Сатанинская трилогия

VIII

Питом в прежней жизни был кровельщиком. Однако, когда наступала зима, он менял профессию на другую. Тогда, раньше, в иной жизни.

Происходило это из-за обильных снегов, укрывавших крыши огромной белой периной. Но мудрый Питом не кручинился и, имея вторую профессию, просто менял ремесло, занявшись изготовлением ликера из корней горечавки, что не только приятен на вкус, но и целебен при всех болезнях.

Он откладывал в сторону топор и еловую дранку (служившую ему вместо черепицы) и, запустив пальцы в бороду, шел посмотреть, что там творится с чаном, где в теплой воде ферментировались корни, а потом зажигал для перегонки огонь.

Он преспокойно ждал, когда пройдет зима и снова настанет весна, когда со смотрящих на север крыш сойдет последний снег, а сам он сделает для следующей зимы новый запас кореньев.

Питом был маленьким старичком с голубыми глазами, раскрасневшимся лицом и белой бородкой. Он считал, что все следует очищать, ничего на земле не бывает без примесей.

Так было в прежние времена на земле. Была у него такая идея. И возникла она, когда он сидел возле аппарата и смотрел, как из огромного количества мутной жидкости капля за каплей медленно вытекает лишь литр или два.

Что значило очищать? Он видел, что пена не просачивалась, горечь тоже, и эта сморщенная пленка, образующаяся на поверхности жидкости в чане, тоже. Просачивалась лишь душа и душа души. Так что процесс заключался в том, чтобы вначале с помощью брожения отделить хорошее от плохого, а затем все хорошее сохранить.

Собрать все хорошее и выделить из него лучшее посредством последовательного отбора, — как и делал Питом, — маленький, спокойный старичок, сам заботившийся о хозяйстве, перешивавший одежду, вязавший себе носки.

Он ходил отыскивать корни на вершины гор, на простершиеся там пастбища, где среди объеденной травы издалека виднелись высокие желто-зеленые стебли с большими листьями. Его интересовало лишь то, что было спрятано, утаено.

Он заранее умел отличить растения с хорошими корнями от тех, которые ни на что не годились, не обращая на те никакого внимания, копая вокруг других; владельцу земли он платил, поэтому имел право копать там землю.

Ночью он спускался с полной сумой. Корни предстояло тщательно очистить, мелко нарезать и положить в теплую воду вымачиваться, и вот день за днем долгое время люди видели, как прилежно трудится Питом, положив на колени женский фартук и сидя над квадратными плитками, на которые время от времени тихо падала шелуха.

И, хотя прежнее ремесло было возвращено Питому в новой жизни, оно несколько изменилось.

— Прежде у нас был здравый разум, — говорил он, — но здравым он был только наполовину. Мы различали лишь образы, но не видели заключавшегося в них смысла.

Он продолжал:

— Мы очищали вещи, но не самих себя.

Он продолжал:

Потом настал наш черед. Мы тоже были разделены на части, мы тоже подверглись брожению, мы тоже — плоть наша — подверглись распаду, дабы возродиться. Теперь осталась сама суть, эссенция, из которой все портившее вкус изъято.

И на раскрасневшемся лице играла улыбка, борода его была, словно нежный мех ягненка.

Маленькие глаза смотрели пристально, они были того же оттенка, что появляется на небе после сильного снегопада, в семьдесят лет у него были целы все зубы.

И, поскольку вокруг стояли слушавшие его люди, он сказал:

— Я больше ничего не дистиллирую. Великий Дистиллятор уже совершил все, что требовалось.

Такова была его манера изъясняться, его перегонный аппарат по-прежнему функционировал, он хотел лишь подчеркнуть, что теперь работа не стоила особых усилий.

Все, что налили в чан, сочилось наружу.