Семейное древо

Глава 15

Когда отец Али ушел добровольцем на фронт, мама уже носила под сердцем третьего ребенка. Но узнала об этом только несколько месяцев спустя, мужу сообщать не стала, решила обрадовать, когда малыш родится. Одной с двумя детьми было непросто, но Екатерина справлялась, хотя часто вспоминала, как хорошо до войны жили большой семьей: она с мужем и детьми, ее отец и тетушка Лизавета, как они ее все ласково называли. Елизавета Константиновна Савинская раньше была княгиней, жила в большом доме на берегу пруда, но после революции нашла приют в доме священника – он никогда бы не бросил свою любимую госпожу погибать на улице. Княгиня помогала отцу Андрею растить маленькую дочку, Катенька же любила ее, как родную мать. Некоторое время спустя, к ним в дом подселили рабочего с завода – Николая Игнатьева. Сначала к нему отнеслись настороженно, но княгиня приняла его как родного сына. Он оказался очень хорошим человеком: приятным, воспитанным, очень добрым. И красивым. Катя часто украдкой любовалась его изящным профилем, красивыми руками с длинными пальцами. Он был сильно старше, поэтому она не давала разыграться своим чувствам. Но шли годы, Катя выросла красивой девушкой, женихи ходили к ней свататься со всей деревни, но она каждому отказывала. Пока неожиданно ее руки не попросил Николай.

Молодые были счастливы, огорчало только, что Катя никак не могла забеременеть. И когда же наконец на свет появилась Клава, счастью их не было предела. Через несколько лет родилась Алевтина. Дед-священник тайком крестил обеих внучек. Старая княгиня души не чаяла в девочках, как могла помогала Катерине нянчиться с малышками. Тогда казалось, что счастье будет длиться вечно. Но в начале войны княгиня умерла. За ней и отец Екатерины. А в сорок втором году на фронт ушел и муж. У Кати не осталось никого, кроме верной подруги Марины.

Марина всегда присутствовала в их жизни невидимой тенью. Княгиня ее не одобряла, видела в ней угрозу и часто говорила Катеньке, что она пригрела змею на груди, но та только отмахивалась. Она жалела Марину. Та, в отличие от самой Кати была обделена счастьем – жила одна на окраине деревни, ни мужа, ни детей не было, а с началом войны угасли и последние надежды на семейное счастье.

Так и получилось, что после ухода Николая на фронт Марина переселилась в дом к Екатерине – помогать.

Девочки, Клава и Аля, новую жиличку сразу не возлюбили. Хотя, казалось бы, все в ней хорошо: приветливая, ласковая, очень внимательная и услужливая, но дети чувствовали фальшь и всячески избегали Марину.

Екатерина же в подруге души не чаяла! Когда подошло время родов, Марина первая оказалась рядом. Не растерялась, отправила к местной повитухе Клавдию, а сама осталась помогать Екатерине справляться с родовыми болями. Она заботливо подносила подруге питье, вытирала пот, выступавший на разгоряченном лице.

Роды длились долго. Когда же наконец раздался долгожданный крик, Екатерина была совсем без сил и лишь дрогнул уголок рта в подобие улыбки. Повитуха передала девочку Марине и занялась роженицей. Через несколько минут она встревоженно подозвала женщину и забрала у нее малышку:

– Кровотечение не останавливается. Беги скорее за доктором, нужно везти ее в больницу.

Клавдия и Алевтина, которые все это время тихонько сидели под дверью, тотчас кинулись в комнату к матери. Та с трудом приоткрыла глаза и едва заметно шевельнула рукой в попытке дотянуться до дочерей. Они мигом кинулись ей на грудь, безостановочно рыдая.

– Ну будет вам, – строго сказала повитуха. – Согрейте лучше воды, нужно девочку обмыть и матери специальный отвар заварить.

Клавдия пулей вылетела из комнаты и загремела посудой на кухне. Аля же приблизилась к крошечному свертку, который заботливо был уложен в люльку у кровати. Крошечный носик морщился, а губки малышки недовольно кривились.

