый судья, руководствующийся принципами правового государства.

К тому же в городе, расположенном на передовой холодной войны, защита со стороны США почиталась многими слоями населения и средствами массовой информации священной. В Западном Берлине, чувствовавшем себя окруженным коммунистами, быстро решили, что существующий порядок и безопасность находятся под угрозой. Многие газеты раболепно служили рупором властей, ведь критикой можно подорвать свой авторитет. Враг — слева! Там же студенческое движение, чье несогласие с ведущим политическим курсом после предотвращения пудингового покушения воспринималось консервативной публикой как опасность для общества. Ядовитые статьи принесли свои плоды через два месяца. Наступило 2 июня 1967 года.

«Сотрудник крипо застрелил студента в целях самообороны»

«Убит предупредительным выстрелом. Б. Онезорг» — значилось под фотографией в газете «Бильд». Колонка рядом — «Сотрудник уголовной полиции[27]: на меня напали двенадцать человек!»

Берлинское издание Шпрингера выдало сразу две фейковые новости. Да, вечером 2 июня 1967 года в Западном Берлине во время разгона демонстрации против визита шаха Ирана был застрелен студент Бенно Онезорг. Но жертва и преступник поменялись ролями — об убийстве речи не шло. Больница в Моабите, где в 23 часа 21 минуту на операционном столе скончался смертельно раненный студент, подыграла им, указав в качестве причины смерти перелом черепа. Буквально: «Смерть в результате повреждения черепа, полученного от удара тупым предметом». Волосы на месте ранения сбрили, часть черепа удалили щипцами и куда-то дели. Лишь спустя несколько десятков лет доктор, писавший заключение о смерти Онезорга, признался, что составил его «не на основании собственных выводов, а по приказу тогдашнего начальника».

Генрих Альберц, правящий бургомистр Берлина (СДПГ), тоже водил общественность за нос. «Десятки демонстрантов, в том числе и студенты, получили по заслугам. Они оскорбили и обидели гостя ФРГ в немецкой столице, на их совести один убитый и множество раненых сотрудников полиции и демонстрантов. Полиция… была вынуждена принять жесткие меры… Я прямо говорю, что одобряю действия полиции и собственными глазами видел: полиция не вышла за рамки разумного».

Шпрингеровская газета «Берлинер Моргенпост» разжигала ненависть к мятежным студентам, которые казались пятой колонной коммунистов: «Довольно, чаша терпения берлинцев переполнена! Надоело, что нас терроризирует какое-то полузрелое меньшинство, которое еще и пользуется нашим гостеприимством». Вот только Бенно Онезорг никак не соответствовал ярлыку «полузрелого меньшинства». Ему было 26 лет, он был женат, и в семье ждали ребенка. Получив среднее образование, Бенно поступил в гимназию. Окончив ее, пошел в университет, где изучал не социологию и психологию — что соответствовало бы клише, — а романистику. Бенно Онезорг хотел стать учителем французского языка и только что вернулся из Франции, проучившись там два семестра. Демонстрация перед Немецкой оперой — первая демонстрация, на которой он побывал.

Что же случилось на самом деле 2 июня 1967 года? Шах Мохаммед Реза Пехлеви и его жена Фарах Диба во время путешествия по Европе остановились в Берлине. Студенты Свободного университета Берлина, среди которых были иранские беженцы, начали протестовать еще перед Шёнебергской ратушей, где гости расписывались в Золотой книге города. Около 4000–6000 студентов из Ирана скрывались в Западной Германии от САВАК — Министерства госбезопасности Ирана. Демонстранты выступали против того, чтобы отдавать дань уважения монарху, который у себя на родине пытал и убивал несогласных, вел сказочную жизнь в роскоши, в то время как народ под гнетом элиты голодал.

Ситуация перед ратушей уже накалилась, когда сквозь полицейское оцепление пропустили три автобуса. Из них выскочили около сотни молодых людей, которые выстроились цепью по обеим сторонам улицы. В руках у них были транспаранты, восхвалявшие шаха. Демонстрантов и зрителей это возмутило, и тут сторонники шаха неожиданно набросились на толпу с транспарантами и телескопическими дубинками. В результате 50 человек были тяжело ранены. Стражи порядка несколько минут наблюдали за этим, не вмешиваясь, а конная полиция двинулась против студентов. К стыду принимающей стороны, дорогого гостя — шаха — встретили свистом и улюлюканьем. Позже выяснилось, что верные шаху бандиты, эти «персидские головорезы» были сотрудниками САВАК, прилетевшими из Ирана.

