Шестьдесят пять лет в театре

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В былые годы на сцене Большого театра зачастую давались драматические представления силами Малого театра. Эти спектакли происходили в особенности по праздникам и привлекали массу публики. Шли «Детский доктор», «Старый капрал» с Самариным, «Испанский дворянин», всех их не упомнишь.

Часто приходилось мне встречаться еще с одним крупным артистом Малого театра, с талантливым трагиком К. Н. Полтавцевым[41]. На нем одно время держался весь драматический репертуар Малого театра. Прекрасно сложенный, одаренный красивым сильным голосом, он, как никто, умел носить исторические костюмы. Над одной его странностью многие в труппе подтрунивали — для Полтавцева не было большего удовольствия, как пойти поглядеть на балаганы, посмотреть представления Петрушки или потолкаться на ярмарке около раешников. Когда по этому поводу язвили, то он неизменно отвечал, что артисту все нужно видеть, из всего брать что нибудь для себя и, превращая, преподносить зрителю.

Встречался я неоднократно и с П. М. Садовским[42]. Помню его хорошо на сцене. Если он был замечателен в пьесах Островского, то в роли Расплюева в «Свадьбе Кречинского» положительно велик. По моему мнению лучшего Расплюева после старика Прова русская сцена еще не видела. Садовский очень любил балетмейстера М. И. Петипа, и когда тот приезжал из Петербурга, они вместе отправлялись в артистический кружок и садились вдвоем в уголку за столик. Садовский почти ничего не понимал по французски, а Петипа щеголял такими же знаниями русского языка. Но несмотря на этот небольшой недостаток механизма, беседа двух приятелей бывала самая оживленная и длилась до самого утра. Садовский для оживления как природный русак пил водку, а Петипа угощался шампанским. Разговор обычно касался вопросов театрального искусства, или переходил на бесконечный спор о преимуществах драмы и балета. К концу подобных бесед оба артиста удалялись домой не вполне уверенными походками, оставляя на столике целый ассортимент пустых бутылок.

Был я хорошо знаком и с С. В. Шуйским[43]. Этот артист славился по всей Москве как своей игрой, так и уменьем одеваться для сцены. Московские щеголи ходили в театр смотреть Шуйского, чтобы научиться у него носить тот или иной костюм. В то время между прочим пользовался большой известностью в Москве портной Э. Р. Циммерман на Кузнецком мосту. Для многих была загадкой та необыкновенная дружба, которая связывала Шуйского и Циммермана. Мне случайно удалось выяснить, на чем основывалась если не вся, то большая часть этой привязанности. У Циммермана одевалась вся элегантная Москва. Я, любивший быть хорошо одетым, тоже заказывал свои костюмы у этого портного. Как то придя за заказом к Циммерману, я был принужден обождать хозяина, занятого в соседней комнате. За дверью раздавались два голоса — портного и Шуйского. Невольно прислушавшись, я отчетливо различил, как Шуйский совершено серьезно разыгрывал перед Циммерманом свою роль из «Чашки чая» — пьесы, которая на днях должна была итти в Малом театре. Оказалось, что знаменитый артист рассказывал портному все мельчайшие подробности своей игры, а Циммерман в это время придумывал Шуйскому соответствующий покрой костюма. Подобные совещания, полагаю, играли немалую роль в сближении этих двух артистов разного ремесла.

Шумский летом жил постоянно на даче в Кунцове, в великолепной усадьбе К. Т. Солдатенкова. Там же проживал известный художник Маковский и фрейлина Стрекалова. Эта особа, любившая повеселиться, порой устраивала в парке имения вечеринки, на которых можно было встретить всех артистов-дачников и их знакомых. В такие дни вечером затевались танцы с фейерверками и иллюминацией, к которым мне всегда уж приходилось быть причастным.

На даче любил проводить свои досуги и другой известный артист, И. В. Самарин[44]. Его летней резиденцией была людная дачная местность, деревня Иванково, по Петербургскому шоссе. Самаринн жил там несколько лет со своей сестрой. Летом, в жаркую погоду можно было видеть знаменитого артиста в белом чесунчевом костюме и большой шляпе панаме, идущим по полям, засеянным рожью, и декламирующим какую нибудь роль, которую ему предстояло играть зимою. Дачники, знавшие эту особенность Самарина, подчас его подкарауливали и следовали за ним, слушая превосходное чтение артиста, который, ничего не замечая, жестикулировал и помахивал в воздухе тетрадью с ролью.

Из женского персонала труппы Малого театра особенной любовью в Москве пользовалась С. П. Акимова. Это была тучная мужественная женщина, превосходно исполнявшая роли комических старух. Особенно было смешно смотреть толстую старообразную Акимову, у которой на подбородке росло что то в роде бороды, в пьесе «Клин клином вышибай». В ней она изображала сельскую пастушку в условном пасторальном костюме, с игрушечным барашком на привязи сзади, и пела куплеты «Все мы жаждем любви». С ней раз произошел такой случай. В то время существовали казенные экипажи для развозки артистов, и вот однажды пол кареты, в которой ехала Акимова, провалился, и под ее ногами неожиданно оказалась мостовая. Когда карета подъехала к Малому театру, стоило больших трудов извлечь из ее недр грузную артистку.

