Самые громкие мистификации от Рамзема до Трампа

Абеляр и Элоиза

Любовь между учителем и ученицей — дело деликатное, о чем известно не только благодаря заслужившей широкую популярность серии «Аттестат зрелости» из телесериала «Место преступления» (1977) с юной Настасьей Кински в главной роли. Стержень детектива — убийство. Девушка убила ревнивого одноклассника, который собирался изнасиловать ее. Принципиально скандальные, неправомерные отношения взрослого мужчины (здесь — классного учителя) с зависящей от него несовершеннолетней оказываются не в центре внимания. Все иначе в известной истории, случившейся в начале XII века и завершившейся трагически. Речь о романе между парижским философом Пьером Абеляром и его ученицей Элоизой.

Абеляру было около сорока, когда каноник парижского Нотр-Дама по имени Фульбер доверил ему частное обучение своей то ли 16-, то ли 17-летней племянницы Элоизы. Учитель и ученица полюбили друг друга, у них родился сын. Возмущенный этим Фульбер натравил на Абеляра клошаров. Те схватили несчастного (в 1118 или 1119 году) и кастрировали.

Вскоре Абеляр принес монашеский обет и стал аббатом. Просветительскую деятельность он не оставил, что привело к неприятным последствиям: в 1140 году его осудили как еретика — он хотел рационально и диалектически исследовать основы веры и сущности Бога. Абеляр бежал в Клюни, где и умер в 1142 году. Элоиза стала монахиней, ушла в монастырь Параклет, основанный Абеляром под Труа, и умерла в 1164 году уже в чине аббатисы.

Факты неоспоримы. Как и то, что приспешников Фульбера, в свою очередь, тоже оскопили и к тому же ослепили, а вот сам подстрекатель преступления, служитель церкви Фульбер, отделался легким испугом и лишь потерял часть своих должностей.

Сомнения возникают еще при чтении переписки, которую, как утверждается, вели Абеляр и Элоиза. Она свидетельствует об их страстной преданности друг другу, а также о борьбе за богоугодную жизнь, с чем вступала в конфликт их безграничная земная любовь. Переписка состоит из трактата Абеляра («История моих бедствий»), предположительно написанного в 1133 или 1134 году, четырех любовных писем Элоизы и трех назидательных писем Абеляра об идеальной монастырской системе. Элоиза, должно быть, сильно опережала свое время, ведь она выступает за свободную любовь и роли жены предпочитает положение любовницы. Она клянется в глубокой верности, готова последовать за своим любовником даже в ад и вместо того, чтобы «вздыхать о совершенных грехах», может лишь «вздыхать о том, что они уже позади» — да, любовь к Абеляру она ставит выше любви к Богу.

Однако столь сильные эмоциональные излияния и тем более интимные признания не соответствуют мировоззрению начала XII века. Тогда считалось немыслимым выставлять напоказ личную жизнь и ставить частные желания выше веры. И действительно: старейший экземпляр, где собраны автобиография и письма, датируется концом XIII века, а значит, целых 150 лет об Абеляре и Элоизе никто ничего не слышал. Более того, анализ лексики, терминологии и стилистических особенностей показал, что авторов у переписки не двое, а один. К тому же письма содержат информацию, которая противоречит условиям времени и неопровержимым фактам из жизни Абеляра.

Переведя переписку с латинского на французский, Жан де Мен в конце XIII столетия включил ее в свой «Роман о Розе», прославлявший свободную любовь. Возможность того, что ее выдумал сам писатель или его доверенное лицо, столь же недоказуема, сколь и вероятность того, что он был обманут. В первом случае он осознанно, во втором непреднамеренно пользуется фальшивым документом, чтобы проиллюстрировать современный ему конфликт на историческом примере: переписка начала XII века отражает тенденции конца XIII века. Авторы исторических романов поступают так и сегодня — прошлое, которое они описывают, моделируется исходя из потребностей настоящего.

Фальсификатор и вместе с тем поэт

Долгое время ничего не происходило. В 1727 году в церкви в Бристоле, на юго-западе Англии, обнаружились пять старых сундуков, их вскрыли и… потеряли к ним интерес. В извлеченных на свет вещах не нашлось практически ничего, что могло бы подпитать вновь пробудившийся интерес к Средневековью. Даже документы, обнаруженные среди имущества купца и мэра Вильяма Канинга, скончавшегося в 1474 году, не вызвали никакого любопытства. Люди вынимали из сундуков потенциально полезные вещи и ничем другим не интересовались.