– Фу, какая неприятная! – возмущенно сказала Аля.

– Ишь чего удумала! Неприятная! Да она красавица!

Аля была с этим не согласна, на ее вкус малышка получилась так себе.

– Что же доктор не идет? – вместо этого спросила она.

– Да уж должен бы подоспеть. Может занят, – но в голосе повитухи отчетливо слышалась тревога.

В это время, громыхая тазами и ведрами в комнату ввалилась Клава.

– Да что ж ты шумишь?! Ребенка разбудишь! Дай сюда, – баб Лида сильной рукой перехватила у девочки тяжелое ведро.

– Может, я тоже сбегаю за доктором? – взволнованно спросила Клавдия.

– Да тетка уже ушла за ним. Тебе–то зачем? – возразила бабка.

– Ну вдруг она его ищет, а я помогу? Вдвоем быстрее будет, – настаивала Клавдия.

– Ой, беги, шут с тобой, – повитуха махнула рукой и занялась новорожденной.

В то время фельдшерский пункт находился в здании старой церкви, которую закрыли в тридцать девятом году. К ней удачно сходились дороги из нескольких окрестных деревень, поэтому местному врачу удобно было выезжать к больным.

Клавдия неслась со всех ног, сердце билось в самом горле, а в правом боку нестерпимо покалывало. Но девочка не сбавляла темп. Притормозила только у ступеней церкви, оглядываясь в поисках Марины. Но той нигде не было видно, поэтому она уверенно толкнула дверь и вошла в прохладное помещение. Врач сидел за своим столом, склонившись над какими-то бумагами и услышав шум удивленно поднял глаза.

– Мама… Кровь… После родов, – задыхаясь пробормотала Клава.

Удивительно, но старый врач все понял, подхватил свой саквояж и поспешил за девочкой в сторону ее дома.

– Успели как раз вовремя, – произнес врач, выходя из комнаты. – Она, конечно, еще очень слаба, но оправится. Ей бы, конечно, дать костный бульон, но … – он развел руками, прекрасно осознавая, что в условиях военного времени его рекомендации невыполнимы.

Девочки снова бросились к матери. Она выглядела уже не такой бледной и, откинувшись на подушки, маленькими глотками пила отвар, который приготовила для нее повитуха.

Марина появилась только ближе к ночи. Она устало прислонилась к косяку и тяжело дыша выдохнула:

– Не нашла. Все деревни обежала, нигде нет доктора.

На последних словах ее голос предательски дрогнул, а в глазах заблестели слезы.

– Ой, Мариночка, – захлопотала вокруг нее баб Лида, – ты не переживай. Клавушка его разыскала. Зря ты только столько сил потратила!

И она провела уставшую женщину к столу.

Клавдия бросила недоверчивый взгляд на Марину и молча ушла в комнату к матери. На улице с самого утра шел дождь, дороги размыло и под ногами противно чавкало. Пока она сама бежала до фельдшерского пункта и обратно, вымазалась в грязи до самых ушей. Обувь же Марины была идеально чистой.

С того самого времени Клавдия и стала обращать внимание на странности в поведении тетки. Частенько заставала ее за тем, что та разглядывает фотокарточку ее отца, ласково поглаживая нечеткое изображение, или доставала из шкафа его пиджак, и подолгу стояла, зарывшись в него лицом, вдыхая едва уловимый запах. Редкие письма с фронта она читала и перечитывала по многу раз, а однажды Клавдия заглянула к ней под подушку и обнаружила там свернутый треугольник бумаги, исписанный знакомым почерком. Несмотря на юный возраст, Клавдия была очень сообразительной и сразу поняла, что Марина была влюблена в ее отца.

