Шестьдесят пять лет в театре

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

После отставки И. А. Всеволожского директором казенных театров был назначен князь С. М. Волконский, а вместо ушедшего Пчельникова управляющим московскою конторою стал В. А. Теляковский.

Князь Волконский был очень образованным человеком, хорошо знавшим историю искусства и интересовавшимся театральным делом. Сейчас же по вступлении в должность он обратил особое внимание на дикцию оперных и драматических артистов и стал принимать всяческие меры к улучшению этой части театрального представления. Над ним, конечно, многие стали смеяться, но по моему мнению совершенно напрасно.

Дикция артистов действительно нуждалась в изменении и попытка Волконского, правда не сразу, но все же дала ощутительные результаты. До него речь актера, в особенности в опере, считалась не существенной, и внимание на нее стали обращать только после него. К сожалению, Волконский не долго занимал пост директора — он был принужден покинуть казенную службу после одного инцидента с балериной Кшессинской, о котором он лично мне рассказывал. За какое то неподчинение[57] распоряжению директора на Кшессинскую был наложен штраф, тотчас же снятый с нее по личному распоряжению Николая II. Самолюбивый Волконский счел это за личное оскорбление, неминуемо грозившее отразиться на его престиже директора, и подал просьбу об увольнении. Царь, знавший все подробности этой истории, не счел нужным задерживать такого «нетактичного» директора и легко согласился на его отставку.

Преемником Волконского и последним директором императорских театров оказался управляющий московскою конторой В. А. Теляковский. Это был человек ничем особенно не выдающийся, но та предварительная школа, которую он прошел, служа в Москве, оказала на него благотворное влияние. Вступая в должность директора, Теляковский был уже знаком со многими мелочами театральной жизни, которые обыкновенно ускользали от взоров других директоров, являвшихся со стороны. Благодаря этим практическим знаниям и некоторым природным способностям, новый директор смог ознаменовать свое правление целым рядом крупнейших преобразований в области сцены и в особенности декорационного искусства. Его инициативе принадлежит привлечение на казенную сцену таких крупных художников как А. Я. Головин, К. А. Коровин и Аполлинарии Васнецов. Само собою разумеется, что такая крупная реформа не могла обойтись без споров, осуждений и обид. В особенности был обижен присяжный декоратор казенных театров А. Ф. Гельцер. Он был художник не лишенный дарования, но писавший в манере старых декораторов. При появлении новых живописцев Гельцер, конечно, остался почти не у дел и стал тяготиться тем вторым планом, на который ему пришлось отойти. В театре все отлично знали, что приглашение Коровина и отстранение Гельцера было сделано по желанию Теляковского, и жена Анатолия Федоровича, служившая в Малом театре, решила переговорить по этому поводу с самим директором. На одной из репетиций в Малом театре, когда Теляковский был на сцене, жена Гельцера настолько резко с ним объяснилась по волновавшему ее вопросу, что ее муж принужден был подать после этого в отставку.

Все ждали, что подобная участь постигнет и меня, но я никак не мог будировать против таких художников, как Коровин и Головин, искусство которых мне всегда было близко и дорого. Новые художники на первых порах относились ко мне с недоверчивой подозрительностью, ожидая встретить с моей стороны такой же прием, какой встретили у Гельцера, но, убедившись, что я не только не чиню им препятствий, но даже способствую их работе, быстро переменили ко мне отношение, а впоследствии сделались даже близкими моими приятелями.

Реформы сцены, произведенные при Теляковском, коснулись главным образом Малого театра. По распоряжению дирекции мною был изменен весь подъемный механизм сцены этого театра по примеру системы, устроенной мною при Всеволожском в Большом театре. Производя эту работу, я смог одновременно поднять на полтора аршина верхние колосники. Это увеличение высоты сцены дало возможность соответственно увеличить и высоту декораций. Самой значительной переменой, которую я тогда провел в Малом театре, было сооружение вертящейся сцены диаметром в семь саженей. Эту работу не так просто было осуществить, так как строительная комиссия в Петербурге находила ее блажью и никак не желала отпустить необходимые средства. В. А. Теляковскому и А. П. Ленскому страшно хотелось провести это новшество в жизнь и, как последнее средство, они решили отправить меня в качестве специалиста в строительную комиссию кабинета его величества в Петербурге для защиты этого проекта. Счастье улыбнулось мне, и после нескольких заседаний удалось убедить петербургских чиновников в целесообразности подобного нововведения и добиться необходимых ассигнований.

Также при Теляковском мною были устроены в Малом театре круглые горизонты и движущиеся панорамы, давшие возможность ставить такие сложные и громоздкие постановки, как «Буря», «Цезарь и Клеопатра», «Боркман», «Макбет» и др.

