Шестьдесят пять лет в театре

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

За время моего долголетнего служения в казенных театрах мне не раз приходилось принимать участие в жизни других частных театров не только Москвы, но и провинции. В этих выступлениях на стороне, судьба обычно мне благоприятствовала, и поручаемые задания удавались, расширяя тем круг моих театральных знакомств и упрочивал мою профессиональную репутацию.

Одной из первых частных антреприз, к которой мне пришлось быть причастным, явился знаменитый сад Эрмитаж и Новый театр известного М. В. Лентовского. Прежде чем говорить о моей роли в этом предприятии, считаю необходимым немного остановиться на фигуре самого хозяина дела.

Лентовский безусловно был самой оригинальной личностью, с которой меня когда либо сталкивала судьба. Одаренный громадными способностями как режиссер, безалаберный, талантливый и сумбурный, он был типом шалого русского человека. Нажить и прожить сотни тысяч рублей было для него пустяшным делом. Всегда немного навеселе, в поддевке, с черной бородой кудряшками, он ходил по своему саду как древний восточный деспот, осматривающий свои владения. Бравада и артистичность были его плотью и кровью. Самыми приближенными людьми к Лентовскому были его камердинеры, которых он нанимал из числа бывших каторжников-уголовников. Этим людям он обыкновенно доверял свой вечно отпертый письменный стол, в ящиках которого в лирическом беспорядке валялись груды кредитных билетов и столбики с золотыми империалами. Лентовский, бросавший десятки тысяч рублей на самые сомнительные предприятия, был одновременно по натуре скуп и бережлив. Он не любил одолжать деньги или платить их зря — торговаться из-за каждой копейки было его неизменным правилом. Административные таланты Лентовского были феноменальны. Сад Эрмитаж, который ранее содержали хозяин артистического кружка, артист Малого театра Вильде, и купец Гольденштейн, попал в руки Лентовского в совершенно разоренном виде, и он в течение нескольких дней превратил его в нечто сказочное. Приведя с помощью архитектора Ф. О. Шехтеля, выстроившего между прочим театр «Антей», свое владение в образцовый порядок, Лентовский начал подбирать труппу и завербовал себе превосходных артистов. В его антрепризах пели такие оперные силы, как Зорина, Бельская, Чернов, Давыдов, Родон и Вальяно. Особенный успех постоянно выпадал на долю Зориной, имя которой на афише всегда обеспечивало полный сбор. Эта артистка умела держаться на сцене, обладала прекрасным голосом и очаровательной наружностью. В этих отношениях с ней могла конкурировать только Бельская. Родон был артистом с выдающимся комическим талантом — одно его появление на сцене всегда уже вызывало у публики смех. Репертуар театров Лентовского был всегда новый и необычайный. Мне лично приходилось тратить массу времени, придумывая какие нибудь замысловатые трюки или сногсшибательные превращения, так как антрепренер в этом отношении был невероятно требовательным. Ставились в Эрмитаже и Новом театре преимущественно оперетки и феерии. Самыми крупными постановками были «Нана Сагиб», «Лесной бродяга», «Золотые яблоки» и «Путешествие на луну». Для этой последней пьесы, в которой танцы ставил балетмейстер Гансен, все костюмы и бутафория были специально выписаны из Лондона. Успех постановки был огромный, впоследствии Лентовский возил ее целиком в Петербург, где она произвела такой же фурор. Иногда ставились и оперы: особенно памятна мне постановка «Поля и Виргинии», в которой мне впервые удалось применить электрическую луну на сцене, устроенную посредством свечей Яблочкова. Это мое новшество произвело большое впечатление и даже вызвало шумное одобрение.

С Лентовским пришлось мне поработать и при устройстве народных гуляний на Ходынском поле во время коронации Александра III. Вся декорационная и машинная часть, с разрешения министра двора, была поручена мне, и пришлось в невероятно быстром темпе произвести громадную по ответственности и трудности работу. Несмотря на то, что я одновременно был занят устройством иллюминации на целом ряде казенных зданий Москвы, среди которых были такие обширные как Большой и Малый театры, дом генерал-губернатора и Благородное собрание, работа мне как то удалась и все сошло благополучно. Прихотью судьбы через десять с лишним лет мне снова пришлось предпринять тот же труд при коронации Николая II, но тогда уже вместо Лентовского главным устроителем был Форкатти.

Мои успешные дебюты в антрепризе Лентовского повлекли за собой кучу приглашений участвовать и в других частных начинаниях. В качестве декоратора и машиниста пришлось мне неоднократно выступать в театре Корша, но эти выступления были столь незначительны, что о них не хочется и говорить. К слову сказать, у Корша в то время служил известный провинциальный артист Андреев-Бурлак, являвшийся украшением всей труппы. Он был очень некрасив собою: какие то выцветшие блуждающие глаза и оттопыренная нижняя губа; но эта далеко неприглядная наружность не мешала ему создавать поразительные образы. Мне часто приходилось с ним встречаться летом в деревне Давыдково, под Москвой, где он бывал у одной дамы, увлекавшейся всеми родами искусства и даже писавшей картины. В частной обстановке Бурлак был очень интересным собеседником и обворожительным гостем; когда он покинул Москву, театр Корша потерял для многих половину своей привлекательности.