Позор повторился и вечером. Перед Немецкой оперой собрались 2000 демонстрантов. Шах с супругой в обществе Генриха Любке, федерального президента Германии, и Генриха Альберца желали насладиться «Волшебной флейтой» Моцарта. Полетели мешки с мукой, краска и камни, крики «Шах, шах, шарлатан!» гремели на площади. В фойе театра Альберц приказал Эриху Дуэнзингу, начальнику полиции: «Чтоб к моему выходу все было чисто».

Дуэнзинг увидел во всем этом шанс использовать свою тактику «ливерной колбасы». Нужно «прорвать середину демонстрации, чтобы края разошлись». В 20:00 Дуэнзинг скомандовал: «Дубинки наизготовку! На зачистку!» И полиция с дубинками, собаками и водометами врезалась в толпу, которая отступила к проулку. Студент Бенно Онезорг и несколько других демонстрантов бросились в задний двор дома на Крумменштрассе, 66/67. Полицейские преследовали их и избивали. Примерно в 20:30 сержант полиции Карл-Хайнц Куррас с пистолетом в руке приблизился к Онезоргу сзади и спустил курок. Онезорг рухнул на землю. Полицейские еще раз его пнули.

На следующий день полиция заговорила о «рикошете» после предупредительного выстрела. На самом деле выстрел в голову произвели с близкого расстояния. Непосредственно перед выстрелом свидетели слышали, как кто-то кричал, возможно, сам Онезорг: «Пожалуйста, пожалуйста, не стреляйте!» Затем кто-то заорал на Курраса: «Ты спятил — здесь стрелять?!» Тот промямлил, что пуля сама вылетела. Спустя минуту последовала команда: «Куррас, давай назад! Беги! Живо!» Были очевидцы и, поскольку неподалеку находились журналисты, остались фотографии, видео и запись всего произошедшего.

Приехала скорая помощь, однако две клиники отказались принять Бенно Онезорга. Согласилась только больница в Моабите, но было слишком поздно.

Генрих Альберц тоже все понял с опозданием. Он подал в отставку 26 сентября, выразив сожаление по поводу полицейской операции.

Для Карла-Хайнца Курраса, напротив, все сложилось очень удачно. 21 ноября его оправдали по обвинению в причинении смерти по неосторожности (!), поскольку он действовал в целях самообороны (!). Ему помогло еще одно ложное показание. Будто бы его жестоко избили несколько демонстрантов, а еще он видел у них ножи. «Сначала пинали, затем потянулись за ножами…» — так звучала ключевая фраза в статье, опубликованной шпрингеровской газетой «Вельт» под заголовком «Сотрудник крипо застрелил студента в целях самообороны», где сообщалось о произошедшем. И правосудие пошло по указанному пути.

Полиция, шпрингеровская пресса и большинство берлинцев остались довольны. Многие студенты, наоборот, пришли в ужас. Все то, о чем прежде спорили дома в близком кругу, о чем умозрительно рассуждали в стенах университета, стало явью: национал-социализм продолжает жить в представителях государства и в сознании народа.

В 1967 году берлинская полиция состояла преимущественно из бывших солдат вермахта, многие из которых принимали активное участие в подавлении партизанской борьбы на Восточном фронте. Сенатор Вольфганг Бюш (СДПГ) невольно напомнил об этом, продемонстрировав свой милитаристский взгляд на демократический протест. Он упрекнул студентов в «партизанщине», ведь они действовали как нерегулярные войска.

Половина берлинских начальников полиции в войну на уничтожение против Советского Союза были офицерами или делали первые шаги на пути к успеху при национал-социализме. Руководитель полиции Дуензинг — офицер генерального штаба вермахта, Гельмут Штарке, начальник Курраса, — военно-воздушный десантник вермахта, кавалер Железного креста I степени. Ханс-Ульрих Вернер, начальник полиции Западного Берлина, к которой принадлежал Куррас, — в прошлом член НСДП, во время Второй мировой войны подавлял сопротивление в Украине и в Италии. И не только полиция отравлена нацизмом. С прессой, особенно западноберлинской, и с немецким населением дела обстояли не лучше.