Машинистом-механиком сцены Малого театра состоял, до сего времени занимающий этот пост, С. В. Лобанов. Лобанов до этого был моим учеником и уже в начале своей театральной карьеры проявил себя живым и старательным работником. По поступлении своем в Малый театр он сразу показал себя в работе с самой лучшей стороны и доказал теперь свою незаменимость для казенной драматической сцены. До него машинистом Малого театра был Тимофеев, в начале очень деятельный и сообразительный работник, но впоследствии впавший в болезненную религиозность. В разгаре своих сил и здоровья он неожиданно покинул службу и постригся в монастырь.

Теляковский сравнительно часто бывал в Москве и постоянно находился в курсе всех театральных дел первопрестольной. Не только он сам, но даже его супруга, считали своим долгом знать все о московских театрах. Жена Теляковского считала себя художницей и любила показать свои знания в области искусства. Она рисовала костюмы для новых постановок и следила за их выполнением. Часто во время генеральных репетиций эта особа являлась в театр, садилась в первый ряд и наводила критику на все, что происходило на сцене. Считаясь с тогдашним укладом театральной жизни, приходилось иногда прислушиваться к ее словам и принимать кое что к сведению.

Управляющим конторою московских театров во время Теляковского был Н. К. фон Бооль — человек посредственных способностей, но основательно знающий театральное дело. Он сам был немного художником-портретистом, но в письме смыслил мало и главное заботился об аккуратности и экономии. Новые декораторы не особенно ему нравились, так как он привык держаться более «академических» форм. Фон Бооль был одним из первых управляющих, который обратил свое внимание на условия труда низших технических работников. Его стараниями было исторгнуто разрешение повысить оклады жалованья рабочих сцены и немного улучшить их домашний быт в казенных казармах. Все это, конечно, было лишь каплей в море, но все же считаю важным отметить, что нашелся хоть один человек из театральной администрации, обративший свое внимание на этот вопрос.

После фон Бооля управляющим московской конторою был назначен бывший певец баритон С. Т. Обухов. Обухов когда то выступал в Большом театре в качество артиста, но успеха у публики не мог стяжать себе своим голосом и перешел на карьеру чиновника. Он был очень исполнительным бюрократом и только. Воспитанный на итальянских певцах, он признавал только итальянскую школу пения и не вполне одобрял новых певцов позднейшей формации. Его административные способности были также не весьма блестящие и вся его деятельность породила в свое время в театре не мало анекдотов.

Одной из самых светлых личностей театральной администрации этого последнего периода был заведующий монтировочной частью В. К. Божовский. Он прибыл в Москву из Варшавы, где занимал какой то административный пост при губернаторе, что не мешало ему интересоваться театром и даже руководить какими то спектаклями для рабочих в народных домах. В. К. Божовский был очень образованный и начитанный человек. В свое время он даже изучал в Лейпциге искусство дирижированья, но бросил эту науку, так как решил, что не сможет пойти в ней дальше простого любительства. Божовский хорошо знал литературу по театру как техническую, так и художественную, и живо интересовался историей театра. Не могу не привести характерное для того времени мнение о нем директора Теляковского, который говорил, что такие образованные люди, как Божовский, совершенно лишние в Управлении театров — они сами могут быть директорами, а Управлению нужны лишь работники, слепо исполняющие распоряжения высшего начальства. Инициатива, скептическое отношение к начальству и культурность сгубили карьеру Божовского — контора его не любила и придралась к первому случаю, чтобы его уволить. Он вскоре умер после отставки, и о нем искренно и сердечно сожалели артисты и технический персонал сцены.

Его помощником по костюмной части был некто Юмашев, служивший ранее тенором в опере. Впоследствии этот человек абсолютно потерял голос и совершенно не мог не только петь, но и говорить.

При Теляковском пришлось мне праздновать свой 50-ти-летний юбилей, во время которого произошел небольшой инцидент. Надо сказать, что незадолго до этого вышло распоряжение от дирекции, что чествование работников монтировочной части разрешается только при закрытом занавесе. Сколь ни тяжело мне было, но делать было нечего, и пришлось подчиниться этому распоряжению. Но вот, когда на сцене началось мое чествование, отголоски которого были слышны в зрительном зале, публика и окружающие громко потребовали поднятия занавеса. Начался невероятный шум, во время которого занавес был отдан вверх. Публика, остававшаяся вся на своих местах, устроила мне грандиозную овацию и долго и громко апплодировала.