Но 40 лет спустя кое-что произошло. Внезапно бристольцы оказались засыпаны находками из средневекового прошлого их города. У продавцов книг и историков появились письма, карты и документы XV века. В частности, сенсацию вызвали стихи то ли монаха, то ли священника по имени Томас Роули, чьим другом и покровителем был Вильям Канинг. Вскоре обнаружились находки из еще более давних времен. В сентябре 1768 года старый мост XIII века заменила новая постройка, и газета «Бристоль Уикли Джорнал» набрала рейтинги с торжественной поэмой 500-летней давности, ярко описывающей великолепие торжественного открытия моста-предшественника.

Отклик на хвалебную поэму был столь велик, что — о, чудо! — на свет вышли оды и другим сооружениям. Всплыли даже городские хроники XI века, написанные монахом по имени Тургот и переведенные Роули со староанглийского на средневековый английский. Да, находки даже прорвались за пределы Бристоля: было обнаружено стихотворение о битве при Гастингсе 1066 года, также написанное Турготом и переведенное Роули.

Принял ли честный бристольский люд все за чистую монету? Это еще под вопросом. Торговцы книжных лавок, историки и журналисты — уж они-то должны были заподозрить неладное, но, вероятно, преследовали коммерческие интересы и понимали, чего жаждет публика. Да и граждане позднее, возможно, сознательно принимали участие в игре. Ведь уже стало известно, что Dunelmus Bristoliensis, якобы написавший панегирик бристольским властям по случаю торжественного открытия моста в XIII веке, — вымышленный персонаж и на деле за ним стоит 15-летний юноша Томас Чаттертон!

Он родился 20 ноября 1752 года. В 11 лет не по годам развитый мальчик, очарованный кельтским прошлым Англии и Средневековьем, начал пробовать себя в поэзии и, отрешаясь от торгашества и пошлой рассудительности мещанства, переносился мечтами в мир искусства. Теперь вспомним, что в 1727 году одним из тех, кто приобщился к сундукам Канинга, был дед Томаса Чаттертона. Так к внуку и попала старинная бумага, которую он использовал для своих подделок! Томас набросал по краям листов стихотворения на якобы среднеанглийском и придумал автора — свое альтер-эго, того самого Роули, который, как и он, носил имя Томас.

Воодушевленный успехом, Чаттертон хотел взлететь выше. За триумфальным стартом в Бристоле последовал короткий, но тяжелый и тернистый путь: еще до того, как вскрылось мошенничество, издатель Роберт Додели не пожелал публиковать книгу с произведениями Роули. Тогда Чаттертон обратился к писателю Хорасу Уолполу, обладавшему определенным влиянием в литературном мире, чтобы под его протекцией представить на суд публике средневековые поэмы. Уолпол с помощью своего друга, поэта и филолога Томаса Грея, раскрыл подделку, однако Чаттертон не оставлял надежд. Он переехал в великий город Лондон, чтобы попытать счастья в газетах и журналах, но все напрасно. Он стучался в закрытые двери, но ему не открывали, и 24 августа 1770 года в возрасте 17 лет Томас Чаттертон, обездоленный и полуголодный, приняв мышьяк, покончил жизнь самоубийством.

Однако семью годами позднее стихотворения «Роули» все же опубликовали. Романтический ореол судьбы их создателя, которую воспели многие именитые писатели (среди них и Вальтер Скотт), породил волну воодушевления, захлестнувшую, в частности, Францию. Драма Альфреда де Виньи «Чаттертон» (1835) спровоцировала череду самоубийств среди молодежи, как когда-то «Страдания юного Вертера» Гёте в Германии. В Томасе Чаттертоне — непризнанном гении, погибшем от непонимания своих же собратьев, — молодые люди нового времени видели себя.