Мать ни о чем не догадывалась, и Клава была уверена, что та ей не поверит. Марина за это время стала для нее незаменимой помощницей, подругой, поддержкой и опорой. Они подолгу разговаривали об отце и Клавдия видела, как Марина жадно ловит каждое слово, сказанное о ее возлюбленном. На себе же Клава все чаще замечала неприязненные взгляды тетки. Когда матери не было рядом, она могла даже прикрикнуть или исподтишка ущипнуть их с Алей. Даже малышка, которую назвали Ниночкой, заходилась плачем, как только Марина брала ее на руки, но Екатерина ничего этого не замечала.

К весне она как будто бы совсем оправилась и даже решила выходить работать в поле вместе со всеми. Дети обычно послушно следовали за ней: Аля присматривала за Ниночкой, а Клава работала наравне со взрослыми. Казалось, что опасность миновала и теперь оставалось только дождаться конца войны и встретить отца с фронта – тогда они снова заживут счастливо. О рождении третьей дочери ему так и не сказали. Марина убедила подругу, что такая новость, полученная вдали от дома только добавит ему поводов для волнений – пусть уж лучше вернется домой, тогда и порадуется еще одной дочке.

Но увидеться Катерине с мужем было не суждено. Тяжелые роды и изнурительная работа сказались на ее и без того хрупком здоровье. С приходом осени она стала все чаще простужаться и однажды совсем слегла. Три дня она металась в горячке, Клава не отходила от нее ни на шаг, молилась, чтобы Господь и в этот раз спас маму, но все было тщетно. Доктор заходил ежедневно, но лицо его с каждым визитом становилось все более и более мрачным. На четвертый день Екатерина уже не приходила в сознание, лежала в горячечном бреду до боли сжимая руку старшей дочери.

Умерла она под утро. Клавдия до последнего умоляла мать не оставлять их, но восковая бледностью уже коснулась щек Екатерины, она перестала бредить и затихла.

Горе, обрушившееся на девочек, было настолько велико, что трудно было дышать. Но если Аля могла себе позволить скорбеть по матери, а Ниночка в силу возраста не осознавала, постигшей ее трагедии, то Клава прекрасно понимала, что теперь ответственность за сестер лежит на ней.

Марина же смерть подруги пережила удивительно быстро. Конечно, встречая кого-то на улице, она пускала скорбную слезу, сетовала на тяжелую участь сироток, оставшихся без матери, затем гордо поднимала голову и торжественно заявляла, что уж она-то их теперь не бросит, будет им и за отца, и за мать.

Никто из соседей не знал, что она на следующий день после похорон вынесла на задний двор все вещи Екатерины и сожгла, не оставила ничего на память девочкам. Клава только успела выхватить из огня свадебную фотокарточку отца и матери и хранила ее под периной вдали от всевидящей Марины.

Марина переселилась в родительскую спальню, а девочки втроем ютились в тесной комнатушке у печки. Клава сама готовила для сестер, следила, чтобы у них была чистая одежда, чтобы они всегда были умыты и причесаны. Ее сердце разрывалось от боли, но она знала, что нужно потерпеть еще немного, дождаться отца и тогда им станет легче.

На сороковой день после смерти матери Клава с Алей собрались на кладбище. День был холодным, поэтому Ниночку решили с собой не брать.

Когда они уже возвращались обратно, по дороге им встретилась баб Лида, повитуха, и пригласила к себе: погреться и перекусить чем Бог послал. Девочки согласились и провели в гостях почти весь день. Говорили о маме, о том, что она теперь следит за дочурками с Небес и улыбается.

Домой возвращались уже в сумерках. Клава первая приметила на крыльце бледную фигурку. Ниночка в одной тоненькой рубашке сидела на скамейке, поджимая под себя заледеневшие ручки в тщетной попытке хоть немного их согреть. Маленькое личико было залито слезами, но она радостно улыбнулась, разглядев в темноте сестер.

– Ты чего тут сидишь? Замерзла же совсем! – Клава подхватила девочку на руки и быстро понесла в дом.

– Успокоилась наконец-то? – злобно спросила Марина, едва они переступили порог. – Устроила мне тут истерику, голова от воплей разболелась, я и выставила ее проветриться.

– Почему она на улице в одной рубашке? – глаза Клавы полыхали огнем.