Директорство Теляковского было отмечено возобновлением интереса москвичей к балетному искусству. Главной причиной этого явления был приезд в Москву молодого петербургского танцовщика А. А. Горского. Как балетный артист Горский был незначительной величиной, но зато как балетмейстер оказался незаурядным талантом. Во первых Горский был вообще способный человек, а во вторых интересный новатор. Ученик М. И. Петипа, он усвоил себе всю суть классического танца и начал подавать его в новой манере. Одной из его первых постановок было возобновление «Дон-Кихота». Этот балет, считавшийся классическим, шел до Горского в традиционных балетных костюмах и танцы в нем представляли собою всевозможные хитросплетения самых замысловатых хореграфических па. Горский отказался от танцевальных тарлатановых юбочек и тюлевых корсажей и при помощи Коровина одел балетную толпу в стилизованные испанские костюмы. Не ограничиваясь этим, он придал всем танцам национальный характер и перенес зрительный зал в своеобразную Испанию, не лишенную своего очарования. Зрелище получилось крайне интересное, но несколько необычайное. Эта необычайность конечно навлекла на Горского кучу нападок со стороны балетных рутинеров, но настойчивость балетмейстера и та поддержка, которую ему оказывал директор Теляковский, заставили его дойти до конца по раз намеченному пути. Последовавшие за «Дон-Кихотом» постановки «Дочери Гудулы» и «Конька-Горбунка» были выдержаны в тех же тонах и постепенно покорили зрителей, принуждая их согласиться, что не всегда все старое лучше нового. После этих постановок Горский получил оффициальное звание балетмейстера и долго властвовал над художественною жизнью московского балета.

Высшим достижением его таланта были постановки «Корсара», «Баядерки» и «Саламбо». Этот последний балет был особенно роскошен в смысле обстановки. Он делал большие сборы и был снят с репертуара исключительно из за пожара 1914 года, когда погибли все прекрасные декорации, написанные для него Коровиным. С постановкой «Саламбо» в моей памяти связано одно не лишенное интереса воспоминание, ярко характеризующее дореволюционные театральные порядки. В одной из картин этого балета, в храме, появлялась группа змей — они спускались сверху по стене и расползались по сцене. Эти змеи производили гадливое и отталкивающее впечатление, что и требовалось по замыслу Горского. Жена одного из начальствующих лиц театра к несчастью присутствовала на генеральной репетиции и получила от этого эффекта чересчур сильные ощущения. Как только это стало известным, вышло приказание немедленно отменить змей, дабы не тревожить нервы супруги начальствующего лица.

Горский постепенно создал свой кадр новых балетных артистов, с достоинством поддержавших его имя: Е. В. Гельцер, В. А. Коралли, А. М. Балашова, С. В. Федорова, М. М. Мордкин, Л. А. Жуков, и многие другие были виновниками начала новой эры московского балета. Эти артисты прониклись принципами и стилем своего балетмейстера и выступали в его балетах с постоянным успехом.

С своей стороны и я по мере сил и возможностей старался содействовать Горскому и давать что либо новое и интересное в его балетах. В этом отношении на первом месте ставлю сооружение огромного корабля, исполненного по моим чертежам для балета «Корсар». Эта огромная бутафорская машина весом в 600 пудов легко двигалась по сцене, качалась, разваливалась и незаметно убиралась на глазах у публики, так что после этого на сцене оставалось одно волнующееся море.

Когда Горский ставил своего «Дон-Кихота», я также пожелал блеснуть, если не новшеством, то вообще техническим совершенством своего машинного дела и на просмотре декораций показал собравшимся все девять картин балета, не опуская занавеса, при чистых переменах. Теляковский и Коровин были поражены этим фокусом и остались очень довольны предложенным им машинно-декорационным спектаклем.

Русская опера при Теляковском обогатилась крупнейшими величинами. Давно уже Большой театр не видал одновременно на своих подмостках столько замечательных певцов, как А. В. Нежданова, Л. В. Собинов и Ф. И. Шаляпин. На последнем из них невольно хочу остановиться. О Шаляпине много говорят и часто осуждают его за резкости и нервные выходки. Да, я согласен, что подчас Шаляпин позволяет себе лишнее, но разве такой артист не вправе требовать иногда особенного к себе отношения ради своих исключительных дарований? Шаляпин редко раздражается по соображениям личного характера, обыкновенно его дурные настроения тесно связаны с художественным исполнением той или иной партии и при этом факты, их вызвавшие, действительно достойны возмущения.

В личной жизни Федор Иванович совсем иной человек. В интимной компании как он бывает любезен, как прекрасно поет романсы и какой он прекрасный рассказчик! Тот особый юмор, с каким он передает всевозможные случаи с англичанами, совершенно неподражаем. В отношениях со мной Шаляпин всегда был невероятно внимателен. Помню, как то в Париже я приехал в некое многолюдное общество и стеснялся по каким то причинам войти к собравшимся, тогда Шаляпин схватил меня на руки, внес в комнату и таким образом представил окружающим как своего близкого друга. А то вот еще характерный эпизод. Когда я справлял свой 60-ти-летний юбилей, Федора Ивановича не было в Москве, но на торжественный спектакль приехала его жена и передала мне от его имени письмо самого трогательного содержания, которое я до сих пор храню.

Нет, пускай Шаляпин порою резок и необуздан, но он все же замечательный артист, которого я глубоко уважаю и люблю, и я искренно жалею, что в настоящее время он совсем забыл Большой театр и больше не поет в Москве.