Как бы ни был самонадеян Чаттертон в своем тщеславии, его стихи «Роули», выдаваемые за истинно средневековые, таковыми не являются. Однако благодаря выразительности они считаются примером отточенного мастерства. Имитация древнего языка, полного архаизмов, и нехитрая орфография творят чудеса — только взгляните на приведенные ниже первые строки отрывка, найденного в комнате, где умер Чаттертон: «Awake! Awake! О Birtha, swotie mayde!/Thie Aella deade, botte thouynne wayne wouldst dye, / Sythence he thee for renomme hath betrayde, / Bie hys owne sworde forslagen doth he lye» (swotie mayde — sweet maid: «милая дева»; Aella — имя Элла; botte — but: «но»; ynne wayne — in vain: «тщетно»; Sythence — since: «с тех пор»; thee — you: «тебе»; renomme — renown: «слава»; betrayde — betrayed: «предать»; forslagen — slain: «повергнуть»).

Томас Чаттертон был фальсификатором и вместе с тем поэтом. Но только до тех пор, пока писал на псевдосредневековом английском. Написанные на современном ему английском языке рассказы и стихотворения, которые обнаружили в каморке Чаттертона и ради которых он расстался с вымышленным Роули, с литературной точки зрения никуда не годятся.

Жил да был Шекспир

До сих пор не доказано, кто в действительности написал всё известное общественности как произведения Шекспира. Поговаривают, что их автор вовсе не Шекспир — мелкий лавочник из Стратфорда-на-Эйвоне.

Сомнений нет, автором также не является Уильям Генри Айрленд, ведь он жил на двести лет позже. Впрочем, в конце XVIII века ему почти удалось проникнуть в мир литературы под именем Шекспира. Поначалу то была просто шутка, которую 19-летний Уильям Айрленд, сын книготорговца Самюэля Айрленда, хотел сыграть с отцом, большим любителем Шекспира. Помощник нотариуса, он знал, как составляются документы, и подготовил свидетельство о рождении на имя Шекспира, а далее квитанции и судебные записки, дабы приумножить редкие источники, свидетельствующие о жизни поэта. Затем в качестве кульминации он составил первый договор Шекспира с издателем, где прояснялся вопрос об авторстве. Автор — уроженец Стратфорда.

Отец ничего не заподозрил, наоборот, до того обрадовался, что сын решил выступить по полной. Уильям подкинул отцу две драмы собственного сочинения: «Вортигерн и Ровена» — история любви на фоне завоевания Англии англосаксами, и «Генрих II». Затем оригинального «Короля Лира», раннюю версию «Гамлета», а также любовную лирику и любовные письма, и из тьмы веков проступил загадочный адресат сонетов Шекспира. Нет, сонеты посвящены не мужчине, как опасались некоторые, а жене Шекспира Анне Хатауэй.

Мысль, что сын над ним шутит, не закрадывалась в голову отцу. Вместо этого Самюэль Айрленд — столь же добросовестный, сколь и предприимчивый — решил издать все найденные произведения как книги. В 1796 году он отдал их в печать. Тогда же ему удалось продать пьесу «Вортигерн и Ровена» лондонскому театру Друри-Лейн за 300 фунтов стерлингов и за свою долю в прибыли.

Но после публикации все покатилось по наклонной. Сенсация обернулась провалом на книжном рынке, поскольку 31 марта 1796 года критик Эдмонд Мэлоун в анализе на 400 страниц под заголовком An Inquiry into the Authenticity of Certain Miscellaneous Papers and Legal Instruments («Проблема подлинности некоторых разрозненных текстов и легальность документов») резко негативно высказался по вопросу подлинности манускриптов и документов, окрестив все без исключения галиматьей.

Спустя два дня — другая неудача: 2 апреля провалилась премьера драмы «Вортигерн и Ровена», что совсем не типично для пьесы Шекспира. Литературный мир быстро выследил зачинщика фейка — Самюэль Айрленд-старший! Напрасно тот уверял в своей невиновности, напрасно сознался во всем его сын. Напрасно, потому что отца знали как образованного человека, любителя Шекспира, а о поэтическом таланте сына никто понятия не имел. Даже отец. Публика не возмущалась, когда впоследствии Уильям публиковал романы под собственным именем. Правда восторжествовала лишь спустя 80 лет. В 1876 году Британский музей приобрел архив Айрлендов, и не осталось сомнений как в невиновности отца, так и в авторстве сына.

«Гой ты, солнце наше, крепость Вышеград!»