Подрядчиком этих пресловутых экипажей был некто Волков, бывший богатый человек и большой театрал. Превратностью фортуны он превратился к концу своих дней в содержателя вышеописанных рыдванов и тощих кляч, в них запряженных. Кареты эти привозили артистов в театр, а после спектакля доставляли их домой. Хотя экипажи казны и не отличались великолепием, как видно из приведенного случая с Акимовой, но все же это была затея, не лишенная смысла, если принять во внимание отсутствие в то время трамваев и даже конок. Впоследствии эти кареты были упразднены, и артистам взамен стали отпускать ничтожные суммы на извозчиков; это нововведение заставило многих пожалеть о старых допотопных карстах.

Помню хорошо Л. П. Никулину-Косицкую.[45] Это была несравненная Офелия и Дездемона. Тонкая, глубокая артистка — она отделывала свою роль до мельчавших подробностей. В этом отношении Н. В. Рыкалова[46], превосходно исполнявшая роли княгинь, графинь и знатных дам, хотя и являлась безусловно первоклассной артисткой, но все же отличалась от Косицкой отсутствием детальной проработки создаваемого ею образа.

В то время Н. М. Медведева[47] была еще совсем молодой артисткой. Она была очень близка к артисту Малого театра В. А. Охотину. Охотин был вначале очень слабым актером, не подававшим никаких надежд, но Медведева своим постоянным влиянием и своей с ним работой со временем все же вывела его, как говорится, в люди. Если Охотин впоследствии и занимал какое либо мало-мальски видное место в труппе Малого театра, то этим он обязан был исключительно стараниям и труду Медведевой.

К слову сказать, Н. М. Медведеву мне часто приходилось встречать в маленькой лавченке на Ильинке где то в переулке. Эта лавочка славилась своим гастрономическим товаром — рыба, ветчина, ростбиф, телятина и почки продавались там столь отменные, что за ними ездили специально из разных концов Москвы. Артисты были неизменными посетителями этого скромного магазина и Медведеву, Самарина, Садовских можно было встретить там постоянно. Порой у прилавка начинались какие либо театральные разговоры и длились часами.

С артистами Малого театра приходилось мне проводить время и не в столь съестной обстановке. В левом корпусе (ныне сгоревшем) дома Щепкина, прилегавшем к Александровскому пассажу, находился склад декораций, а на самом верху, в третьем этаже, помещалась небольшая декорационная мастерская. Вот в этой мастерской зачастую собиралась маленькая интимная компания: М. И. Лавров, Н. Я. Рябов, Садовский (дальний родственник знаменитых артистов) и я. Под скромную закуску или даже без таковой мы слушали там стихи Лаврова или сами разыгрывали какую либо пьесу собственного сочинения или неожиданно импровизировали. Общими усилиями из здесь же валявшихся декораций сооружалось подобие сцены, старые табуретки, ящики и кадки служили реквизитом, а мелкая бутафория либо изображалась, либо заменялась подходящими предметами. Не берусь судить о достоинствах этих камерных спектаклей, но нам лично они чрезвычайно нравились и служили незаменимым отдыхом после трудового дня. Заканчивалось подобное времяпрепровождение обыкновенно походом в излюбленный нами трактир «Саратов» у Пречистенских ворот, где мы долго и оживленно вели беседы на исторические темы, при чем нашествие французов в двенадцатом году служило для нас неизменным поводом для самых горячих и, полагаю, самых нелепых дебатов.

Не могу не упомянуть еще об одном занятном персонаже, с которым мне приходилось иметь дело. Служил в Малом театре некто Д. И. Миленский. Он был очень хорош собой, высокого роста, хорошо сложен, но особым талантом не обладал. Его амплуа сводилось главным образом к изображению всевозможных эпизодических личностей демонического характера и лакеев не только в драмах, но и в операх. Сатана, черти и дьяволы выходили у него как живые. Помню прекрасные образы, которые он создавал в ролях Самиэля в опере Вебера «Волшебный Стрелок» и Тени отца в «Гамлете». Как то раз Верстовский приказал сшить Миленскому для исполнения ролей лакеев новый фрак. Когда костюм был готов, вышло новое приказание от директора — явиться к нему на дачу и показать обновку. И вот Миленский отправился пешком к Верстовскому на дачу за Петровский парк. Так как дорога была дальняя, и артист не хотел испортить своих сапог, то он их снял, завернул в бумагу, сунул под мышку и зашагал босиком. На даче управляющего его приняли в людской, накормили на кухне и только после этого разрешили предстать пред ясные очи Верстовского. Этот эпизод может показаться невероятным, но не надо забывать, что в то время многие актеры происходили из крепостных и в обращении с ними не церемонились.

Играли в Большом театре и иностранные драматические артисты. Выступала со своей труппой Ристори, а также Росси, Поссарт, Сальвини и Ольридж. Айра Ольридж, родом негр, выступал с труппой Малого театра как гастролер. Давали все Шекспира, при чем Ольридж играл по английски, ни слова не понимая по русски. Постановщики сцены, артисты и в особенности режиссер Богданов были в невероятном затруднении, не зная, каким образом заставить себя понять — тогда мне пришло на ум предложить свои услуги в качестве переводчика. Когда я подошел к Ольриджу и заговорил с ним по английски, знаменитый трагик обрадовался как дитя. До сих пор вижу перед собой его улыбающееся лицо и блестящие большие белые зубы.