– В чем была, в том я ее и отправила, чтобы угомонилась.

Злость закипела в груди, но ругаться с мерзкой теткой времени не было, нужно было скорее согреть Ниночку.

Клава потом всю жизнь корила себя за то, что они так долго пробыли у баб Лиды. Если бы она знала, никогда не оставила бы Ниночку одну с Мариной. Пока малышка сидела закутанная в одеяло, Клава сноровисто подбрасывала в печь дрова.

– Хватит дрова жечь! Сама потом в лес за ними пойдешь! – крикнула откуда–то Марина.

– Ненавижу тебя, тварь, – зло прошипела Клавдия.

Через некоторое время Ниночка совсем согрелась и задремала, Клава взяла ее на руки и переложила в кровать. Девочка недовольно поерзала, высвобождаясь из теплого одеяла. Аля пристроилась рядом с малышкой и вскоре сонно засопела, а Клава еще долго сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и следила, чтобы в печи не погас огонь.

Кто-то сильно потряс ее за плечо. Клава едва разлепила веки и в темноте с трудом различила силуэт Али.

– Ниночка вся горит, – взволнованно прошептала она. Клава тут же вскочила на ноги и бросилась к сестренке. Та беспокойно металась в кровати, дыхание с хрипом вырывалось из ее легких.

– Нужно бежать за доктором, – сказала Клава. – Останься с ней, я мигом.

– Нет, – Аля испуганно схватила сестру за руку, – Лучше я побегу.

Клава принесла в комнату таз и чистое полотенце, пыталась обтирать девочку прохладной водой, но температура не спадала. Заспанный доктор и растрепанная после бега Аля появились минут сорок спустя.

– Похоже на воспаление легких, – констатировал врач. – В другое время я направил бы вас в город в больницу, но сейчас там одни развалины после бомбежки.

Немецкий снаряд попал в здание больницы еще на прошлой неделе. Раненых было так много, что их разместили даже в старой усадьбе, от которой уцелел всего один флигель. Некоторые в деревне брали больных в свои дома, но медикаментов отчаянно не хватало, поэтому многие раненые умирали так и не дождавшись помощи.

– Мне очень жаль, но я ничего не могу сделать, – доктор закрыл глаза и заплакал. Клава села рядом и положила голову ему на плечо: она все поняла.

Ниночка ушла через два дня.

– Одним ртом меньше, – сказала Марина, оставив Клавдию и Алевтину самим разбираться с похоронами.

– Она же не крещеная, – сказала Аля. – Наверное, нельзя хоронить на кладбище?

– Наверное, – прошептала Клава, а потом подумав предложила: – знаешь, мама так любила наш сад, пускай Ниночка будет спать там?

– Давай, – обливаясь слезами сказала Аля.

Они похоронили Ниночку под яблоней, чтобы весной она любовалась бело–розовыми цветами, а летом наблюдала за тем, как созревают сладкие плоды. Зимой к ней будут прилетать птицы, и Ниночка никогда не будет одинока.

– Видишь ли, – в который раз вытирая глаза сказала Алевтина Егоровна, – нам даже в голову не пришло обратиться за помощью. Мы ведь могли сходить к доктору или к баб Лиде. Хотя знаешь, думается мне, они бы поддержали наше решение.

Слушая эту историю, я не могла сдержать слез. Сколько испытаний выпало этим детям! Сколько боли и страданий! Я плакала по Ниночке, по маленькой Але и по Клаве, которой пришлось так быстро и так трагически повзрослеть.

– Когда вернулся отец, – Алевтина Егоровна продолжила рассказ, – я не могла поверить своим глазам. Худой, постаревший, но живой! Мы думали, он сразу выгонит Маринку взашей, но он, когда вернулся, сначала долго нас обнимал, плакал, а потом они с теткой закрылись в комнате и до самого вечера что-то обсуждали.

Когда отец наконец вышел, казалось, что разговор с Мариной высосал из него остатки жизненных сил. Он молча прошел на кухню, достал из рюкзака бутылку, кружку и начал пить.