В начале XIX века молодые чешские интеллектуалы заинтересовались историей своего народа и занялись поисками исторических документов, но нашли крайне мало. После Тридцатилетней войны габсбургская Австрия насильственно вернула Чехию в католичество и германизировала высшие слои общества, из-за чего чехи лишились культурной и политической элиты. Чешская наука и литература отныне не существовали. Театры, школы, Пражский университет, образование, торговля и управление — все немецкое. Чешские ученые говорили и писали на немецком, ибо их родной язык не был языком науки.

Даже обращение к временам до Тридцатилетней войны принесло мало утешения. Немцы имели «Песнь о Нибелунгах», могли похвастаться миннезингерами и монументальными придворными эпическими поэмами Готфрида Страсбургского и Вольфрама фон Эшенбаха, а вот в чешской литературе царила пустота.

Нужно срочно все менять! В 1816 году поэт Йозеф Линда, 27 лет от роду, обнаружил «Песнь о Вышеграде», датируемую XIII веком и написанную на древнечешском языке. Через восемь лет этот героический эпос перевели на немецкий. Начинается «Песнь» так:

Заканчивается эпос победой над врагами. Последние четыре строки в тогдашнем переводе буквально звучат так:

Год спустя, в 1817-м, поэт Вацлав Ганка, коллега Линды по перу, обнаружил в подвале церкви Святого Иоанна в Кенигинхофе (город в Восточной Богемии, ныне Двур-Кралове-над-Лабем) кипу листов, содержащих 14 древнечешских песен и поэм, созданных в IX–XIV веках. Как и «Песнь о Вышеграде», Краледворская рукопись повествует об исторических событиях, будоражащих национальное самосознание чехов. Например, о победе над королем Людвигом в 805 году, об изгнании поляков из Праги в 1004 году, о неизвестно когда состоявшемся триумфе над саксонским войском, о разгроме татар в 1241 году в битве при Оломоуце.

В 1818-м, опять-таки всего через год после обнаружения Краледворской рукописи, последовало третье открытие. В пражский Национальный музей доставили анонимную посылку, и в ней обнаружились четыре пергаментных листа с древнечешскими текстами, созданными примерно в IX–X веках. Найденный в замке Зелена Гора конволют получил название «Зеленогорская рукопись». Частью ее была и песнь-поэма «Суд Либуши», воспевающая Либушу — победительницу всех и вся, в том числе и немцев, мифическую праматерь средневековой чешской королевской династии Пржемысловичей.

На публикацию с радостью откликнулись чешские ученые и литераторы. Чешский язык возвысился до почтенного языка литературы и культуры, а чешская история обогатилась блистательными победами. Но ясное дело: с песнями что-то неладно. Недоверие вызвали не только временная близость этих открытий, но и несогласованность описанных сюжетов с историческими фактами. Однако тех, кто сомневался в подлинности песен и отрывков поэм, обозвали склочниками за «чрезмерную критику» и обвинили в желании «разорить чешское Средневековье». Вопрос о возможной фальсификации текста отмели как несущественный, ведь, выражаясь словами писателя Вацлава Алоиса Свободы, «восхищение <…> оправдано ценностью самой поэзии, и не имеет значения, где и когда она создана». Вацлав Алоис Свобода в 1824 году перевел все тексты на немецкий, дабы о жемчужинах чешской литературы узнали и за пределами Богемии.

В том же 1824 году богослов и лингвист Йозеф Добровский, обратившись к общественности, без обиняков заявил, что рукописи — фальсификация. Более того, этот нарушитель спокойствия сообщил: «Я лично знаю фальсификаторов, я учил их старославянскому и русскому языкам». Он не назвал имен, но догадаться легко: это Йозеф Линда и Вацлав Ганка в 1819 году переводили «древнечешские» тексты на современный чешский. И вот на что намекал Йозеф Добровский.

На фальсификации Линду и Ганку вдохновили сколь известные, столь и выдуманные «Поэмы Оссиана» Джеймса Макферсона. «Поэмы Оссиана» — мнимый старошотландский эпос III века — с энтузиазмом встретили по всей Европе. Линда и Ганка использовали вышедший в 1792 году русский перевод Ермила Ивановича Кострова и переделали его на свой лад. На русский оригинал указывают не только внешняя форма и особенности правописания, но и язык, даже с учетом его архаичной выразительности и старинных метафор. Русские слова можно найти в Краледворской и Зеленогорской рукописях. А в «Песне о Вышеграде» пройдохи Ганка и Линда, знавшие сербский, вольно переложили сербскую «Песнарицу».

