Сатанинская трилогия

9

Было слышно:

— Они что, боятся?.. Да, они там боятся. А мы нет!

Было слышно еще:

— Они бегут! Пусть бегут!

Это было в нижних кварталах.

— Мы останемся там, где жили. И воспользуемся этим. Вот что я скажу, пусть все катится к чертовой матери!..

Кто-то неистово пытался сыграть на аккордеоне. Пивная кружка с переливающейся через край пеной отражалась в оконном стекле, демонстрируя оттенки белого и коричневого.

— Да не так же! — Сказал человек в углу — тому, с аккордеоном. — Не так! Ты не то играешь! Ты должен играть по-другому. Сегодня у всех все по-другому, все вокруг по-другому… Быстрее!.. Вот так!.. Давай!..

И принялся петь, вступив во бремя короткой паузы. За грязным окном с перештопанными кисейными занавесками виднелся столик, два столика…

Там, в нижних кварталах, на дне города, меж двух холмов, где все сокрыто, потаенно, плохо освещено, где город нависает сверху, давя всем весом, препятствуя дневному свету спуститься ниже, мешая движению воздуха, какой-то человек играет на аккордеоне, другой поет, приговаривая: «Вот и наступила свобода!»

Справа и слева устремляются вдаль черные низкие фасады домов с лавками: лавкой старых вещей, лавкой подержанной мебели, лавкой металлического лома. И так с каждой стороны улочки, переходящей в другие похожие улочки: сплошная неразбериха проулков, связанных меж собой в узелки, будто котенок, играя клубком, спутал нитку.

Здесь, в складке меж двух холмов, в низине города и низине жизни, в изножье, в исподних краях, в тюрьме; здесь, вдруг — свобода!

— Нам больше ничто не мешает! Что захотим, то и будем делать! Слышите, вы?! С сегодняшнего дня — ничто больше… Так что поторапливайтесь! А ты что?! Давай играй!

— Теперь все пойдет иначе, он дело говорит! Теперь все изменится!

И первый снова играет на аккордеоне, а второй поет.

Так, понемногу, что-то начало подниматься, поднялось под крышами и меж них. Что-то, чего еще никто не видел, начало приближаться. За пока еще запертыми дверями, за стенами, под черепицей цвета подгоревшего хлеба, черной от сажи, зеленой от мха, где жили прежде, где жили до сего дня; но вот хлопнула одна ставня, другая, и женщина:

— Идем?

Под подбитыми башмаками заскрипели деревянные ступеньки.

Человек перестал петь.

— Теперь — все, что хотите! Так что эй, вы! Идите же!

Он видит, что люди идут, заходят внутрь. Он поднимает стакан, говорит:

— Это больше ничего не стоит! Это больше ничего не будет стоить!

Те еще не понимают, но им разъяснят.

— Эй, вы! Идите же! Сейчас мы все вам расскажем, все растолкуем!..

И тишина. Затем вновь поднимается шум.

Глухо, снизу. Никто еще ничего не различает, никто еще не понимает, что это. Помните, как порой в августе виноградникам грозил град? То самое время, когда ливень еще не начинался, туча еще не перевалила за гору? Когда еще ничего не было видно, лишь на краю неба стояло белое облако, словно кто-то вывесил простыню.

И шум, именно этот шум. Словно приближается войско.