Пил он, наверное, неделю. А потом однажды утром встал, умылся, побрился и ушел куда-то с Мариной. Девочки в волнении прождали его полдня. Когда же увидели их идущими по пыльной дороге, бросились навстречу к отцу со всех ног.

Он взял их за руки и отвел в сад. Солнце пригревало по-летнему, они устроились на траве и отец серьезно сказал:

– Девочки, вы знаете, что я очень любил и люблю вашу маму. Никто и никогда мне ее не заменит, но иногда мы должны думать и о других. – Он сделал паузу и продолжил: – Марина, которую вы зовете тетей, была с вами рядом все эти тяжелые годы войны, заботилась о вас, любила и оберегала, как родных детей. Когда умерла Катюша, она заменила вам мать. И даже когда я вернулся, она не бросила вас, не оставила, она всегда рядом. И я подумал, что будет правильно узаконить ее положение. Поэтому сегодня утром мы расписались.

– Что? – Клавдия подскочила на ноги. – С этой…тварью?

– Клава, – отец строго глянул на нее, – что это за выражения?

И тут она рассказала ему все. И про тяжелые роды, и про смерть Ниночки, и про то, как на самом деле Марина «заботилась» о них все это время.

– Она убила твою дочь! – выпалила Клавдия в отчаянии.

Если война не смогла сломить Николая, то это сделали слова его дочери. Он долго молчал, обдумывая услышанное, а потом так же не говоря ни слова встал и вошел в дом. Клавдия и Алевтина недоуменно переглянулись.

– Зря ты все рассказала, – вздохнула Аля.

– Ничего не зря! Пусть знает правду! И гонит ее из нашего дома с позором.

Выгонять, однако, никто никого не стал. Николай взял Марину в жены из благодарности за все, что, как он думал, она сделала для его семьи. После его возвращения она не могла уже просто так оставаться в его доме – в деревне начались бы пересуды, мол, незамужняя женщина сожительствует с мужчиной! И пусть между ними ничего не было и быть не могло, он решил с ней расписаться, дабы не давать повода для сплетен и не порочить честь женщины.

Вернувшись с фронта, он оказался совершенно потерянным: девочки, которых он помнил совсем малютками, уже выросли, дом, в котором всегда было тепло и весело, без любимой Катерины стал совсем чужим. Он чувствовал себя посторонним, боялся, что не справится с этой новой мирной жизнью, но Марина его успокоила, заверила, что она всегда будет рядом и поможет в трудную минуту. Они много говорили и нашли, как ему казалось, идеальное решение. Марину он знал давно, видел, как она любила и заботилась о его жене и давно уже воспринимал ее как сестру. Никогда никакого романтического интереса она у него не вызывала – сердце его всегда принадлежало одной единственной женщине. Узнав, что она была рядом с самыми дорогими ему людьми все годы, что он воевал, понял, насколько велико и бескорыстно сердце Марины. Но вот Клава, его нежная девочка, малышка, ради счастья которой он столько лет сражался с врагом, рассказывает, что самый страшный враг все это время жил с ними под одной крышей. Все это не укладывалось в голове. И что теперь делать? Первым порывом было выгнать Марину с глаз долой, чтобы не смела даже приближаться к его семье, но он не смог. Проклятое воспитание и понятие о чести, вбитые ему в голову с младенчества.

Когда он сказал ей все, что узнал от дочери, последовала отвратительная сцена. Сначала Марина отпиралась и юлила, но в ее глазах он видел панику, понимал, что она врет и пытается себя оправдать. Видя, что Николай не поверил ни единому слову, она начала молить о прощении. Упала на колени, кинулась целовать ему руки и кричала, что делала это все только из-за любви к нему. Выносить это не было никаких сил, поэтому Николай развернулся и вышел из комнаты, оставив Марину рыдать, скорчившись на полу. С тех пор он не обмолвился с ней ни словом.