Спорные тексты, тем не менее, полезны и интересны не только с политической, но и с художественной точки зрения. Они вдохновили чешских музыкантов, художников и писателей на новые творения. Фальсификация под средневековые тексты несомненна, но Ганка и Линда почитаются и поныне, ведь они сыграли решающую роль в возрождении и обновлении чешского языка и литературы. Наряду с этим учли и замечание Добровского: «Нельзя похваляться ложной историей. Достаточно и того, что есть в нашей настоящей истории. Ложь — удел тех, у кого нет ничего другого». Произведения, созданные Йозефом Линдой и Вацлавом Ганкой, признаны выдающимися образцами поэзии начала XIX века и занимают важное место в предромантической эпохе чешской литературы.

К вопросу о «Годах странствий»

Гёте ошарашен. Только на Лейпцигской весенней ярмарке 1821 года он смог выпустить на рынок долгожданное продолжение романа «Годы учения Вильгельма Мейстера», написанного в 1795–1796 годах, — «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Издатель книги — Иоганн Фридрих Котта. Тираж продавался в Штутгарте и Тюбингене. Но в то же время появляются вторые «Годы странствий Вильгельма Мейстера» — отпечатаны Готфридом Бассе в Кведлинбурге. Имя автора романа не указано. Ну и что?

Гёте придерживался мягкой позиции в вопросах интеллектуальной собственности. Он и сам кое-что заимствовал у других авторов. «Я многим обязан грекам и французам, я в неоплатном долгу перед Шекспиром, Стерном и Голдсмитом!» — признавался он своему другу Иоганну Петеру Эккерману. Да и подобные действия со стороны других писателей он одобрял: «Вальтер Скотт заимствовал одну сцену из моего "Эгмонта", на что имел полное право, а так как он подошел к делу с умом, его остается только похвалить. <…> "Преображенный урод" лорда Байрона — порождение Мефистофеля, и это работает!»

В 1821 году быстро выяснилось, какая из работ Гёте подлинник, а какая — подделка, тем более что автор последней не жалел слов для критики в адрес Гёте: мол, тот, может, и мастер формы, но из-за противоречивости характера создает только таких мятущихся персонажей, как Вертер или Фауст. Его герои «не обладают твердой волей, ясным сознанием, уверенной силой и истинным мужеством». Гёте не способен создавать что-то поистине прекрасное и возвышенное за неимением глубокого содержания, отсутствием «идей», «высоких размышлений», «правды, справедливости» и — не в последнюю очередь — «благочестия», его сочинения пусты.

Никто не знал автора этой замаскированной под роман инвективы, получившей благосклонные рецензии и вызвавшей широкий общественный резонанс. В 1822-м, через год после того, как осенью 1821-го вышел уже второй том фальшивых «странствий», неустановленный автор сообщил в своем письме: «Фальшивые "Годы странствий Мейстера" стали настольной книгой. Противники Гёте ликуют: кто-то облек недовольство писателем в слова!» Тем временем реальные «Годы странствий» удостоились скорее поверхностных льстивых отзывов.

В 1824 году появился двухтомник «Годы наставлений Вильгельма Мейстера» — тоже изданный Готфридом Бассе, и это не улучшило настроение Гёте. Более того, один из главных героев этих «Наставлений» не находит ничего лучше, чем сказать про настоящего «Мейстера» Гёте: «Да, кое-что писано изящно». И добить: «Но если это и есть ваш Гёте, над ним стоит посмеяться!»

А ведь автора фальшивых «Странствий» уже два года как раскрыли — еще в конце 1822-го. Им оказался Иоганн Фридрих Вильгельм Пусткухен из Лемго. Но изобличение самозванца проблем не решило. Напротив, когда появился трактат «Гёте и Пусткухен, или О "Годах странствий Вильгельма Мейстера" и их авторах», в котором обе работы были тщательно сопоставлены — и не в ущерб Пусткухену, чаша терпения Гёте переполнилась. Он излил свой гнев в «Кротких ксениях», склоняя Пусткухена как «негодяя», «вошь», «треклятого демона» и «пустомелю».

