Сатанинская трилогия

IX

Над всей стороной сияло солнце. Сторона эта красива, прекрасна. Здесь есть все, что нужно для жизни. Внизу раскинулись виноградники, выше растут плодовые деревья, дальше стоят сосновые леса, а над ними — на том самом ярусе, где располагается деревня — растет трава, рожь, пшеница, гречиха.

Перед взорами деревенских жителей простиралась вся долина[20], и была это земля новая, хотя в то же самое время оставалась она прежней. В глубине текла все та же прекрасная река с белыми, словно молоко, водами. А внизу перед собой вы видели парящего ястреба, он все шире чертил круги, а потом срывался камнем.

Ястреб представлял собой хоть какой-то ориентир в великой пустоте меж гор в три тысячи метров, там словно вырыли гигантскую канаву или невероятных размеров резервуар немыслимого фонтана, где вместо воды — воздух; таковы были очертания местности вокруг долины, живописно залитой солнцем, синеватой издалека, серо-зеленой, если вы подходили ближе, — зеленой от травы и серой от скал, — а потом, выше, на противоположном склоне, все было розовым от снега.

Августен и Августин, сидя рядом, держались за руки. Рука Августин была на коленях у Августена, рука Августена была на коленях у Августин.

Они смотрели, как застыл в воздухе ястреб.

Взлетели голуби, чтобы тоже пролететь над долиной, за ними было не уследить; направляясь к противоположному краю, они таяли в воздухе, словно куски сахара в воде.

Слышалось пение птиц, на кустах повсюду сидели зяблики и дрозды, мелькали возле изгородей куропатки. Вот шел мимо Бонвен:

— Раньше нам нравилось разрушать. Теперь мы испытываем удовольствие, видя, что ничто не разрушить.

Августен спросил:

— А куда подевалось ваше ружье?

— Да я его не нашел… Хотя помню, оно висело на гвозде над кроватью. Но, когда мы вернулись к жизни, гвоздь был на месте, а ружья не было…

В этот момент показалась зайчиха с зайчонком.

— Знаете, — продолжал он, — ведь в прежние времена мы бы их не увидели, они бы прятались, или бы в них уже кто-то пальнул… Зайчиха тихонько сидела бы вдалеке, а потом на нее бы набросились, как оголодавшие псы. И напрасно она старалась бы увернуться, бедняжка. Ее схватили бы за лапы, потом за шкирку и, только б она повела головой, как — хрясь!

Он взмахнул рукой.

Показалось стадо овец с ягнятами. За ним шел мальчик. У ягнят были толстые негнущиеся ножки, которые словно вырезали из дерева плохо наточенным ножиком. На спинках у них красовались нежные милые завитки.

Но это было еще не все в тот день. Там, где склон резко уходит вниз, словно обрываясь над пустотой, на краю показался мул.

Вначале показалась голова, несколько мгновений виднелась только голова, затем стало ясно, что мул приближается.

Показались его ноги, спина, круп. Он будто покачивался на краю пустоты, потом двинулся дальше, словно его вели на веревке.

Вот мул показался целиком, он был не один. Позади него показалась шляпа, потом лицо с бородкой, потом коричневая одежда и гетры с медными пуговицами.

Августин захлопала в ладоши:

— Августен, это торговец платками!.. Это Матиас, торговец платками! Он тоже вернулся!

Она покраснела. Это был торговец платками (еще он продавал тесьму, ленты, зеркальца, шпильки), он продавал различные вещицы, чтобы девушки могли прихорошиться. Все это снова встало перед глазами…

Уже co всех сторон сбегались девушки. Девушки сразу же все проведали и разузнали (и было это, как прежде). Слух мгновенно пронесся по всей деревне, и они спешили навстречу Матиасу. Толстушка Мари с круглыми щечками и пышными формами, даже не потрудившись снять фартук, пустилась бежать со всех ног; малышка Люси — худая, темноволосая, бледная, прежде всегда унылая, но теперь от ее грусти и следа не осталось, — тоже бежала; еще Анжел, Маргерит, Роз, а еще — Сесиль, Розин; все они толкались возле подвешенных у седла корзин, им было любопытно, ведь недостаточно увидеть, хочется подержать все в руках, пощупать, и тогда Матиас:

— Осторожно, мадемуазель!..