Сама она уходить из дома не спешила, возможно, надеялась, что со временем Николай смягчится, простит ее, если такое вообще возможно простить. Но он был непреклонен, посвятил всего себя девочкам и заботе о них, вернулся на завод и попытался собрать свою жизнь заново. Марину как будто никто из них не замечал, она стала для них живым призраком, который безмолвно бродит по пустым комнатам, постоянным напоминанием о том, что зло частенько прикрывается личиной добра.

Клаве к тому времени уже исполнилось пятнадцать. На заводе отец подыскал для нее несложную работу, а по вечерам отправлял на занятия в вечернюю школу – хотел, чтобы дочь получила образование. Сам же покупал для нее книги и в редкие свободные минуты обучал языку – французскому.

– Мы все удивлялись, когда он его выучил? Простой деревенский парень, пусть и очень умный, начитанный, но французский? Тогда не все были грамотными, кто-то даже имени своего писать не умел, а отец поражал своими знаниями. Нам говорил, что дошел до всего своим умом, а французскому его обучила старая княгиня, еще задолго до нашего рождения. Она же и давала ему книги, которые удалось вывезти из усадьбы, – взгляд Алевтины скользнул по книжным полкам. – Возможно, какие–то из них все еще здесь. Клавдия наверняка их сохранила.

Старшая дочь переняла от отца страсть к чтению, училась прилежно и со временем стала поговаривать о том, чтобы поехать в город и поступить в университет. Аля расстраивалась, когда Клава говорила об отъезде, на что отец шутливо замечал, что они всегда могут поехать вместе – вдвоем веселее. Он никогда не говорил, что поедет с ними, как будто чувствовал, что этому не суждено будет случиться.

Его не стало ясным майским днем. Ушел на работу как обычно, а уже в обед прибежал запыхавшийся мальчишка сообщить, что у Николая Тимофеевича случился инфаркт. Клава в тот день осталась дома – плохо себя чувствовала, поэтому страшную новость они услышали с Алей вместе.

– Марина вышла из своей комнаты, думала, что отец вернулся пораньше – она всегда его встречала, хоть он и проходил всегда мимо, будто она пустое место. А как услышала о его смерти, с ней настоящая истерика случилась. Мы с Клавой еле ее утихомирили. Мне кажется, она тогда немного умом повредилась. Перестала следить за собой, не мылась, не переодевалась. Слонялась по дому и все в окнах Николашу высматривала. Говорила о нем, как о живом. А мы с Клавой после похорон отца решили, что пора уезжать. Пусть Марина живет в нашем старом доме, а нам без отца там делать больше нечего.

– Но почему же вы тогда сбежали? – прервала я Алевтину.

– Влюбилась, – просто пояснила старушка. – Знаешь, что такое влюбиться в 17 лет? Кажется, что на всю жизнь. Хотя, в моем случае все так и оказалось, – с легким смешком добавила она. – Но я никогда не прощу себя за то, как поступила с Клавой.

С Виктором Аля познакомилась на танцах в клубе. Он был чуть старше ее, курил папиросы и лихо бренчал на балалайке.

– Влюбилась без памяти, – Алевтина улыбалась, воскрешая в памяти те далекие события. – В те времена не принято было долго ухаживать: влюбились – поженились. Это сейчас годами живут вместе, чтобы проверить чувства, а в итоге все равно разбегаются. А мы после войны так спешили жить, хотели получить все и сразу. Виктор был не местный, гостил здесь у родственников. И когда пришло время ему возвращаться, мы уже и помыслить не могли о расставании. Он предложил поехать с ним. Я согласилась.

Тем вечером Аля бежала домой со всех ног: успеть собрать чемодан, чтобы не опоздать встретиться в условленном месте. Записка от Вити была зажата в кулаке – ее билет в счастливое будущее.

Подбегая к дому, она увидела, что кто-то стоит на крыльце.

– Аля, ты? – спросила из темноты Клава.

– Ты чего не спишь? – запыхавшись ответила Аля.

– У Марины случился удар, нужен срочно доктор. Беги скорее.