При Н. Г. Рубинштейне мне приходилось то и дело работать в консерватории по устройству экзаменационных спектаклей. Между прочим, на маленькой самодельной сцене консерватории, абсолютно не приспособленной для каких нибудь сложных спектаклей, нам удавалось давать такие обстановочные произведения как «Орфей» Глюка. После смерти Рубинштейна, по заведенной традиции, консерваторские руководители обращались постоянно ко мне для содействия в организации ученических спектаклей. В этом отношении самой необычайной была постановка певцом Коммиссаржевским[56] «Волшебной флейты» Моцарта. Ставить этот спектакль пришлось буквально ни с чем. Каким то чудом удалось скомпановать из разных обрывков декорацию к 16-ти картинам оперы, но к удивлению вышло это не очень плохо, и спектакль в целом даже имел успех. Между прочим, этот успех был причиной постановки «Волшебной флейты» через некоторый промежуток времени в Большом театре. Вполне понятно, что на этот раз ставить пришлось уже в иных условиях. Были написаны 16 новых декораций и сделано много специальных машин по моим чертежам. С гордостью могу сказать, что декорации были все так удачно прилажены, что спектакль мог свободно итти без антрактов, пользуясь исключительно чистыми переменами. Если и получились два антракта в этом представлении, то они были вынуждены отнюдь не декорационными соображениями, а необходимостью дать передышку зрителям.

После консерваторских спектаклей самыми неблагодарными в смысле условий сцены были представления французской труппы, гастролировавшей в театре Солодовникова, где мне также пришлось работать. В этом театре, на миниатюрной сцене впервые в Москве была поставлена феерия «Путешествие вокруг света в 80 дней» по повести Жюля Верна. Этот огромный по сложности спектакль с музыкой и танцами требовал невероятного количества эффектов. Гигантская лестница, железнодорожный поезд, взрыв парохода, перечисляю лишь наиболее сложные из тех заданий, которые мне пришлось выполнять. Москвичи приняли постановку очень хорошо — сборы были полные, даже все власти сочли нужным повидать новинку. Если бы эта пьеса была разыграна на русском языке, а не на французском, она, вероятно, имела бы еще больший успех. Кстати, при этой антрепризе в первый раз была устроена при входе в театр световая реклама с названием пьесы, которая давалась в этот вечер.

Любопытным предприятием, в котором я тоже работал, был театр Е. Н. Горевой в Камергерском переулке. Дело в нем с места в карьер было поставлено на очень широкую ногу — были приглашены хорошие артисты, интересные руководители и пьесы ставились с роскошной обстановкой. Премьером был М. М. Петипа, талантливый драматический артист, сын знаменитого балетмейстера и любимец провинции, а режиссером П. Д. Боборыкин. В короткий срок были приготовлены такие серьезные постановки как «Гроза», «Ледяной дом» и «Дон Карлос». Сама Горева подвизалась в качестве премьерши, но артистка она была средняя и особого впечатления на сцене не производила. Роль хозяйки театра выходила у нее куда лучше — она умела и любила напускать на себя тон «гранд-дамы» и поддерживать свое достоинство столичной антрепренерши. Когда по ее желанию в театре появился Боборыкин, то она немедленно велела приобрести карету и лошадей для разъездов режиссера.

Боборыкина я знавал и раньше — он часто бывал в Большом театре, где имел особое разрешение на вход за кулисы. На сцене он обыкновенно бывал во время балетных представлений, где знакомился и ухаживал за танцовщицами. Это был чрезвычайно любопытный человек и я с ним очень дружил. Его наружность отличалась характерностью, так что, раз увидавши, его трудно было забыть. Среднего роста, кругленький, лысый, в золотых очках — он не ходил, а как то перекатывался по земле. Вести с ним беседу было интересно всякому, так как Боборыкин был в полном смысле слова ходячей энциклопедией. Кажется, не было уголка в Европе, в котором он бы не побывал, а также трудно было найти вопрос, в котором он не был бы сведущ. Кроме того Боборыкин знавал весь мир: императоры, короли, артисты, художники, литераторы, ученые, все были ему лично знакомы и хорошо известны. При этом Боборыкин не был из тех людей, которые любят сильно преувеличивать; нет, он действительно был знаком со всеми этими людьми, так как поставил себе целью в жизни завести как можно больше интересных и «знаменитых» знакомств. Несмотря на эту некоторую странность, он все же был очень приятным человеком, и после ликвидации театра Горевой мы навсегда остались с ним в добрых отношениях.

Дело Горевой очень быстро лопнуло — вполне понятно, что вести его в том масштабе, в котором оно было начато, не представлялось возможным. Субсидировался театр средствами какой то дамы, ревностной поклонницы Горевой, быстро разорившейся вследствие неумелого ведения дела предметом ее поклонения.