Но литературный мир устал от игр. Пусткухен, по основной профессии протестантский пастор, а попутно религиозный консервативный писатель, сочинял посредственные стихи, рассказы и педагогические эссе. Раньше литературная публика забавлялась, а теперь выставляла его бездарным, и, наконец, Август фон Платен не выдержал и обозвал его так: «глаза завидущие».

Тем не менее «глаза завидущие» до 1828 года публиковали дальнейшие тома своего варианта «Странствий», в итоге их вышло пять. В сентябре 1828-го, когда шумиха улеглась, Гёте вернулся к работе и пересмотрел собственного «Вильгельма Мейстера». В 1829 году вышла новая, значительно расширенная и переписанная версия истинных «Странствий».

«Причудливые пути, которые пришлось пройти этой книжице при первом ее издании, подарили автору хорошее настроение и достаточное удовольствие, чтобы уделить ей новое, двойное внимание», — вещал теперь олимпиец с позиции обретенного превосходства. Гёте откровенно признавался: «Оказалось, весьма занимательно разобрать работу и перестроить ее с нуля так, чтобы все то же появилось снова, но в совершенно ином виде». Без Пусткухена Гёте не приложил бы столько сил к своему «Мейстеру».

Лучше оригинала

Вильгельм Гауф мечтал стать знаменитым писателем. Начало его карьере положила антология популярных военных и народных песен, анонимно выпущенная 22-летним юношей в 1824 году. Среди прочего, в ней были представлены стихи Эрнста Морица Арндта, Йозефа фон Эйхендорфа и Фридриха Шиллера, а два собственных стихотворения Гауфа из шести включенных в сборник снискали популярность. Ими стали: «Солдатская любовь», начинающаяся строками «Стою один во тьме полночной / В краю дальнем на посту» и «Утренняя песнь всадника» — «Мне ль рассвет / Смерть несет во цвете лет?» Однако первое время молодому Гауфу пришлось зарабатывать деньги, подвизаясь домашним учителем.

Другое дело, если ты представитель старшего поколения, известный и успешный писатель Карл Хойн, творивший под псевдонимом Генрих Клаурен. С1816 года он радовал преданных читателей сентиментальными романами и повестями! Год за годом автор бестселлеров выпускал не просто по книге, а по нескольку! И вот осенью 1825 года появляется книга «Человек с Луны, или Поезд сердца — голос судьбы. Автор: Г. Клаурен». Ее вовсю рекламирует пресса. В выпуске вечерней газеты «Абендцайтунг» от 15 октября 1825 года сказано: «Неподражаемая манера автора слишком известна, слишком популярна и не требует каких-либо дальнейших рекомендаций. Его очаровательные, поразительные (sic!) сюжеты, его характерные черты, его живой язык, очаровывающий сердце, разум и все чувства — кто же их не знает! Мы вновь целиком и полностью находим его в этой книге, и, если можно так выразиться, здесь он превзошел самого себя».

Стартовали продажи хорошо. Но через 10 дней после появления рекламы в той же самой газете печатается «Предупреждение о мошенничестве». Читателям пришлось признать, что их одурачили, поскольку уже упомянутая работа «не принадлежит <…> перу известного Генриха Клаурена».

Сюрприз: никакого вреда продажам романа это не нанесло — те, наоборот, выросли. Критики единодушно высоко оценили работу, и, когда Morgenblatt für gebildete Stände («Утренний лист для образованных сословий») 9 декабря 1825 года объявил, что настоящий автор — «доктор Вильгельм Гауф из Штутгарта», наконец-то решились нанести новое имя на литературную карту. Гауфу удалось не только спародировать, но и превзойти «неподражаемую манеру» Клаурена: роман «Человек с Луны» оказался сатирой на стереотипные сентиментально-любовные произведения тривиального автора.

Гауф одним махом прославился по всей Германии! Ничего не изменил и тот факт, что обиженный Хойн подал в суд из-за того, что его именем незаконно воспользовались для получения выгоды, и выиграл дело — издателя оштрафовали. Напротив, год спустя, осенью 1827 года, Гауф подкинул дров в огонь, написав «спорную проповедь о Г. Клаурене и человеке на Луне». Там он «с известным уважением» проясняет для «всех почитателей музы Клаурена» цель своей литературной пародии и критикует тривиальность клауренового творческого наследия, с уничтожающей точностью анализируя стиль, внутреннее содержание и все «языковые огрехи».

