Шестьдесят пять лет в театре

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Преемником Львова оказался Неклюдов, но он не долго управлял московскими театрами и уступил свое место Николаю Ивановичу Пельту, служившему ранее, в течение долгих лет, инспектором репертуаров. Это был чрезвычайно корректный и строгий чиновник, очень худой, ходивший в золотых очках, тщательно причесанный и тщательно одетый. В присутствие он являлся всегда очень поздно, так как был занят дома своим туалетом, по несколько часов проводя перед зеркалом и исправляя ту или иную погрешность. Лицо его всегда сохраняло сухое оффициальное выражение, смягчавшееся лишь при виде воспитанницы Карпаковой, к которой он благоволил. Черствый человек — он принес мало пользы театру.

Н. И. Пельт умер в 1872 году. После его смерти судьбы московских театров попали в руки не одному управляющему, а целому триумвирату в составе Л. И. Обера, В. П. Бегичева и Кавелина. О первом из них я уже имел случай говорить, вспоминая свое поступление на службу. В 70-х годах он был уже пожилым человеком, сохранившим в себе все черты старого николаевского бюрократа.

Кавелин занимал в свое время должность управляющего контролем дворцового ведомства. Он был чрезвычайно приятный, неглупый и обходительный человек. Его ровному характеру оставалось только завидовать, а вместе с тем с ним постоянно приключались неприятности, виною чего была его слабохарактерность. Кавелин был всецело под влиянием старшего ревизора театров, Терещенко. Этот Терещенко был крайне неприятною придирчивою личностью, всех притеснявшей и всем создававшей препятствия, прикрываясь именем Кавелина. Он был первопричиною многих происшествий, наделавших в свое время не мало шуму. Вспоминаю один факт особенно скандального характера. В последний день масленицы после вечернего спектакля хор итальянской оперы собрался на сцене, на площадке у дверей директорской ложи, чтобы, дождавшись выхода Кавелина, проститься с ним перед своим отъездом на другой день за границу. Дежурный чиновник вошел в ложу, чтобы доложить и вызвать Кавелина. Как только последний вышел, вдруг неведомо откуда выскочила какая то женщина и со всего размаху закатила ему пощечину. Все страшно смутились, Кавелин круто повернулся и скрылся за дверями ложи, а чиновник догнал и задержал женщину. Она оказалась цветочницей и мастерицей головных уборов при театре, Делядвез. При опросе выяснилось, что она была в конторе, где ее сильно обидел Терещенко, объявив, что делает это по распоряжению Кавелина. Больная и нервная Делядвез решила отомстить своему обидчику и наградила его оплеухой, не подозревая, что никто даже и не докладывал ему об ее деле. Кавелин тогда подавал в отставку, но ее не приняли и уговорили остаться. Упомянутый эпизод лишь наиболее крупный из тех неприятных случаев, которые по милости Терещенко то и дело обрушивались на Кавелина, человека мягкого, деликатного и любезного в обращении со всеми.

Теперь остается сказать несколько слов о В. П. Бегичеве[48], завершавшем этот театральный триумвират. Бегичев был в то время известен всей Москве — литератор, автор многих пьес, шедших и в Москве и в провинции, любитель и знаток театрального искусства, друг писателей, музыкантов и художников — он пленял всех своей обворожительной наружностью и голубыми бархатистыми глазами. В его квартире, а жил он в Благородном собрании, постоянно собиралась куча знаменитостей. Там я встречал и Тургенева, и Даргомыжского, и Серова, и Островского, и Рубинштейна, и Чайковского, и Маркевича, и многих других. Главной приманкой в этом салоне была красавица жена самого хозяина. Он сравнительно незадолго до этого женился на Марии Васильевне Шиловской, известной меценатке, страстно влюбленной в театр вообще и в оперу в частности. Она была тонким знатоком музыки, прекрасно исполняла романсы Глинки, шалила пером и ее остроумную и живую беседу любили многие. Посещать эту просвещенную, чувствующую искусство, чету было сущим удовольствием.

На квартире у Бегичева обыкновенно собирались и первые заседания и совещании по поводу новых постановок. На этих заседаниях обычно присутствовали все лица, возглавляющие самостоятельные отделы монтировочной части. Там рассматривались макеты, которые в то время по своей конструкции были крайне примитивны, даже без красок и без освещения; это уже гораздо позднее стали создавать сложные макеты, раскрашенные, с деталями и приспособленные к сценическому освещению.