И они:

— Сколько стоит?..

Одна держала красный платок с желтыми узорами, у другой в руках были кружева, у третьей — еще что-то, у четвертой — еще.

— Сколько стоит? — переспросил Матиас. — По-разному. Зависит от того, чего вы заслуживаете. Надо вначале мне на вас посмотреть… О, да мне кажется, мы знакомы!

— Конечно, знакомы! Мы всегда у вас покупали… Неужто не помните? В прежние времена… Когда все были бедными…

А Матиас:

— В прежние времена продавали за деньги, теперь деньги ни к чему…

Теперь он за деньги уже ничего не продавал.

— Хотите этот платок? Споете мне песню?

Так он и сказал толстушке Мари, сказал:

— Спой мне песню из прежней жизни, Мари, и будет тебе платок! Мари отвела взгляд в сторону, она была немного стыдлива; но ей так хотелось платок, что желание перевесило:

— А какую?

— Какую хочешь.

— Спеть «Утешь мое сердце!»?

И остальные девушки:

— О, да! Да, «Утешь мое сердце!» Она такая красивая!

И толстушка Мари спела и получила платок.

Люси понравилось зеркальце. Ей не пришлось петь, Матиас сказал:

— Я просто хочу, чтобы ты была рада!

Множество свертков разошлось без надобности открывать кошелек, надо было открыть лишь сердце. И вот подошли Августин с Августеном; Августин сразу же принялась копаться в корзинах; она отыскала коробочку: внутри лежало коралловое ожерелье с застежкой из серебра.

Она сразу закрыла коробочку, колье должно стоить очень дорого, но Августен все видел, он повернулся к Матиасу.

Матиас смеялся.

— Вы хотите узнать цену?.. И то правда, вы ведь только пришли… Что ж, для вас цена такова — любить друг друга еще сильнее…

И Августен ответил:

— О! Не знаю, смогу ли…

— Хотя бы попытайтесь…

Колье висело у него в руке:

— Обещаете?.. Раз… Два… Три… Продано!

Какая радость была во всем и какое спокойствие! По канавкам бежала вода, тихо разговаривая сама с собою, будто ученик повторяет урок. Тень рябин на дороге вся в маленьких просветах, как сито. Августин надела колье, толстушка Мари повязала на голову платок, у Люси в руках сияло зеркальце, у Анжел в свертке лежали сложенные ленты; вокруг белого терна дрожал синеватый воздух, в котором порхали бабочки.

На колокольне пробило одиннадцать. Час, когда мужчины возвращаются с полей; вон они уже показались в голубых и розовых рубахах, идущие по склонам со всех сторон.

Все было как прежде, когда колокол бил одиннадцать, но прежде они шли медленно, утомленные, обессиленные, словно помимо воли, — теперь же радость сквозила во всем, они возвращались с легкостью, их вело счастье.

Легкость была во всем теле, легкость была на сердце, они шли и им было легко, вот подошли совсем близко, принялись смеяться, потому что теперь они смеялись как будто заранее.

Легкость внутри позволяла радоваться, они кричали:

— Эй, Матиас! А для нас у тебя что-нибудь найдется? Или ты продаешь только женщинам? Ах ты, плут! Но учти, платим-то мы!

И тут они поняли, что платить больше не надо.

Матиас, взяв мула под уздцы, шел им навстречу. Он показал пустой кошель.

Они, всплеснув руками:

— Тем лучше для нас! Но сами-то вы, небось, разоритесь!

И снова повсюду звучал смех.

В это время на одной из крыш находился Питом, снова взявшийся в этот день за ремесло кровельщика. Стоя на крыше, он поглаживал белую бороду:

— Эй, вы там, внизу! Я тоже не прошу денег! Ему-то вон хотя бы достаются улыбки, может, и мне кто-нибудь улыбнется?!

Он обращался к девушкам, которые пришли к Матиасу, и с высоты крыши Питом кричал им:

— Я починю крышу, чтобы у вас дома не пошел дождик! Неужели же вы столь неблагодарны?!

Они повернулись к нему и, видимо, все устроилось, теперь Питом говорил:

— Вот и ладно!