По словам Гауфа, он хотел высмеять Клаурена «ради пользы и добродетельности литературы и общества, во имя торжества здравомыслия и нравственности». Ради пользы и добродетельности литературы и общественности сделать себе имя ему удалось. А вот переубедить во имя торжества здравомыслия и нравственности Г. Клаурена — нет. Тот продолжил осыпать публику книжным градом.

Корни «Корней»

Писатели не только пишут сами, но и дают другим писать за них. Удивительно, но занимаются этим и довольно маститые авторы.

Самый известный из них — Александр Дюма-отец. Трудно поверить, что автор 600 романов успевал еще между делом сочинять пьесы для театра и путевые заметки. Так вот. Это неправда. На Дюма трудилась целая армия писателей-призраков, или «негров» — так в то время называли низкооплачиваемых литераторов. Среди них попадались и крупные писатели, например Жерар де Нерваль, работавший вместе с Дюма в театре. Или Огюст Маке — скорее всего, именно ему Дюма обязан тремя самыми знаменитыми приключенческими романами: «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо» и «Человек в железной маске». Однако, как говорил Дюма: «Гений не крадет, он завоевывает» — если надо, не только формы и сюжет, но и других авторов.

Среди современных немецких авторов известен Гюнтер Вальраф, нанявший нескольких писателей. Его бестселлер «Рождение сенсации», появившийся на прилавках от имени репортера «Бильд» Ганса Эссера, — фейк. Вальраф сумел нащупать идею, но оказался не в состоянии толково ее изложить. «Человек, который в "Бильд" был Гансом Эссером» (так выглядел подзаголовок бестселлера в 1977 году) на самом деле не был автором книги. Вероятно, тем, кто действительно приложил к ней руку, является Герман Л. Гремлица — главный редактор журнала «Конкрет». Он внес свою лепту и в «Свидетеля обвинения» — вторую книгу Вальрафа, связанную с «Бильд», а также принял участие в создании третьей — «Карманного справочника по "Бильд"» (1981).

По собственному заявлению Гремлицы, в 1987 году идея «зафиксировать авторский опыт в редакции "Бильд" и сделать из этого книгу, от первой строки предисловия до последней строчки послесловия, и опубликовать ее под псевдонимом Райнхольд Невен Дюмон (глава издательства Kiepenheuer & Witsch. — П. К.) была полностью воплощена за моим письменным столом. Так же дело обстоит и с большей частью второй "Бильд"-книги и несколько меньше с третьей. Другие части и другие книги, эссе, рецензии и речи писали другие».

Достижение Вальрафа, продолжал Гремлица, заключается лишь в том, что он «заставлял различных авторов, чьей помощью заручился, звучать в едином тоне, свойственном настоящему Вальрафу», чья «литературная ценность — мусор, а политическая значимость — полный крах». Мол, любой опыт, любая идея «его стараниями сводится до тонюсенького стереотипа», а «преподносится будто последние слова Христа на кресте… Жест разоблачителя, который снова и снова потрясенно доказывает, что наверху живется лучше, чем внизу».

Конечно, ролевые репортеры[21] вроде Вальрафа вовсе не обязательно хорошие писатели. Однако Вальрафу удалось создать впечатление, будто он совмещает в себе и то и другое. Как бы не так! По словам Германа Гремлицы, Вальраф вплоть до середины 1980-х годов не написал лично ни одной книги, ни одного текста. В 1987 году редакция «Конкрет» присудила Вальрафу премию Карла Крауса в размере 30 000 немецких марок. (Приведенные выше цитаты взяты из премиальной речи.) Условие для получения данной награды — сформулированное в духе Карла Крауса обязательство отныне и вовек не писать ни строки и заняться чем-нибудь полезным. Однако вручающие премию прекрасно знали: все, что этот лауреат сможет пообещать, — не позволять другим писать за себя.