В 1873 году, когда задумали ставить в Большом театре сказку Островского «Снегурочку» для бенефиса Живокини, все заседания в присутствии автора собирались у Бегичева.

А. Н. Островский особенно подробно не заявлял своих желаний и детальных указаний по постановке декораций не делал, ограничиваясь приемом макета в том виде, в каком он представлялся художником. Только по поводу сцены таяния Снегурочки, роль которой была поручена Федотовой, было много дебатов, пока не пришли к такому заключению: было решено окружить Снегурочку несколькими рядами очень небольших отверстий в полу сцены, из которых должны были подниматься струйки воды, которые, сгущаясь, должны скрыть фигуру исполнительницы, опускающуюся незаметно в люк под лучом прожектора.

Островский особенно рьяно обсуждал эту сцену, а также делал свои указания относительно костюмов птиц в прологе. Он требовал, чтобы последние были как можно более реальны, и настаивал на их выполнении бутафорским способом, сделавшим костюмы крайне сложными и неудобными.

У Бегичева же обычно проигрывалась музыка новых опер и балетов. Относительно музыки Чайковского, написанной специально для «Снегурочки», А. Н. Островский неоднократно выражал мнение, что музыка эта, несмотря на свою прелесть, к ней не подходит, ибо не выражает сущности его сказки.

В доме у Бегичева бывала часто чета Римских-Корсаковых. Сам И. С. Римский-Корсаков, сын известного в Москве лица и камергер, был очень богат и владел прекрасным домом в Камергерском переулке, в котором потом помещался театр Горевой, затем Корша, а ныне Художественный. Он был завзятый театрал, кумир женщин, жил невероятно широко и вскоре прожил все свое огромное состояние. Когда он умер, будто бы, приняв, как говорили тогда, черезчур сильную дозу комфортатива, его не в чем было хоронить. В. П. Бегичев отдал свой камергерский мундир, в который и одели покойника. Римский-Корсаков был женат на дочери своего управляющего — очень богатого человека. Эта особа отличалась редкой красотой и болезненной эксцентричностью. Она бросила своего мужа и переехала на постоянное жительство в Париж. Там она добилась приема ко двору Наполеона III, где и поражала всех своими туалетами. Оголение и декольте были доведены ею до безобразия. Однажды императрица Евгения, всегда отличавшаяся своей терпимостью, была вынуждена потребовать удаления Корсаковой из дворца в виду непристойности ее туалета. Этот разительный скандал наделал в свое время много шуму.

Говоря о салоне Бегичевых, не могу мимоходом не обмолвиться и о другом московском салоне, в который я также был вхож — это салон Араповых. Мадам Арапова обладала хорошим голосом и очень недурно пела. Поклонница итальянской оперы, она часто устраивала у себя на дому концерты, в которых выступала сама на ряду с певцами профессионалами. Как то раз у Араповых была даже поставлена опера «Риголетто» с итальянскими певцами и с Араповой-Джильдой. Музыкальную часть в этом полу-любительском спектакле организовал дирижер Бевиньяни, а вся обстановка была выполнена мною. Этот спектакль прошел с невероятным успехом перед многочисленным избранным обществом. Сам генерал Арапов занимал одно время пост московского обер-полицмейстера. Это был очень гостеприимный и радушный человек, не лишенный некоторого эксцентризма. Так, например, у него в кабинете стояла очень хорошо сделанная модель пожарной части с каланчею и прочими аттрибутами подобного учреждения. Когда генерал к кому либо особенно благоволил, он брал его под руку, подводил к этой модели и предлагал надавить кнопку, находившуюся у подножия здания. Стоило тронуть пальцем эту кнопку, чтобы моментально появились на каланче знаки, означающие пожар. Эти знаки по араповской терминологии соответствовали тому вину, которое суждено было выпить чествуемому гостю. Генерал громко смеялся, хлопал в ладоши и приказывал лакею принести бутылку соответствующей марки.

Салон Араповых все же значительно разнился от салона Бегичевых как составом посетителей, так и общим художественным интеллектом хозяев.