И тут Аля с ужасом поняла, что прямо здесь и сейчас решается ее судьба. Если у тетки случился удар, то ни о каком отъезде речи и быть не может. О ней придется заботиться, выхаживать, мыть и кормить. И все это для той, что причинила им столько горя. Аля живо представила себе эту картину и поняла: хватит! Если сейчас она не уйдет, то всю жизнь будет жалеть об этом.

– И я забежала в дом, побросала в чемодан все, что под руку подвернулось, схватила сумку и бросилась бежать. Оставила Клаву одну, – женщина уже рыдала в голос. – Променяла ее счастье на свое. Она пыталась меня остановить, схватила чемодан, но я была так напугана тем, что счастье вот-вот выскользнет у меня из рук, что бросилась бежать, оставив Клавдию стоять на крыльце с моим чемоданом в руках.

– Марина недолго прожила после удара, я не знала, от чего она умерла, но точно знаю, когда это случилось, – попыталась я утешить Алевтину.

– Это не оправдывает мой поступок. Я пожертвовала сестрой ради своего счастья. Я же знала, что она не бросит Марину. Как бы сильно она ее не ненавидела, Клава никогда бы не бросила беспомощного человека умирать в одиночестве.

Мы долго молчали, я не знала, что сказать.

– Алевтина Николаевна, скажите – робко начала я, – вы прожили счастливую жизнь?

Она подняла глаза к потолку, вытерла слезы и уверенно сказала:

– Да, как бы это ни было эгоистично, подло и несправедливо, но я была счастлива. Мы с Витей прожили прекрасную жизнь, у нас трое детей и даже двое внуков. Но я всю жизнь думаю, могла ли я поступить иначе? Если бы я все рассказала Вите, он не позволил бы мне уехать. А я так боялась его потерять, что готова была сделать что угодно, только бы мы с ним никогда не расставались. Такая глупая. Предала единственного родного человека, который любил меня и заботился обо мне… Клава ведь меня так и не простила. Я писала ей после побега, но она так ничего и не ответила.

– В деревне все думали, что она вас убила.

Алевтина зашлась в рыданиях, я приблизилась к ней и крепко обняла.

– Не корите себя, уверена, что Клавдия давно вас простила.

– Я очень хочу в это верить.

– Кстати, – я внезапно вспомнила о письме, которое передал мне Петр. Я достала белый конверт из сумки и спросила: – Если хотите, можем прочитать вместе?

Алевтина лишь молча кивнула.

Дорогая Аня!

Я много раз начинала это письмо, но каждый раз комкала и выбрасывала, так и не закончив. То, что я хочу сказать, сложно выразить словами. Я прожила такую долгую жизнь, но каждый ее день потратила впустую. Сейчас, стоя на пороге могилы, я как никогда ясно это осознаю и хочу тебя предостеречь: не повторяй моих ошибок.

Ты наверняка недоумеваешь, почему твоя мать никогда обо мне не говорила. И в этом исключительно моя вина. Я очень долго цеплялась за прошлое, скрывала правду от тех, кого любила больше жизни, и в конечном итоге это все привело к печальному финалу.

Если ты приехала в Савино, то уже в курсе всех сплетен, которые здесь обо мне ходят – Машка Савельева ни за что не упустит случая рассказать тебе об этом. Но даже если она промолчит, всегда найдется тот, кому захочется тебя просветить.

Итак, для всех здесь я ведьма, убившая свою сестру. Они правы, только вот им невдомек, что та, в чьей смерти они меня обвиняют, жива. По крайне мере, я на это всем сердцем надеюсь.

Но я действительно убийца. Правда убила не Алевтину, а Ниночку, маленького ангела, который так ненадолго спустился на нашу грешную землю. Из-за моей безответственности малышка заболела и умерла, я не смогла ее спасти. И с тех пор вс жизнь я была обречена терять всех, кого люблю больше жизни.