Штарке объявил, что «время послаблений прошло» и «после следующих беспорядков господа студенты немало удивятся тому, что их ждет». Однако после 2 июня удивляться пришлось консервативной общественности, потому что не вызывающие подозрений профессора, либеральная интеллигенция, школьники и подмастерья встали на сторону протестовавших студентов. «Франкфуртер Алльгемайне Цайтунг» с недоумением отметила, что на похоронах присутствовало довольно много людей, и высмеяла траур по погибшему, озаглавив репортаж «Театр Онезорга».

Под впечатлением от событий 2 июня и отношения властей, полиции и судебных органов сформировалось радикальное протестное движение АПО — антипарламентская оппозиция. Государство не гнушалось применять насилие — и ему отвечали тем же. «Движение 2 июня» и «Фракция Красной армии», организованные по образцу герильи — партизанской войны в странах третьего мира, — собирались вести вооруженную борьбу в городах Запада. «На террор ответ — террор», — откликнулась на смерть Бенно Онезорга шпрингеровская газета В. Z. («Берлинер Цайтунг»). Новость — это самое обещание террора — оказалась правдивой, но страшнее, чем предполагалось изначально.

Игры должны продолжаться!

Мюнхен, 5 сентября 1972 года. Все закончилось хорошо: заложники освобождены! В 23:00 Людвиг Поллак от имени Национального олимпийского комитета сообщил о благополучном завершении инцидента с захватом заложников. В ходе операции четверо террористов из палестинской экстремистской группировки «Черный сентябрь» уничтожены на военном аэродроме Фюрстенфельдбрука, израильские заложники освобождены. Новостное агентство «Рейтер» опубликовало добрые вести в 23:30, несколькими минутами позднее их подхватило немецкое телевидение, а в 00:05 к прессе вышел спикер правительства Конрад Алерс и объявил об «удачной и хорошо проведенной операции».

Никто из них не знал, о чем говорит. В потоке информации от перебивающих друг друга политиков и журналистов уже не представлялось возможным разобраться, где правда, а где ложь, и правдивые данные утонули в хаосе и смятении. После 20 напряженных часов у людей просто сдавали нервы. Все цеплялись за новости, приносящие наконец облегчение, избавляющие от напряжения и оправдывающие надежды. Тем более что захват заложников имел опасный политический контекст: как назло, в Германии, которая хочет смыть тени прошлого и представить себя в качестве просветленной и гостеприимной нации, на глазах у всего мира происходит террористический акт, направленный против евреев. Два члена израильской олимпийской команды убиты еще утром.

Известно, что к полуночи события в Фюрстенфельдбруке еще не подошли к завершению, не говоря уже о счастливом финале. Там ждал «Боинг-727», к нему переправляли на вертолетах восемь террористов и девять выживших заложников из израильской сборной. Изначально палестинская группировка, ворвавшись ранним утром 5 сентября в квартиры Олимпийской деревни, отданные израильской команде, потребовала освобождения порядка 200 палестинских заключенных из израильских, а также Андреаса Баадера и Ульрики Майнхоф[28] из немецких тюрем. Теперь они изъявили желание улететь в арабскую страну. Немецкая сторона якобы согласилась, но в Фюрстенфельдбруке планировалось проведение захвата. Израиль предложил направить для освобождения заложников специальное подразделение. Предложение отклонили за ненадобностью и, как выяснилось, напрасно, поскольку немецкая полиция оказалась недостаточно компетентной, чтобы освободить заложников. В итоге операция завершилась провалом: погибли все израильские заложники, убит один полицейский, тяжело ранен один из пилотов вертолета. Из восьмерых террористов пятеро погибли, трое захвачены. Только под утро, когда министр внутренних дел Германии Ганс-Дитрих Геншер и его баварский коллега Бруно Мерк выступили перед прессой, стало ясно, что все кончилось плохо.

Но не игры — те продолжились после однодневного перерыва.