Одним из последних частных театров, в котором я работал, был Художественный — это случилось в то время, когда он производил свои первые опыты в области тогда еще новых театральных исканий и режиссерских осуществлений. Художественный театр помещался в то время в Эрмитаже, в Каретном ряду, и К. С. Станиславский ставил там необычайно сложно задуманную «Снегурочку» Островского. Сцена была крохотная, а подмостки и пратикабли для пролога приходилось городить очень сложные и большие. Горе еще усугублялось тем, что по окончании пролога, в антракте, за неимением места на сцене, приходилось выносить разобранные мосты и части декораций прямо на двор. Но все, в том числе и я, были так увлечены интересной работой, что проделывали всю эту историю, совершенно забывая о связанных с нею неудобствах. Разгоряченный, в разгаре работы, я по несколько раз во время спектакля в одном пиджаке выбегал на мороз и давал свои инструкции рабочим. Первый акт, село Берендеевка, был также очень трудный и многодельный в постановке, после него следовал опять тот же порядок выноски декораций на двор. «Снегурочка» удалась на славу — Москва была ею очарована, и даже такой требовательный человек, как К. С. Станиславский, кажется, остался доволен. Неудобство, проистекшее от небольшого размера сцены и отсутствия декорационных сараев, и связанные с ними выбегания на мороз обошлись мне довольно дорого. Я простудился и заболел рожею, но в общем, несмотря на свою болезнь, я все таки доволен, что принял участие в такой увлекательной работе.

Кроме «Снегурочки» я ставил еще в Художественном театре пьесу Ибсена «Когда мы мертвые пробуждаемся», также очень обстановочную и сложную. Самым трудным моментом в ней был снежный обвал с пратикабельных гор, но как никак, а удалось все сладить, и сценический эффект пьесы как будто не испортил ее общего художественного целого. Могу сказать обо всех моих участиях в работах Художественного театра, что воспоминания о них остались у меня самые приятные и радостные.

Перечень моих работ в частных предприятиях Москвы не был бы полон, если бы я не упомянул о той постоянной работе, которую мне приходилось выполнять в Благородном собрании при устройстве всевозможных благотворительных вечеров и базаров. Из них безусловно самыми пышными были те, которые проходили под покровительством бывшей великой княгини Елизаветы Федоровны. Сама Елизавета Федоровна и приближенные к ней дамы обыкновенно посещали предварительные работы по убранству и делали иногда свои указания насчет декорирования киосков.

Говоря о моих частных выступлениях в качестве машиниста и декоратора в Москве, я как то совершенно упустил из виду свою работу в провинции, а работа эта была подчас довольно ответственной и оставила свои следы, сохранившиеся в некоторых городах Союза и до сего времени.

В Тифлисе, например, мне пришлось принять ближайшее участие в сооружении и оборудовании сцены в новом строившемся театре. Наместник Кавказа, князь Голицын, желал, чтобы театр был возможно лучше технически приспособлен, и поэтому мне пришлось лично наблюдать за работами по постройке сцены и дважды покидать Москву для поездок на Кавказ. Там, кроме вполне законченной колосниковой системы, мне удалось устроить необходимые для сложных постановок приспособления в виде люков, провалов и прочего. Все это удалось выполнить по всем новейшим тогда методам, и мое устройство сцены цело в Тифлисе и до сих пор.

Аналогичную работу пришлось мне исполнить и в Одесском городском театре, где я работал с двумя венскими архитекторами, из которых один был по фамилии Фельнер. Внешний и внутренний вид театра был очень красив и вполне достоин такого живописного города как Одесса. Кроме устройства сцены мне был заказан целый ряд декораций для этого театра, которые я и выполнил. «Жизнь за царя», «Борис Годунов», «Русалка» и «Аида» шли в Одессе в моих полотнах, которые, говорят, имели в то время успех.

Когда в Варшаве задумали перестройку оперного театра, меня командировали в Польшу для дачи своих указаний по переделке сцены. Моя работа в Варшаве свелась главным образом к устройству системы вентиляции сцены, которая опять таки функционировала там до самого недавнего времени, а может быть цела и теперь. Кроме того я написал несколько декораций для новых постановок варшавского театра.

В области моих выступлений в качестве декоратора в провинции на первом месте я ставлю свою постановку «Аиды» в Киеве. Киевскую оперу тогда «держал» тенор Раппопорт, служивший ранее в Большом театре в Москве. По его желанию мне пришлось написать заново декорации для всей оперы, причем одна из них была двух-этажная и потребовала сооружения специальных высоких мостов. Постановка мне удалась, но труда на нее пришлось положить не мало.

Из моих более мелких работ ограничусь упоминанием о двух наиболее мне памятных. Как то, я был принужден дать точные планы и указания на постройку Народного театра в городе Клине, да однажды написать переднюю завесу по заказу, полученному из совершенно необычайного города, а именно из Темир-Хан-Шуры. Занавес я написал, но до сего времени не имею ни малейшего представления, каким он выглядит на месте.