Московский театральный триумвират был создан при директоре Борхе. После его отставки в 1866 году театрами короткое время управлял Гедеонов-сын, а затем наступило директорство пресловутого барона Кистера, установившего драконовы законы экономии. Необходимость экономить у барона Кистера являлась не только предписанием свыше, но и индивидуальным убеждением. Этот человек входил во все мелочи управления театрами, проверял все мельчайшие счета хозяйственной части, во время ремонта театра в Москве лично лазил на крышу и осматривал все детали работ. Он был грозою всех чиновников, но зато надо отдать ему справедливость, что, когда он оставил службу, то смог представить громадную сумму в сорок миллионов рублей, как результат своих сбережений по министерству двора. Новый министр двора граф Воронцов-Дашков предложил использовать эту сумму на капитальные реформы и нужды петербургских и московских театров, и это предложение после своего утверждения стало проводиться в жизнь новым директором И. А. Всеволожским.

В 1881 году В. П. Бегичев был назначен управляющим конторою московских театров. Это случилось при бароне Кистере, но не прошло и двух-трех недель после этого, как Кистер был уволен, и на его место назначен Всеволожский.

В Большом театре, само собою разумеется, всех заинтересовал вопрос, останется ли на своем посту при новом директоре Бегичев. По этому вопросу Владимир Петрович был вызван в Петербург к Всеволожскому для переговоров, оставался там довольно долго и писал в Москву, что все разговоры с директором клонятся к благоприятному окончанию. Действительно, через некоторое время он возвратился в Большой театр, но уже не управляющим конторою, а всеми казенными московскими театрами, т. е. другими словами с большим служебным повышением и с значительными правами. Управляющим конторою он сам себе назначил бывшего бухгалтера театров Г. И. Малышева. Артисты и служащие, любившие Бегичева, были все очень довольны его назначением и повышением. Ко всеобщему удивлению благополучие это продолжалось не долго. Месяца через два после этого я был вызван в Петербург к директору по служебным делам. Как то мы сидели с Всеволожским в его квартире и обсуждали какие то нужды декорационной части, как вдруг дежурный чиновник подал ему большой конверт с красной сургучной печатью. Директор извинился, вскрыл конверт, прочел бумагу и не смог скрыть своего удивления. Обращаясь ко мне, он покачал головой и сообщил:

— Что это бедному Владимиру Петровичу так не везет? За что такая немилость? Вот министр уведомляет меня, что он решил уволить Бегичева, упразднить должность управляющего московскими театрами, а на должность управляющего конторой назначить Павла Михайловича Пчельникова. Все это так для меня неожиданно, так неприятно; меня не спросясь, увольняют Бегичева. Жаль, очень жаль полезного человека!

Я взвесил всю тяжесть этого неожиданного и незаслуженного удара и, выйдя от директора под очень неприятным впечатлением, отправился на почту к дал срочную телеграмму в Москву, решив заранее частным образом предупредить обо всем несчастного Владимира Петровича. Следствием моей телеграммы было то, что Бегичев успел подать в отставку до получения им оффициального извещения об его увольнении.

Почему был отрешен от службы Бегичев, для многих в то время осталось тайной, но я склонен предположить, что виною всего этого была одна загадочная и памятная история. Я уже где то упоминал, что в Москве в то время была известная гостиница «Россия», хозяином которой являлся француз Гашедуа. В. П. Бегичев был довольно близок с женою Гашедуа, через посредство которой обделывал какие то свои денежные дела. Незадолго до отставки Бегичева в Москву приехала Сара Бернар. На спектакли с ее участием был объявлен абонемент. Кстати сказать, знаменитая французская актриса не пользовалась почти никаким успехом — театр пустовал. Однажды, когда должен был итти спектакль «Дамы с камелиями», Сара Бернар, приехав в театр и начав пьесу, почувствовала себя плохо, у ней пошла горлом кровь — она была тогда ужасающе худа и производила впечатление совершенно больного человека — и представление пришлось оборвать на первом же акте. Надо было возвращать публике деньги и вот тут то и случилось непонятное явление — денег не оказалось в дирекции. В. П. Бегичев несколько дней очень волновался, пока откуда то не появились необходимые суммы для расплаты с публикой. Слухи обо всей этой истории не замедлили распространиться по Москве и конечно дошли и до Петербурга.

Утверждать ничего не смею, но думаю, что, быть может, то, что не было известно недавно вступившему в должность Всеволожскому, могло быть известно министру двора, или еще кому нибудь стоявшему выше.