Первым ушел отец. Просто не выдержало сердце. Тогда я еще не осознавала до конца, что его смерть – мое наказание за то, что не уберегла Ниночку, но вот побег Али стал откровением – я ясно поняла, что теперь все, кто мне дорог, будут уходить, а я останусь здесь, чтобы их оплакивать.

Моя младшая сестра Алевтина сбежала в семнадцать лет с каким-то ухажером из города, бросила меня одну с больной мачехой. Я страшно злилась на нее и даже сожгла на заднем дворе все вещи, которые она оставила, удирая из дома под покровом ночи. Но потом поняла, что это к лучшему. Вдали от меня Алю не найдет смерть, и девочка получит шанс на счастливую жизнь! Главное, держать ее от меня как можно дальше. Много лет она мне писала, оправдывалась, но я рвала письма, чтобы не было соблазна однажды ей ответить.

По деревне поползли слухи, и я была им даже рада. За спиной люди называли меня убийцей, не понимая, насколько они правы. Они боялись меня, и правильно делали. Со мной было опасно сближаться.

Я никогда ни перед кем не оправдывалась и не пыталась переубедить, но это в конечном счете привело к тому, что я сломала жизнь собственной дочери.

Мне казалось, что я заслуживаю страданий, но судьба, словно насмехаясь, дарила мне все больше и больше поводов для радости. Сначала я вышла замуж. Я никого близко к себе не подпускала, но Федор растопил мое сердце. И я подумала, вдруг повезет? Может, я уже искупила свой грех, и судьба таким образом дарует мне прощение? Вскоре после свадьбы родилась Верочка. Я расслабилась и позволила себе почувствовать радость жизни, но судьба-злодейка, поманив меня счастьем, снова жестоко наказала. Сначала погиб Федор. И я все поняла. Прощения не будет. Замкнулась в себе. Отдалилась от дочери, отгородилась от людей – делала все, только бы судьба не забрала мою девочку. Но мои попытки оказались тщетными. Вера все равно ушла.

Как-то в пылу ссоры она заявила, что устала быть дочерью убийцы, а я вместо того, чтобы ее переубедить, только подтвердила, что да, я – убийца. Мне никогда не забыть ужаса в ее глазах. Через несколько дней Вера уехала.

Как ты понимаешь, я не стала ее останавливать. Мне казалось, что, как и в случае с Алей, вдали от меня она будет в безопасности. Судьба-злодейка посчитает, что я уже достаточно наказана и не причинит Вере вреда.

Долгие годы так и было, но потом Вера написала, что заболела. И я поняла, что как бы ни старалась, я не властна над судьбой. От меня не зависит, кому предначертано жить, а кому – умереть. Когда Веры не стало, я поняла, сколько всего упустила. Я упустила возможность жить с теми, кого люблю.

Я могла простить Алю раньше. Я могла рассказать обо всем дочери. Я могла познакомиться с тобой. Я могла прожить свою жизнь счастливо.

Я не в праве тебе что-то советовать, но прошу, Аня, не повторяй моих ошибок. Не отгораживайся от мира, люби людей и говори им об этом. Даже если тебе страшно, даже если ты боишься быть отвергнутой – говори. Поверь мне, сожалеть об упущенном, наблюдать за жизнью со стороны гораздо страшнее, чем переживать боль от расставания.

И помни: мы сами в ответе за свою судьбу.

Я люблю тебя, Аня. Пожалуйста, будь смелее меня. Живи, люби и ничего не бойся.

Твоя бабушка Клавдия

После письма Клавдии Алевтина наконец смогла вздохнуть свободно.

– Аня, спасибо тебе большое за все. – И, немного помолчав, добавила: – Хорошо, что этот дом теперь принадлежит тебе. Уверена, ты будешь здесь очень счастлива. И. надеюсь, не будешь возражать, если мы всей семьей нагрянем к тебе в гости? Скажем, через пару дней? Дети очень переживают, что восьмидесятилетняя старуха куда-то умчалась одна, и собирают экспедицию для моего спасения. Будут здесь к выходным. И еще: если захочешь, зови меня бабушкой.

– Я с удовольствием, баб Аля.