Иные авторы не позволяют писать за себя в прямом смысле — они списывают. Порой трудно сказать, является ли какое-то произведение искусства плагиатом или шагом в творческом развитии. «В литературе не существует шестой заповеди, поэт вправе бывать везде, где он найдет материал для своих произведений. Он может присвоить себе целые колонны с резными капителями, если только великолепен храм, поддерживаемый ими, — утверждал Генрих Гейне в одном из своих парижских писем, ссылаясь на великие имена. — Это хорошо понимал Гёте, а до него и Шекспир. Нет ничего глупее, чем требовать у поэта черпать все свои сюжеты из себя. Это оригинальничание».

Так считал Гейне в 1830-е годы. Спустя 140 лет американский писатель Алекс Хейли мог бы сослаться на Гейне, когда его обвинили в плагиате. Вероятно, он не сделал этого, поскольку в суде речь шла не о художественном произведении, а о правах собственности и деньгах. В романе Roots («Корни») Хейли на примере семейной хроники семи поколений рассказал историю рабства в США. Роман, опубликованный в 1976 году, перевели на 37 языков, а в 1977 году по нему сняли мини-сериал.

Роман Гарольда Курлендера «Африканец», увидевший свет в 1967-м, пользовался меньшим успехом.

В 1977 году Хейли получил Пулицеровскую премию, Курлеидер — нет. В основе романа «Корни», несомненно, лежал «Африканец», и в 1978 году Курлендер подал в суд. Он обвинил «мистера Хейли в копировании языка, идей, смысла, событий, ситуаций, сюжета и персонажей», а эксперт, профессор английского языка Майкл Вуд, подтвердил его правоту, приведя в качестве доказательства 81 заимствование.

Хейли не стал ждать решения окружного суда Нью-Йорка и выплатил Курлендеру 650 000 долларов. В итоге он вышел победителем, хотя и понес ощутимые финансовые потери. Роман Курлендера и в дальнейшем мало кого интересовал, а вот «Корни» признали эпохальным произведением. В 2016 году роман, рассказавший миру историю афроамериканцев, снова экранизировали.

Иногда дело может принять другой оборот. Клэр Голль, вдова эльзасского поэта Ивана Голля, писавшего на немецком и французском языках и умершего в 1950 году, обвинила Пауля Целана в плагиате. Делан — друг ее мужа, некоторое время управлявший его наследством, якобы воспользовался неизвестной в Германии французской лирикой Голля. Строки Целана «Вы мелете на мельницах смерти белую муку обещанья» — образ, взятый из стихотворения Голля «Мельница смерти». Метафора Целана «ожерелье из рук» навеяна «ожерельем из жаворонков» Голля. «Седьмая роза» также позаимствована у Голля.

На деле все совсем иначе. «Ожерелье из жаворонков» не встречается у Голля, «седьмой розы», напротив, нет у Целана. Строка из его стихотворения «Кристалл» звучит так: «Семью розами позже зажурчит фонтан».

Клэр Голль, вероятно, двигала зависть к известному поэту, в тени которого произведения ее мужа грозили зачахнуть. В 1960 году она написала для литературной газеты «Баубуденпоет» статью «Неизвестное о Пауле Целане», где вновь упрекнула его в плагиате и представила дополнительные доказательства. Стихи Целана: «В облике вепря / Бредет мой сон чрез леса / По кайме вечера» якобы следовали строчкам Голля: «Вепри с таинственными треугольными главами / Бредут моими сверкающими снами».

Однако Целан написал не «мой», а «твой сон», и у Голля вместо «снов» — «сердце».

В 1967 году вдова предприняла еще одну попытку. На этот раз она вменяла Целану в вину, что его знаменитая, сочиненная в 1945 году «Фуга смерти» подражает Chant des Invaincus («Песня непобедимых») Голля, написанной в 1942 году. Клэр Голль признала, что Целан использовал произведение Голля не напрямую, а через немецкий перевод, начинающийся словами «пьем тебя, черное молоко скорби». Но в 1945 году такой перевод еще не существовал.

Последний упрек Клэр Голль высказала в эпилоге к сборнику стихотворений Die Antirose («Антироза»), среди авторов которого, помимо Ивана, указана и она сама. Так постепенно выяснилась правда. В том же 1967 году германист Эрхард Швандт в своей статье «Неприятности с изданием Ивана Голля» раскрыл, что не Пауль Целан копировал Ивана Голля, а его вдова уподобляла стихотворения мужа лирике Целана.